Звезды сделаны из нас

Звезды сделаны из нас

Глава 1. Глеб

Первая истина буддизма гласит, что все проявления жизни, от рождения до самой смерти — это череда бесконечных страданий.

Вторая истина раскрывает причину страданий — это ожидания, надежды, мечты…

Третья истина утверждает, что избавиться от страданий возможно лишь посредством избавления от желаний.

А вот уже путь преодоления этих желаний — это четвертая истина.

Было бы здорово, если бы придумали ещё и путь преодоления нежеланий. Потому, что их у меня всегда намного больше. На первый взгляд может показаться, что нежелание есть желание чего-то другого, но на самом деле, это не так.

Ведь если я не хочу в одиннадцатый раз тащиться в школу на первое сентября, делая вид, будто безумно рад снова впрячься в эту каждодневную тягомотину, то это вовсе не значит, что у меня есть желание подольше поспать или побездельничать. Я просто не желаю идти в школу, и это, между прочим, доставляет не меньше страданий, чем нереализованные желания.

Всё та же мажорная нота ликования и праздника. Всё те же лица.

Лето пронеслось, словно его и не было.

В длинный список нежеланий можно было бы добавить и обязанность нести смешливую конопатую первоклашку с колокольчиком. Но меня особо никто не спрашивал. Просто Жанна Ильинична позвонила и поставила перед фактом. Типа: я высокий и ответственный. Последнее означало, что я буду ходить на все репетиции прохода, сколько бы их ни было. И я действительно ходил, потому что я, и правда, ответственный. А ещё сговорчивый и безотказный.

Мама сказала, что я должен гордиться, что меня выбрали для столь важной миссии и мне приятно, что она этому рада, но на этом всё. Потому что я прекрасно знаю, как будет дальше. Проход с первоклассницей на плече — лучшего повода начать учебный год с глума для всей параллели и не придумаешь.

Не нужно обладать третьим глазом, чтобы представить десятки последующих за этим мемов:

«Явление чудотворного колокольца», «Посвящение в святые неугодники», «Преображение Святоши перед лицом народа», но большинство из них будут, конечно, не столь затейливыми и ироничными, а откровенно похабными и тупыми.

Ничего, разумеется, нового, и всё же не сильно заманчивая перспектива.

— Ой, Святоша, привет! А ты чего с букетом, а не с венком?

Оборачиваться смысла нет. У Румянцевой такой тягучий и прокуренный голос, что ошибиться невозможно.

— Чё за игнор, Филатов? — она резко дёргает сзади за рюкзак, отчего, оступившись, я шагаю в лужу и фонтан крошечных брызг оседает на идеально выглаженных штанинах чёрных брюк. Засохнут — останутся пятна. Мама расстроится.

Но с Румянцевой лучше вообще не связываться, чем больше ей отвечаешь, тем сильнее она липнет. Поэтому просто смотрю вперёд и считаю оставшиеся до конца дорожки фонари.

Ночью прошёл дождь, но ясное утреннее солнце уже вовсю сверкает на влажной листве деревьев и обещает хороший, всё ещё по-летнему тёплый день.

— Ты чего там молишься? — Румянцева пристраивается рядом и хватает меня под руку.

Из яркой длинноволосой блондинки за лето она превратилась в короткостриженую брюнетку. С волосами ей было лучше, а чёрный цвет придал симпатичному, но жёсткому личику остроты, и она стала похожа на встрепенувшуюся галку.

— Новый образ? — я делаю вид, что мне нравятся произошедшие с ней перемены и одобрительно киваю.

— Постриг приняла, — хихикает она. — Одобряешь?

— Постриг предполагает целомудрие, так что у тебя просто стрижка.

И кто меня только тянет за язык?

— Целомудрие? — хохочет она на всю улицу. — А это как? Научишь?

Теперь уж точно лучше промолчать. Я сам дал ей повод и приготовился расплачиваться по полной.

— Это та болезнь, которая у тебя? А, нет, твоя вроде называется импотенция.

На моё счастье на боковой аллее появляются две её подружки и активно машут руками. Румянцева притормаживает, чтобы их подождать, а я прибавляю шаг.

Бледно-голубое небо дышит свободой и я никак не могу понять, как можно избавиться от страданий, лишившись надежд?

Моя же мама, напротив, считает, что страдать хорошо и даже полезно, и что через страдание человек очищает душу и освобождается от грехов.

Но мне совсем не хочется страдать. Никак. Ни по христиански, ни по буддистски.

Раньше, пока не заварилась вся эта история с Мишкой, никто у нас в семье не страдал и всё было в порядке, но в девятом классе он связался с нариками и пошло-поехало.

Мне тогда было восемь. И в начале я и понимать-то не понимал, что происходит.

Мишка просто вдруг стал пропадать из дома, ссориться с мамой, а когда её не было, приводил домой странных людей и запрещал ей об этом рассказывать.

Мама много плакала из-за него, особенно, когда в первый раз арестовали за магазинную кражу. Но тогда ему просто выписали штраф и возмещение убытков. Деньгами помог папа и всё на какое-то время замялось. А через полгода брат исчез. Не так как раньше — поболтается у друзей пару дней, а по-настоящему: проходили неделя за неделей, его не было. В полиции приняли мамино заявление, но поскольку Миша частенько тусовался с наркоманами, то и искать его никто не искал.

Мама то его хоронила, то вдруг видела среди толпы прохожих, то получала таинственные знаки, что он вернётся со дня на день.

В те времена у меня и в мыслях не было поставить слова матери под сомнение. Раз она утверждала, что Мишка являлся ей во сне, значит так оно и было.

Потом соседка Зина отвела маму в церковь, и там ей рассказали, как нужно правильно молиться, чтобы сын нашёлся. Мама молилась, молилась и через год нам позвонили из Липецкого отделения полиции и сообщили, что нашли Мишку в каком-то притоне. К тому времени ему уже исполнилось восемнадцать, и он был конченым наркоманом. Так что маме опять пришлось привлечь отца, и Мишку поместили в реабилитационный центр. Вышел он оттуда, пожил немного с нами и снова сорвался. Украл у матери золотой браслет и свалил. Вот так с того времени и пошло.

Мишка пропадал, его искали, находили, лечили, возвращали домой, а через некоторое время он снова пускался в бега. Только после второго такого раза отец объявил, что Мишка совершеннолетний и давать деньги на его лечение он не обязан. А мама работала в детском садике и зарплата у неё была совсем небольшая. Поэтому вся наша жизнь свелась к откладыванию денег на больницу для Миши.

Постепенно мама полностью ушла с головой в церковь и стала очень религиозной. Она считала, что кроме бога Мише никто не поможет, молилась без устали и приучала к этому меня. Ведь если молиться вдвоем, то вероятность того, что бог нас услышит, увеличивается вдвое, а значит он быстрее поможет Мишке.

В пятом классе я впервые понял, что одноклассники считают маму сумасшедшей. Об этом прямым текстом заявил Гоша Титов, когда нам на истории рассказывали про фанатиков старообрядцев, которые так сильно верили в бога, что сжигали себя. Было очень сложно представить, что человек может захотеть добровольно себя поджечь. Поднялось шумное обсуждение, и учительница, чтобы прекратить бедлам, коротко пояснила:

— Считайте, что они были сумасшедшими.

— Как мама Филатова? — выкрикнул Гоша и все засмеялись.

Учительница сделала ему замечание, а я так растерялся, что не сразу понял, что он имеет в виду. Но потом понял и подрался с ним на перемене, потому что он отказывался брать свои слова назад.

Однако так уж вышло, что Гошина старшая сестра училась уже в восьмом классе и на следующий день парни из её класса, заловив меня, предупредили, что если я ещё раз посмею тронуть Гошу, то они утопят в унитазе. А после наперебой стали твердить, что моя мама сумасшедшая, и что я просто должен это признать. Они дразнили, но я повёлся, и, не выдержав, сам набросился на них с кулаками.

Быть может, не случись этого тогда, в дальнейшем всё сложилось бы совершенно иначе.

Репутацию чудака заработать очень легко, особенно в школе, достаточно кому-то сильному и влиятельному объявить об этом всем остальным. И те парни из класса Гошиной сестры не преминули это сделать, наградив меня ярлыком «мамкиного сына», чуть позже сменившегося на прозвище Святоша, но уже немного по другим причинам.

Линейка на стадионе перед школой вопреки ожиданиям проходит на удивление спокойно. Девчонка с колокольчиком у меня на плече, такая хорошенькая и улыбчивая, что все смотрят только на неё, и я прикрываюсь ей как щитом. Даже когда она заканчивает оглушительно звонить прямо над ухом, не опускаю её на землю перед школой, как это делал на репетициях, а несу до самого крыльца.

После отправляюсь прямиком в класс русского языка и литературы, занимаю своё коронное место на последней парте возле окна и достаю телефон. Я свою миссию выполнил, теперь имею полное право восстановить нервные клетки парой новых треков, чьи релизы слили в сеть двадцать минут назад.

У беспроводных наушников есть одно очевидное преимущество. Если сидеть, подперев голову ладонью, то наушник в одном ухе заметить невозможно. А поскольку первый урок первого сентября — это бессмысленная болтовня классной о каких-то общих воспитательных вещах, нет никакой необходимости прислушиваться, и можно спокойно добить рерайт статьи о пешем туризме, за который, вместе с двумя другими статьями, мне должны заплатить две с половиной штуки.

Вообще, учусь я хорошо. И сижу на последней парте только в качестве протеста против стереотипов, ну ещё и потому, что терпеть не могу, когда что-то происходит у меня за спиной.

Класс быстро заполняется. Я мельком оглядываю входящих одного за другим. Всё-таки каждый немного изменился. Кто-то стал выше, кто-то постригся, кто-то оброс, Дербенёва отрастила грудь, Ляпин покрылся прыщами, тот самый Гоша Титов отрастил бороду, а его бессменный кореш — дуболом Журкин ещё сильнее раскачался.

Все те же, но немного не те.

Я с ужасом ловлю себя на мысли, что как будто даже немного рад их всех видеть. Нелепая, малодушная мысль. Отгоняю её побыстрей подальше, в очередной раз наступать на те же грабли я не намерен. Всякий раз, когда мне начинает казаться, будто между мной и всеми этими людьми нет никакой пропасти отчуждения и взаимного неприятия, обязательно происходит что-нибудь нехорошее.

— Здоров! — больно шлёпнув по спине, Гальский по-наглому занимает место рядом.

Мне без разницы с кем сидеть. Гальского в классе тоже не любят, но это вовсе не повод дружить с ним. Я не из тех, кто сбивается в стаи. Я сам по себе. Да и Гальский мне нравится, не больше прочих. Но в прошлом году я как-то по глупости помог ему с контрольной по физике, и с того раза он возомнил, будто мы друзья.

— Слышь, Глеб, — он наклоняется к моему уху и меня обдаёт запахом банановой жвачки. — А ты уже знаешь, что Макаров умер?

— Как умер? — информация плохо укладывается в голове, потому, что я совсем недавно видел Макарова живым и здоровым.

— Жанна, наверное, сейчас про это объявит, — Гальский очень доволен тем, что принёс мне новость первым.

— Что же с ним случилось?

Макаров был моим самым заклятым врагом. Я его ненавидел, но сейчас был действительно обеспокоен. В нашем возрасте люди не умирают просто так.

— На мотике расфигачился, — охотно выкладывает Гальский. — Он и Алиска. Укурились и на встречку выехали.

Лицо Гальского широкое и жирное, а нос, рот и глаза маленькие. Он вечно напоминает мне рожицу эмодзи. В этот раз ту, что с многозначительным взглядом.

— Оба насмерть.

— Ясно.

Радоваться чьему-то горю, а тем более смерти — грешно. И хотя я неверующий, мне немного стыдно за накатившее чувство облегчения от того, что отныне я избавлен от ежедневного террора и измывательств Макарова. Но Алиску по-настоящему жалко. Алиска была «ашкой». И начала встречаться с Макаровым в конце десятого класса. Макаров считался у нас в школе крутым и Алиска явно на это повелась, потому что раньше она была вполне адекватной и с ней иногда можно было даже нормально поболтать.

— Бог всё видит, да? — Гальский не подстёбывает, а смотрит заискивающе. Ему хочется наладить со мной контакт. Вот и выдаёт этот бред, в надежде на одобрение.

Я неопределённо пожимаю плечами. Пусть думает, что хочет.

Я уже давно научился избегать подобные разговоры и не озвучивать то, что думаю на самом деле. С Румянцевой только утром вышел прокол, но это оттого, что за лето я немного расслабился.

Приходит Жанна Игоревна, наша классная и, как и предполагал Гальский, начинает урок с известия о Макарове и Стрельниковой. Всё охают, ахают, ужасаются. Жанна сообщает, что похороны уже состоялись, но если мы соберемся всем классом съездить к ним на могилы, будет очень здорово. И что нужно обязательно организовать вечер их памяти. Начинаются обсуждения, где и как это всё проводить. Класс гудит, известие ошеломило всех.

Потом, кое-как справившись со всеобщим возбуждением, Жанна читает короткую лекцию о вреде наркотиков. Но её никто не слушает. Все вспоминают, когда видели Макарова в последний раз, и что он им говорил.

Рерайт статьи не идёт, я тоже никак не могу сосредоточиться.

Макаров был ужасным человеком, стоило это честно признать, но мне было бы гораздо проще принять его смерть, если бы я убил его собственными руками.

Конечно, опираться на понятие кармы проще, это почти как признать, что «Бог всё видит». Плохие поступки влекут за собой соответствующие последствия. Но выходило так, будто в этом вопросе я перевесил решение своих проблем на карму или на бога, а мне такое не нравилось. Именно на это уповала моя мама, а я был с ней в корне не согласен.

Весь день все только и обсуждают случившееся с Макаровым. Так что к концу занятий от этой темы меня уже порядком тошнит, но это всё же лучше, чем если бы они прикалывались по поводу моего выхода на линейке.

На первом этаже в школе поставили два портрета в траурной рамке. Саши Макарова и Алисы Стрельниковой. И все цветы, которые учащиеся принесли на первое сентября, перекочевали на стол, где были выставлены эти фотографии.

Перед тем, как уйти из школы, я задерживаюсь возле них.

«Пути господни неисповедимы», — сказала бы мама. А я считаю, что Макаров просто дебил и сам во всем виноват, также, как и Мишка, только брат, если бы захотел, мог бы ещё спастись, а Макаров уже не спасётся.

Глава 2. Нелли

Яркое, почти летнее солнце заглядывает в окно, скользит по зеркалу и настойчиво светит в глаза, вызывая слезы и желание чихнуть. В воздухе витают ароматы духов и ванильной выпечки, за стенкой в сто двадцать пятый раз звучит тупая песенка из старого мультфильма и раздаются вопли мелкого племянника.

Мама фальшиво подпевает навязчивой мелодии, размахивает расческой, как микрофоном, забавно пританцовывает и громко хохочет, изображая веселье, и я предпочитаю на нее не смотреть. Начало учебного года. Так себе праздник.

Волнение дрожью проходится по телу, клубком сворачивается где-то в районе желудка и давит. Мне не хочется в школу, но от нее не спастись, даже если вцепиться в полу маминого халата и умолять.

— Вот так. А теперь финальный штрих! — В отражении возникает пышный капроновый бант, усеянный стразами. Обреченно наблюдаю, как мамины пальцы, украшенные кричащим маникюром и дешевыми кольцами, проворно вплетают его в тонкую светлую косичку. — Готово. Полюбуйся, какая красивая, правильная девочка!..

Хоть я и решила последовать ее совету и измениться, но энтузиазма все равно разделить не могу: блузка, форменная юбка, минимум косметики любого вгонят в депрессию. Скучная среднестатистическая серость в полный рост. Сущность, которую в обычных обстоятельствах я тщательно скрываю и оберегаю.

Мама ловит мой скептический взгляд и, мечтательно закатив глаза, опережает любые возражения:

— Не волнуйся! Вот увидишь: ребята тоже стали другими. В вашем возрасте время течет по-иному! За лето появились новые интересы, да и ты начинаешь учебный год с чистого листа. Старые обиды покажутся вам сущей глупостью, о них никто и вспоминать не захочет...

— Ну, допустим... — бурчу под нос, сдирая с ногтя черный лак. Вдруг она права, кто знает? И нежный блонд, отсутствие макияжа и доброжелательная улыбка чудесным образом превратят меня в красу и гордость школы, избавив одноклассников от желания бросаться бумажками и всячески доставать. В конце концов, удалась же такая метаморфоза Людочке Орловой, в пятом классе внезапно превратившейся из тихой простушки в самую красивую девчонку в параллели.

Дверь бесцеремонно распахивается, в проеме показывается взлохмаченная голова старшей сестрицы, ее идеальные нарисованные брови ползут вверх:

— Мам, ты просто волшебница. Нелька, отлично выглядишь! Похожа на человека.

— Спасибо, Алиночка! — сияет мама, собирая в футляр расчески, ножницы и средства для укладки.

— Всего лишь похожа?.. — не успеваю как следует обстебать сомнительный комплимент: с жалобным стуком на пол летят коллекционные Барби, восстановленные мною с иезуитским мастерством и готовые к отправке покупателям. Вездесущий племянник Борис — порождение хаоса десяти месяцев от роду — давно облюбовал мои стеллажи в качестве объекта вандализма и при любой возможности со скоростью молнии прорывается к ним.

Мама и Алина виновато переглядываются и бросаются устранять беспорядок — отбирают у орущего Бореньки растерзанную куклу Киру, кое-как усаживают ее обратно на полку и пытаются привести в божеский вид.

— Выйдите. Все! — прошу как можно мягче, но получается все равно грозно. Я содержу свой восьмиметровый мирок в идеальном порядке и вторжений в него не переношу.

Убеждена: все наши беды от бардака. Стоит хоть раз пропустить уборку, и он полезет из всех углов и щелей, накроет с головой и окончательно поглотит, лишив способности ясно мыслить.

Изо дня в день методично сметаю несуществующую пыль, полирую поверхности, протираю зеркало. Только этот ритуал помогает выжить в тесной квартире, заполненной разноцветными шмотками, китайскими сувенирами, бижутерией, детскими игрушками, запахами сладкого фруктового парфюма, подгоревшего молока, выкуренных тайком сигарет, воплями Бореньки и нескончаемой болтовней моих дражайших родственниц.

Мама и Алина похожи как две капли воды, наступают на одни и те же грабли и понимают друг друга без слов: в девятнадцать мама родила Алину, в том же возрасте у Алины появился Борис, обе принципиально не привязывали к себе отцов своих детей и, в отличие от меня, нисколько не переживают из-за слухов, курсирующих по городу.

А вот я была бы совсем не против знакомства с папашей: есть подозрение, что инопланетная странная внешность и тараканы, населяющие мою голову, достались по наследству именно от него.

Чертыхаясь, оцениваю повреждения Киры — платье придется шить заново. Займусь этим сразу после школы. Если останусь жива.