Доминион

— Что надо сказать? — напомнил Каллад.

— Спасибо, сэр! — крикнул Сэмми.

Его пальцы были уже мокры от сока — так глубоко он запустил их в податливую мякоть. Моряк рассмеялся и отсалютовал Сэмми:

— Сними всю кожуру, парень, и разбери апельсин на дольки. Ты такого никогда не пробовал.

— С этим я спорить не стану, — буркнул начальник порта, криво улыбаясь, — но дерьма я тоже не едал, и хотя мухи жрут его за милую душу, это еще не значит, что навоз большой деликатес, если вы меня понимаете.

А Сэмми уже постанывал от удовольствия, набивая рот дольками апельсина и слизывая с пальцев сок.

— Хорошо, — пробубнил он, энергично жуя. — Вкусно.

— Я же говорил! — развеселился матрос.

— Верю тебе на слово, сынок, — с сомнением бросил начальник. — Но мне дайте лучше сладкий овсяный пирожок, сочащийся медом, и кружечку подогретого эля с горчинкой — и не найдете человека счастливей.

— Правда вкусно, — повторил Сэмми, засовывая еще две дольки в и без того уже полный рот.

Каллад благодарно кивнул моряку и начальнику порта. Приятно видеть снова приходящие в Рейкспорт корабли. Даже пара недель без них превратила доки в город призраков. Корабли же обещали возврат хоть к какому-то подобию обычного состояния, а люди в этом нуждались. Несколько экзотических фруктов погоды, конечно, не сделают, но с моральным состоянием они способны сотворить чудо. Капитан этого корабля — хитрец, поскольку понимает, что роскошь порой ценится выше предметов первой необходимости, которых скоро станет вдоволь.

Сэмми Крауз, например, запомнит этот первый в своей жизни апельсин. Трудно представить, что нечто простейшее, вроде кусочка фрукта, сделало сегодняшний день необыкновенным для этого мальчика, но ведь так оно и есть. Удивительный день продержит его на плаву в десять раз дольше, чем продержала бы миска каши. Все дело в надежде.

Конечно, корабли привезут не только продовольствие, они привезут матросов, а матросы — деньги и здоровую тягу к похоти, удовлетворить которую местные заведения сочтут за счастье. После долгого плавания моряк и его монеты расстаются легко, а в Рейкспорте предостаточно местечек, где могут выполнить любое мыслимое желание матроса на берегу. Это взаимно-паразитические взаимоотношения — моряки приходят в кабаки, отягощенные накопленным разочарованием, нуждаясь в девочках, выпивке и азартных играх, чтобы выбросить на ветер свои кровью и потом заработанные деньги, а городу в не меньшей мере нужны матросы с их пьяными желаниями.

Сэмми облизывал губы и пальцы всю дорогу до собора сигмаритов. Ведущие на храмовую землю ворота стояли закрытыми, и это отчего-то встревожило Каллада больше, чем очереди за бесплатной пищей и ростовщики. Двери к Сигмару должны быть открыты всегда, так, по крайней мере, полагалось. Дварф принялся стучать в покоробленную железную створку и колотил до тех пор, пока на зов не явился алтарник.

— Кажется, мир изменился к худшему, — сказал Каллад. — Когда Дом Сигмара запирается изнутри, точно тюрьма на закате, дела явно находятся в плачевном состоянии.

— Воистину, — спокойно ответил молодой служитель, — мир изменился, господин дварф. Такова его природа Неизменность — это застой. А застой — смерть. Перемены — единственный способ выжить. Ну, чем мы можем помочь вам?

— Мы пришли отдать долг уважения жрецу, павшему, защищая этот город.

Молодой человек задумчиво кивнул:

— Рад буду проводить того, кто представляет народ дварфов, к месту упокоения верховного теогониста Вильгельма Третьего. Твой визит делает нам честь. Однако, возможно, будет лучше, если твой спутник подождет снаружи. Едва ли малышу интересна могила старика.

— Да, но, возможно, будет лучше, если паренек тоже поблагодарит этого человека. В конце концов, именно ради таких мальчишек, как Сэмми, ваш жрец и отдал свою жизнь, разве не так?

— Воистину, — с легким кивком согласился молодой служка. — Что ж, добро пожаловать вам обоим. Нужно ли вам что-нибудь еще?

— Не думаю, приятель.

— Тогда прошу, следуйте за мной.

Алтарник открыл ворота и через тщательно ухоженный розарий провел их к уединенной, находящейся в отдалении могиле, где тень плакучей ивы гладила простое каменное надгробие святого человека. Отсюда виднелись вторые ворота, поменьше, которые выходили на улицу. Дварф и мальчик остановились под свисающими ветками ивы. Могила оказалась всего лишь скромной плитой, уже поросшей лишайником там, куда падала тень дерева. Возле надгробия рос куст белых роз, шипы царапали вырубленные в камне слова молитвы.

Алтарник отступил на шаг, но не ушел.

Каллад шепотом помолился Гримне, а потом опустился на колени возле могилы верховного теогониста и прижал к земле маленький металлический диск с отчеканенной на нем защитной руной благословения, оберегающей от злых духов. Диск был реликвией из его дома, Карак Садры. Каким подходящим казалось сейчас это имя: «Скорбный Камень». Его отец, Келлус, сам вырезал руну еще до перехода из крепости недалеко от ущелья Удар Топора в Грюнберг и отдал диск Калладу. Талисман сохранил дварфу жизнь во время резни в городе. Возможно, он чем-нибудь поможет и духу почившего жреца.

— Что это? — полюбопытствовал Сэмми.

— Подарок отца. Амулет, защищающий его владельца от зла.

Молодой служитель одобрительно кивнул.

— Полезная вещица, — тихо произнес он, осеняя сердце знаком Сигмара.

— На этой стене собора девяносто семь окон, — неожиданно заявил Сэмми. — Я их сосчитал. Девяносто семь, и только в одно кто-то смотрит.

Каллад вздрогнул от нелогичного заключения, но проследил за поднятой рукой мальчика. В одном из расположенных почти на самом верху окон маячило бледное лицо. Сэмми не ошибся: все остальные окна пустовали. Заинтригованный, Каллад переместился так, чтобы солнце не отражалось от стекол. Наблюдающий не отпрянул от окна, несмотря на то что, несомненно, осознавал, что замечен. Напротив, он изучал дварфа не менее внимательно, чем тот — его.

Каллад повернулся к алтарнику:

— Кто это?

Молодой человек поднял взгляд.

— Вор, — с очевидным отвращением ответил он.

— Вор?

— Феликс Манн, весьма неприятный человек, по моему мнению.

— Да? И все же он пребывает внутри собора Сигмара, когда ворота заперты? Должен сказать, я нахожу это интересным, с учетом того, как трудно обычному человеку засвидетельствовать почтение вашему богу.

— Его присутствие здесь… терпят, — нехотя процедил молодой служитель.

— Невольно задумаешься, гость этот человек или пленник, — сказал дварф.

На это молодой служитель не ответил — по крайней мере, словами. Взгляд его сам собой уперся в надгробие. Люди, которые что-то скрывают, обычно выдают секреты глупейшими поступками. Вор не был пленником — точнее, не в обычном смысле этого слова, хотя четыре стены собора и стали его темницей. Существовало лишь одно разумное объяснение, отчего жрецы предложили вору покровительство храма: у него имелись друзья.

— Заповеди нашего бога требуют, чтобы мы заботились о слабых и нуждающихся и защищали тех, кто не может защитить себя. Без нас этот вор погиб бы. Он не может позаботиться о себе. На улице он не протянул бы и недели.

Каллад не купился на объяснения служителя. Множество других людей голодали и едва держались, потеряв во время осады дома, родных и надежду когда-нибудь вернуться к нормальной жизни. Бесплатная похлебка и молитвы за сломленные души — совсем не то же самое, что предоставление убежища Феликсу Манну.

— Как и тысячи прочих. Им тоже не выжить, так отчего же Манн такой особенный?

— Воровское проклятие, — махнул рукой алтарник, а увидев, что дварф не понял, пояснил: — У него нет рук.

Это уже имело смысл: суровые наказания за мелкие преступления не редкость. Следует признать, что это, конечно, варварство, и отрубание обеих рук — дело неслыханное, но и теперь не стало понятнее, почему сигмариты проявили интерес к вору, а не отдали его в богадельню или не обрекли на нищенскую суму. В городе было полно калек и попрошаек, клянчащих на улицах куски хлеба и гроши. Нищие сидели повсюду, каждый со своей историей, одна другой жалостнее. То, что жрецы Сигмара выделили из толпы именно этого человека, означало, что он чем-то примечателен. Он сделал что-то, чтобы заслужить их милосердие, — и дело тут не просто в увечье.

— Не из-за рук он особенный, жрец, и мы с тобой это отлично понимаем. Почему вы не отошлете его в богадельню?

— Он очень страдает из-за своего увечья… Скажем так, кое-кто считает, что он был искалечен на службе Храму, поэтому мы несем груз вины, что, естественно, нелепо.

— Вор потерял руки, служа Сигмару? Ты серьезно?

— Вовсе нет, — заверил его жрец.

Словно почувствовав, что он стал темой разговора, человек, наконец, отошел от окна.

Несколько минут спустя огромные, окованные железными полосами двери распахнулись, и из храма, пошатываясь и задыхаясь после бега по необъятному собору, вылетел Феликс Манн. Выглядел он не слишком здорово. Ввалившиеся щеки и глазницы казались дырами в воске, острый нос едва не прорывал кожу. Он был худ, словно балансировал на грани истощения. Вид этого несчастного вызывал потрясение. Перед дварфом стояли останки Феликса Манна. Его даже трудно было назвать человеком.

Вор сделал нетвердый шаг и униженно бухнулся на землю у ног Каллада, выставив перед собой перебинтованные культи. Калладу показалось, что страшные обрубки, призраки рук, умоляюще стиснуты.

— Избавь меня от моей проклятой судьбы, дварф! Прошу, не медли! Размозжи мне череп. Снеси мне голову с плеч. Перережь глотку, вспори брюхо, сделай хоть что-нибудь, чтобы положить конец всему, пожалуйста. Я… я больше не хочу жить так. Не хочу быть пленником, получать пищу из чужих рук, лакать воду, точно зверь, и благодарить за свое увечье бога, который ни черта не сделал для меня, а лишь позаботился о том, чтобы меня превратили в калеку. Пожалей меня, дварф. Заверши то, что начал вампир. Сделай это для меня. Сделай!

— Ты здесь не пленник. Отнюдь не пленник, — холодно сказал служитель. — Мы приняли тебя, мы тебя кормим и заботимся о тебе. А могли бы просто бросить нищенствовать в канаве, как обычного преступника. Ты волен покинуть храм в любое время. Вспоминай об этом, прежде чем называть нас тюремщиками.

— Я не свободен. Иначе меня не сторожили бы по ночам.

— Мы не хотим, чтобы ты причинил себе вред. Тебя охраняют, потому что мы печалимся о твоем… э-э… недуге. Мы лишь желаем помочь тебе.

Сэмми попятился, прячась за спину Каллада, да и служитель явно был недоволен бреднями вора.

— Встань, человек.

— Посмотри на меня. Я калека.

— Да, но это же не конец света. Я не из тех, кто судит о людях по их виду или имени, а не по их поступкам. Человек может свернуться в клубок и умереть или подняться и начать жить заново. Так что вставай.

— Будь ты проклят! — выдохнул Феликс Манн, но в его проклятии не было силы. Он плюнул в сторону алтарника и обмяк, скорчившись, как побитая собака.

— Я уже проклят, — спокойно ответил Каллад. — Я Каллад Страж Бури, последний дварф Карак Садры. Вампиры уничтожили мой народ.

— Тогда ты понимаешь, — безжизненно произнес Манн.

— Нет. Я потерпел поражение и поднялся. Теперь я охочусь за врагом и не узнаю отдыха, пока все до единого вампиры не будут стерты с лица Империи.

— Тогда ты воссоединишься со своим народом там, куда уходят ваши мертвые. Тебе не победить.

— Меня еще рано оплакивать.

Феликс Манн яростно затряс головой:

— До тебя что, еще не дошло? Ты уже мертв, просто не знаешь этого. Я видел демона, которого ты преследуешь. Он сделал со мной это. — Феликс вновь поднял культи отрубленных рук. — Это существо тебе не одолеть. Оно способно исчезнуть на ровном месте. Оно живет в тенях. Тебе его не победить, потому что ты его не увидишь. — В голосе вора зазвучали истерические нотки, слова начали наскакивать друг на друга, стремясь поскорее вырваться изо рта. — Его не одолеть. Оно не живое. Оно бессмертно. У него есть кольцо. Оно не может умереть. Оно не может умереть, дварф. Не может умереть. Ты это понимаешь? Ты выследишь его, но не убьешь. Отрубишь ему голову, а он вернется. Вырежешь сердце, а он вернется. Сожжешь — он поднимется из пепла. Он вернется и будет продолжать возвращаться. Ты это понимаешь? Понимаешь?

Демоны Манна не походили ни на одного вампира, о которых Калладу доводилось слышать: невидимые, непобедимые, они казались чем-то вымышленным, сказкой, чтобы пугать детишек. Однако в истершее вора, пусть и причудливой, ощущалось зерно правды. Что-то довело Манна до безумия. Нетрудно представить, что за никому не нужным злом — бойней в Грюнберге — стоял тот же самый монстр. И это делало историю Феликса Манна первой реальной подсказкой, найденной Калладом со времени его прибытия в Альтдорф, а значит, вор становился тем самым утраченным звеном, которое дварф так долго искал. Теперь нужно только оттащить его от края.

— Вздор, — фыркнул алтарник. — Ты несешь полную чушь. Из-за травмы, конечно. Сам верховный теогонист отдал свою жизнь, чтобы спасти нас от демонов, о которых ты бредишь. Угрозы больше нет.

Сейчас Каллад был на шаг ближе к врагу, погубившему его народ.

— Я понимаю, — произнес дварф, — что та тварь напугала тебя до полусмерти и что жрецы пожалели тебя. Но сказать могу лишь одно — этот путь ведет к безумию. Так жить нельзя.

— Не смейся надо мной, дварф! — крикнул Манн почти осмысленно. — Убей меня или оставь догнивать, ладно?

Каллад покачал головой:

— Нет, это не дело. Если ты хочешь снова начать жить, помоги мне убить эту мразь. Если нет, что ж, возможно, мне стоит раскроить тебе череп и положить конец твоим скорбям.

Феликс Манн вскинул свои культи.

— Что я могу сделать? — На этот раз он скорее спрашивал, чем жаловался на свою никчемность. — Что я могу сделать?

— Я могу помочь тебе, вор, если ты сам захочешь помочь себе. В кузнице я сумею выковать тебе новые руки. Они будут скорее латными перчатками, чем обычными руками, их придется прикреплять специальными ремнями к предплечьям. Изящества от них не жди, ни двигаться, ни хватать они не будут, но все-таки это лучше, чем ничего. Я не слишком искусный кузнец, но обещаю, что одной рукой ты сможешь взять чашку, а другая станет чем-то вроде крюка. Они вернут тебе жизнь. Ты сможешь есть сам и начать все заново. Остальное зависит от тебя.

Между человеком и дварфом повисла пауза.

— Почему?

— Потому что ты сражался с этим существом и выжил.

— Только потому что оно мне позволило.

— Это не важно. Ты и сам знаешь. Я верну тебе руки, а взамен попрошу рассказать мне все. Все, что ты помнишь о вампирах. Все. Хороший охотник должен знать свою жертву. Тогда добыча преподносит меньше сюрпризов и легче умирает.

— Они не остаются мертвыми, — мрачно произнес Феликс Манн.

— Этот останется, — пообещал Каллад. — Поверь мне, этот останется.

Глава 3

Глас из теней

В подземелье собора Сигмара, Альтдорф

Суровое зимнее солнцестояние, 2055

Когда кулак солдата обрушился на его лицо, Джон Скеллан лишь ухмыльнулся и сплюнул кровь. Он не чувствовал боли. Они могут избить его, сжечь, заклеймить, но им его не сломить. Они заковали его в серебряные кандалы, припекающие плоть, обугливающие ее, но это не имеет значения. Он неуязвим.

— И это все, солдат? — с издевкой спросил Скеллан.

Солдат ударил еще раз и еще, выбив из легких воздух. Голова Скеллана перекатывалась от толчков.

Сперва оскорбления, которым подвергали его те, кто взял вампира в плен, балансировали на грани нечеловеческих, но, по мере того, как дни сливались в недели, а недели — в месяцы, потребность захватчиков в страданиях узника постепенно таяла. Побои становились все скучнее. Им недоставало изощренности. Недоставало ненависти, делавшей пытки столь ужасными. Нет, они не были холодными или лишенными эмоций. Они были… доброкачественными. Скеллан черпал силы из уверенности, что враги играют с ним, измеряют пределы его выносливости. День за днем его свирепо колотили, но это лишь делало его крепче. Он жил. Его не смели убить, но жестокость побоев ничто не сдерживало. Дураком Скеллан не был. Если бы сигмариты желали его смерти, для этого у них была масса возможностей. Иллюзий он не питал. Он существует за счет милосердия жрецов. Нет, правда состоит в том, что они хотят, чтобы он жил.

А значит, он им нужен.

Несмотря на все оскорбления, несмотря на все эксперименты с пыточными инструментами, предназначенными для сокрушения его духа, им нужен был их «домашний» вампир.

А это давало ему силы противостоять им.

За решеткой клетки удобств было немного. На полу валялись грязная солома и гнилой камыш, защищающие от холода и сырости. Имелось у Скеллана и одеяло. Крысы составляли ему компанию — когда шел дождь и затоплял норы в подземных сточных трубах столицы, спасающиеся бегством грызуны выбирались из щелей в каменных стенах. Тех, кого удавалось поймать, Скеллан убивал и съедал. Это, конечно, не жизнь, но и в крысах бежит кровь, свежая кровь, и кровь возрождала его.

Солдат обошел пленника и обрушил свирепый удар на затылок Скеллана. Вампир растянулся на камышовой подстилке. Со скованными руками он просто не мог удержаться. Скеллан лежал на животе, и солдат отвесил ему основательный пинок по ребрам, да такой, что избиваемого подбросило над землей дюймов на шесть. Задыхаясь, Скеллан подтянул колени к груди. Острые соломинки вонзились в лицо.