…Март 1074 года. Через восточные ворота уходит караван. Дервиши с четками и без четок, стоя, сидя на корточках или на ковриках, на разные голоса напевно читают аяты Корана — да пребудет милость Аллаха с теми, кто уходит в далекий и всегда опасный путь. Вокруг них блестят в пыли серебряные монеты. Каждый из отъезжающих считает своим долгом бросить одну, несколько или горсть монет тем, кто вышел их провожать в это раннее утро. Свою долю получают нищие, бродяги и больные, ночующие за стенами города.

Большой караван уходит из Бухары. Сотни верблюдов и мулов с тюками — дар правителя Мавераннахра Малик-шаху. Несколько десятков племенных жеребцов, в которых превосходно знают толк сельджуки. И многочисленная конная охрана. Не обычный караван направляется в Исфахан. Богатые подарки должны быть доставлены юному наследнику сельджукского государства.

Омар, пришпорив своего вороного, подарок Шаме аль-Мулька, отъезжает в сторону и взбирается на небольшой холм. Затем, ласково потрепав по холке жеребца, отпускает поводья и поворачивается в сторону Бухары. «Прощай, — беззвучно произносит он. — Если пожелает Всевышний Аллах, то я хотел бы вернуться сюда». Хайяма нельзя было упрекнуть в излишней чувствительности, но быть ответственным за свои поступки даже в мелочах — это не сентиментальность.

Не по своей воле покидает Омар Мавераннахр. Он еще несколько мгновений смотрит на город, разом вспомнив лица тех, кто был здесь ему особенно дорог. Вдруг душа его похолодела. Словно чужая, мысль родилась, закружилась, зазвенела в нем, заглушая все остальное: «Ты уже никогда здесь не будешь! И ты никогда не будешь таким, каким был. И все эти годы в Мавераннахре будут постепенно гаснуть в 106 тумане времени, только порой всплывая в памяти чередой странных воспоминаний. Ты оставляешь здесь самого себя, а может быть, только часть себя… Нет, всего, целиком, того, каким ты был здесь и каким не был бы нигде в другом месте». Он неожиданно резко стегнул коня и быстрым галопом пустился догонять своих.

В караване Омар был обладателем верблюда и двух верблюдиц. «Хозяева пустыни» ему были подарены верховным судьей, который случайно или не случайно находился в это время в Бухаре. Верблюдицы навьючены личной поклажей Хайяма — книги, привезенные им из Нишапура, и те, которые ему удалось приобрести в Самарканде и Бухаре; различные записи, сделанные им самим, и переписанные опытными каллиграфами в нескольких экземплярах работы по математике; одежда, подаренная его богатыми друзьями или купленная им; инструменты для наблюдения за движением звезд и приборы для точного взвешивания; несколько дорогих ему вещей, оставшихся от отца, небольшой старый нишапурский ковер, сотканный матерью. Все это было тщательно упаковано самим Омаром.

На верблюде ехал слуга Омара Хайяма — Юсуф, молодой, крепкий и сметливый парень. Он должен был помогать хозяину, ухаживать за верблюдами и не спускать глаз с небольшого сундука, навьюченного на верблюда.

Накануне вечером, приехав из дворца Шаме аль-Мулька, Омар застал в своем доме Абу Тахира. «Ас-саляму алей-кум!» — сказал Хайям, чуть склонив голову, но судья нетерпеливым жестом попросил его сесть на ковер.

— Омар, — после небольшого молчания начал судья, — что тебе сказал хакан?

— Несколько обычных слов с пожеланиями счастливого пути. Повелитель не был расположен к беседе. А на прощание он подарил мне эту вещицу.

Судья мельком взглянул на редкое кольцо с массивным рубином: «Да, он не в духе. Ведь властители всегда предпочитают победы. Хотя он-то, как неглупый человек, должен понимать, что порой одно поражение учит гораздо большему, чем многочисленные победы».

— Омар, уже поздно, поэтому перейдем к делу. Нас в жизни всегда подстерегают неожиданности. Приятные, не очень приятные, а то и вовсе чудовищные, но тем не менее мы всегда должны благодарить за это великого Аллаха. Неожиданность — это лучший подарок Всевышнего человеку, ибо Он лучше знает наше предназначение на этом свете. То, что ты уезжаешь из Бухары, может быть, и к лучшему, хотя мне и не хотелось бы расставаться с тобой. Я хочу передать через тебя небольшой подарок человеку, который будет твоим покровителем. Он защитник ученых и один из мудрейших людей нашего времени. И в то же время он самый могущественный человек у Сельджукидов.

Омар кивнул. Он уже догадался, о ком идет речь.

— Да, ты прав, — продолжал судья. — Я говорю о великом человеке, визире Алп-Арслана и нынешнего султана — Абу Али Хасане ибн Али Туси, которого уже сейчас величают Низам аль-Мульком[10]. Я с ним знаком и видел его несколько месяцев назад.

Омар вновь кивнул. Он знал и это.

— И я говорил также о тебе. Он будет твоим покровителем. Хотя… — Тут судья замолчал. — Будь осторожен, Омар, но и оставайся смелым. Смелость нужна в битве и на охоте. Но особенная смелость необходима тогда, когда ищешь истину. Именно на этом пути легче всего попасть в капкан… Вот здесь, в сундуке, несколько редких книг, переписанных лучшими каллиграфами Самарканда. И здесь же письмо для него.

…Мерно идет караван. Притихли сонные всадники. Только иногда покрикивают друг на друга слуги. Нигде так спокойно и в то же время вдохновенно не думается, как в дороге. Поистине, дорога — лучшее лекарство для души. «Душа — это сосуд с чистой ключевой водой, — вспомнил Хайям слова отца. — Полон сосуд водой, и мудрый не прольет и капли в течение всей жизни. Необычна эта вода — в спокойной и неподвижной поверхности действительно мудрый всегда увидит истину». Незадолго до своей смерти Ибрахим несколько раз повторил эти слова сыну. Омар нечасто вспоминал эту фразу отца, но сегодня она не давала ему покоя.

Мы попали в сей мир, как в силок — воробей, Мы полны беспокойства, надежд и скорбей. В эту круглую клетку, где нету дверей, Мы попали с тобой не по воле своей.

Уже при отце Шаме аль-Мулька Тамгач-хане Ибрахиме начались нападения сельджукских султанов на Мавераннахр. В 1061 году Тамгач-хан даже отправил посольство в Багдад, чтобы пожаловаться халифу — слабеющему главе исламского мира — на действия сельджукского султана Алп-Арслана. К концу 60-х годов давление на Мавераннахр прекратилось, поскольку султан был занят на других границах своей империи. Более того, мирные отношения между Сельджукидами и Караханидами укрепились серией династических браков. Дочь Алп-Арслана была выдана замуж за Шаме аль-Мулька. В свою очередь, наследник сельджукского престола Малик-шах женился на дочери Тамгач-хана, Туркан-хатун, сыгравшей впоследствии значительную роль не только в жизни сельджукского государства, но и в жизни Омара Хайяма.

Тем не менее осенью 1072 года война возобновилась — Алп-Арслан начал новый поход на Мавераннахр, который, однако, ему дорого обошелся. Арабский историк Ибн аль-Асир следующим образом описал этот последний эпизод из жизни воинственного Алп-Арслана в своей хронике «АльКамил фи-т-Тарих»: «Султан Алп-Арслан — имя его Мухаммад, но зовут его обычно Алп-Арслан — отправился в Мавераннахр… Он построил через Джейхун мост и проходил через него в течение двадцати с лишним дней, войско его превышало двести тысяч всадников… Его приближенные привели к нему коменданта какой-то крепости, известного под именем Юсуф аль-Хорезми… Юсуф бросился к султану… и ударил его имевшимся при нем ножом в бок… Кто-то из фаррашей ударил Юсуфа по голове дубинкой и убил его, а тюрки разрубили его (на части).

Когда султан был ранен, то сказал: «Куда бы я ни направлялся, на какого бы врага ни шел, я не делал этого иначе как попросив помощи Аллаха себе в этом. А вчера, когда я взобрался на холм и от величия моей армии и множества моих войск подо мною задрожала земля, я сказал сам себе: «Я властелин мира, и никто не сможет пойти на меня». И Аллах сделал меня беспомощнее самых слабых тварей своих…» Алп-Арслан умер и был перевезен в Мерв, где похоронен рядом со своим отцом».

Где Бахрам отдыхал, осушая бокал, Там теперь обитают лиса и шакал. Видел ты, как охотник, расставив капканы, Сам, бедняга, в глубокую яму попал?

Далее историк записал: «Когда Алп-Арслан был ранен, он завещал султанство сыну своему Малик-шаху, который был вместе с ним, и приказал, чтобы войско присягнуло ему, и все присягнули. Заведовал этим делом Низам аль-Мульк. Поход был прекращен. Визирем Малик-шаха стал Низам аль-Мульк».

Новому султану исполнилось 17 лет. И конечно, в этих условиях влияние многоопытного Низам аль-Мулька в государстве резко возросло. Воспользовавшись молодостью нового султана, некоторые из его родственников стали открыто претендовать на верховную власть. Однако немногим более чем за полгода Низам аль-Мульк жестоко подавил все эти притязания. Осенью 1073 года, отвоевав Термез, Малик-шах двинулся на Самарканд, где в это время находился Шаме аль-Мульк. Последний стал просить мира, обратившись через Абу Тахира к великому визирю. Малик-шах согласился и вернулся в Исфахан. Низам аль-Мульк остро нуждался в это время в образованных и талантливых молодых людях, и, по-видимому, Абу Тахир на этой встрече рекомендовал ему Омара Хайяма.

…Ранняя весна — благодатное время для караванных путешествий. Солнце еще не так жестоко опаляет людей и животных. Воздух пропитан ароматом пробуждающейся природы, дышится легко и верится, что несчастья и болезни навсегда минуют тебя. Вдоволь зелени для животных, воды — для людей. И долгая дорога не кажется такой утомительной.

Когда до Исфахана остался один дневной переход, Омар вспомнил не раз им читанное описание города, составленное Насир-и Хосроу, побывавшим там за двадцать два года до него: «Исфахан лежит в долине, воздух и вода там замечательно хороши.

Город окружен высокой прочной стеной с воротами и бойницами. Наверху стена по всему протяжению снабжена зубцами. В городе есть ручьи проточной воды и красивые высокие здания. Посреди города стоит красивая большая соборная мечеть. Говорят, что длина стены — три с половиной фарсаха. Весь город находится в цветущем состоянии, развалин я там не видел нигде. Базаров там много: я видел базар менял, где торгуют двести менял. Каждый базар окружен стеной и воротами, точно так же окружены стенами с крепкими воротами и кварталы, и улицы.

Там были прекрасные караван-сараи и была улица, называемая улицей Вышивальщиков, где было пятьдесят хороших караван-сараев: в каждом из них жило много торговцев.

Тот караван, с которым ехали мы, вез тысячу триста харваров разного товара, но, когда мы приехали в этот город, наше прибытие осталось совершенно незаметным, ибо тесноты там нет, всюду достаточно помещений и прокормления.

Незадолго до нашего приезда там был страшный недород, но, когда мы приехали туда, там как раз снимали с полей ячмень. Полтора мена пшеничного хлеба отдавали за один полновесный дирхем, три мена ячменного хлеба тоже стоили один дирхем.

Во всех странах, где говорят по-персидски, я не видал города красивее, более населенного и более цветущего, чем Исфахан. Говорят, что пшеница, ячмень и другое зерно там может лежать в течение двадцати лет, не портясь. Многие утверждали, что раньше, когда вокруг города еще не было стены, воздух был еще лучше, чем теперь».

Равнина, на которой расположен Исфахан, окружена горами (кроме юго-востока, где она непосредственно примыкает к степи), отличается теплым климатом и обильным орошением. Почва требует удобрения, для чего в особых башнях собирался голубиный помет и, кроме того, утилизировались городские отбросы.

Центром города была так называемая Царская площадь, где находились дворец султана, главная мечеть и основные базары. Как и другие большие площади в персидских столицах, она была окружена рядом построек в два этажа, в нижних помещались лавки; перед зданиями росли деревья и протекал канал. Арабский историк Макдиси описывал соборную мечеть с круглыми колоннами и к юго-западу от нее — минарет высотой в семьдесят аршин. Причем это здание было построено из глины арабами из племени бену-те-пин и расширено при халифе Муктадире в X веке. При мечети впоследствии была библиотека, каталог которой составлял три тома.

В Исфахане изготовлялись шелковые и бумажные ткани, холсты и одежды, которые вывозились в различные страны Востока. Вообще ремесленная продукция была довольно высокого качества как в техническом, так и в художественном отношении. Это ковры, декоративная керамика, ювелирные изделия. Особенно ценились чеканка по металлу, яркие ткани, золотое и серебряное литье.

При Малик-шахе Исфахан стал одним из крупнейших городов Востока. Вряд ли Омар Хайям, въезжая весной 1074 года в Исфахан, догадывался, что его жизнь в течение более чем двадцати лет будет связана с этим городом, основанным еще Александром Македонским.

Где вы, друзья? Где вольный ваш припев? Еще вчера, за столик наш присев, Беспечные, вы бражничали с нами… И прилегли, от жизни охмелев!

История сельджукского государства — неотъемлемая и важная часть истории исламского мира, и прежде всего Мавераннахра и Ирана. Академик В. В. Бартольд писал, что «благодаря образованию сельджукской империи огузский или туркменский народ приобрел для мусульманского мира такое значение, какого не имел в Средние века ни один из турецких народов». Туркменская по происхождению династия сельджуков в лице своих султанов — «великих сельджуков» — Тогрул-бека, Алп-Арслана и Малик-шаха объединила под своей властью народы и страны, находившиеся на территории от Средней Азии до Сирии и Палестины. Это объединение сопровождалось значительными изменениями в социальной и политической жизни народов этого региона. Определяя значение сельджукского завоевания, Ф. Энгельс подчеркивал, что «особого рода землевладельческий феодализм ввели на Востоке только турки в завоеванных ими странах». Но стержнем такого «феодализма» являлась безусловная лояльность крупных землевладельцев по отношению к султану.

Развитие ленной системы, так называемого икта, закрепощение крестьянства, децентрализация государственного устройства — таковы значительные изменения, произошедшие при тюрках-сельджукидах, без учета которых трудно понять историю XI–XII столетий Ближнего и Среднего Востока.

Сельджукские вожди быстро установили контакт со знатными родами завоеванных территорий, особенно с той их частью, которая была связана с городской жизнью, имела недвижимое имущество в городах, принимала участие в караванной и базарной торговле и занимала важные чиновные посты в предыдущих государствах. Ничто так ярко не выражает политику сельджукских государей Алп-Арслана и Малик-шаха, как приглашение ими в качестве визиря Низам аль-Мулька. Взятый еще Тогрул-беком курс на союз с теми слоями феодальной знати, которые максимально были связаны с городской жизнью, практически и теоретически оформляется в целую систему знаменитым государственным деятелем. Низам аль-Мульк, своего рода Ришелье Сельджукидов, фигура настолько крупная, что его можно рассматривать как политическое знамя своего времени.

Хасан ибн Али принадлежал к благородному, но обедневшему роду из города Туса. Абу Али Хасан, отец Низам аль-Мулька, долгие годы служил у газневидского наместника Хорасана. Он был чиновником средней руки, и его жалованья едва хватало на расходы семьи. Ибн аль-Асир пишет: «Деньги и имущество, какие были у его отца, ушли, мать его умерла, когда он был еще грудным ребенком, и отец его, бывало, обходил со своим ребенком кормилиц, пока какая-нибудь из них не покормит его даром. Он вырос, изучил арабский язык, и [заложенная] в нем тайна Божия побудила его к высоким стремлениям и занятию науками. Он изучил фикх, стал превосходным [в нем] и знал много хадисов. Потом он начал заниматься султанскими делами, и судьба не переставала возвышать его, благоприятствуя ему как во время нахождения на месте, так и во время путешествия. Он ездил по городам Хорасана и вместе с одним из чиновников попал в Газну. Затем он стал находиться при Абу-Ал и ибн Шазане, управляющем делами в Балхе для Дауда, отца султана Алп-Арслана. При нем (ибн Шазане. — Ш. С., К. С.) положение его стало хорошим и обнаружились его способности и надежность, и он стал известен этим. Когда Абу-Али ибн Шазану пришла пора умирать, он рекомендовал его малику Алп-Арслану и сообщил о его положении. Тот поручил Низам аль-Мульку ведение своих дел. Потом он стал его визирем, а после смерти дяди своего Тогрул-бека он (Алп-Арслан. — Ш. С., К. С.) стал султаном. Он продолжал быть его визирем, так как в нем обнаружились большие способности и правильные мнения, которые доставили Алп-Арслану султанство. Когда умер Алп-Арслан, Низам аль-Мульк занялся делом сына его Малик-шаха…»

Низам аль-Мульк сыграл огромную роль в создании централизованного и разветвленного бюрократического аппарата сельджукской державы. Он был талантливым государственным деятелем и одаренным политиком. С его именем связано проведение ряда важных реформ, укрепивших экономическую, политическую и военную организацию сельджукской империи.

Курс, проводимый Низам аль-Мульком в течение почти тридцати лет — с 1064 по 1092 год, — можно определить так: во-первых, опираться на те круги и группы знати, которые не будут препятствовать созданию централизованного государства; во-вторых, держать постоянно наготове большое, дисциплинированное и хорошо вооруженное войско, с которым можно вести широкую завоевательную политику и поддерживать порядок внутри страны; в-третьих, всеми мерами бороться против сил, подрывающих политику создания централизованного государства, особенно против разветвленной исмаилитской организации, которые имели свои опорные пункты в Северном Иране; в-четвертых, всячески препятствовать переходу икта в наследственное владение, поскольку это ослабляло централизаторские тенденции власти.

Однако эта стратегия в конечном счете оказалась неадекватной ходу истории и сразу после смерти Низам аль-Мулька была отброшена.

Раздача земель воинам за службу (икта) началась еще в ходе первых завоеваний. Сельджукам и их военачальникам, не сразу порвавшим со своими кочевыми традициями, икта, как особая форма держания земли, пришлась очень по душе и потому еще, что она допускала возможность взимать налоги и повинности с крестьян, не переходя на оседлое состояние, не становясь оседлыми землевладельцами.

Однако именно Низам аль-Мульком была проведена реформа, положившая начало массовой раздаче воинам земельных наделов. Если раньше государство выплачивало им жалованье из казны, то теперь взамен этого стали раздавать икта.

Низам аль-Мульк написал трактат «Сиасет-наме», в котором изложил не только свое политическое кредо, но и фактическую политическую практику сельджукского государства, а также ряд административно-политических рецептов. В этом трактате есть специальная глава, озаглавленная «О мукта[11], о разузнавании, как они обращаются с народом»: «Мукта… пусть знают, что по отношению к народу им не приказано ничего, кроме как собирать добрым образом законную подать. Если кто из народа захочет отправиться ко двору, чтобы открыть свои обстоятельства, пусть тому не чинят помехи; любому, кто сделает иначе, пусть укоротят руки, пусть от него отберут икта и накажут, чтобы показать пример другим. Им следует знать, что царство и народ принадлежат султану».

Значимость этой проблемы для Низам аль-Мулька велика настолько, что в главе тридцать седьмой он вновь возвращается к ней, чтобы дать практический совет государю: «Если укажут на разруху и рассеяние населения в какой-либо округе и если можно думать, что сообщающие — злонамеренные люди, немедленно надо уполномочить одного из придворных таким образом, чтобы никому не приходило в голову, за каким делом его отправляют. Под каким-нибудь предлогом пусть он пробудет с месяц в той округе, посмотрит на дела города и деревни, процветание и разрушения, пусть выслушает всякого, — что говорят о мукта и амиле? — и доставит правильные сведения. Ведь чиновные люди будут приводить всяческие изменения и отговорки: у нас, мол, враги. Не следует их слушать!»

Внутриполитическая стратегия Низам аль-Мулька сыграла важную роль в подъеме не только сельского хозяйства сельджукской империи, но и всей ее экономики. Однако объективно рост экономической мощи крупных мукта должен был рано или поздно привести к усилению сепаратистских тенденций.

В сельджукском государстве непосредственным помощником и советчиком верховного султана был визирь, стоявший во главе всего бюрократического аппарата. «Благополучие и злополучие государя и его государства, — подчеркивает Низам аль-Мульк, — связано с визирем». Должность визиря фактически была наследственной. Султаны предпочитали иметь визирей из старинных родов, представители которых занимали эту должность из поколения в поколение.

Визирь считался полномочным заместителем султана в общении с вассальными правителями и иностранными государями. Особое политическое влияние Низам аль-Мулька во время правления Алп-Арслана и Малик-шаха объяснялось еще и тем, что он имел непосредственный доступ к султану практически в любое время.

Основной обязанностью визиря было управление громоздким чиновничьим аппаратом. В его ведении находился верховный орган центральной власти, называвшийся «диван-и ала». Последний был разветвлен на отделы и состоял из ряда официальных учреждений. О них еще пойдет речь впереди.

Своих визирей имели также наследники сельджукского трона, их матери, обычно старшие жены султанов, царского происхождения вассальные правители, а также придворные, принадлежавшие к сельджукидской фамилии. Жены сельджукидских правителей обычно носили титулы «хатун», «туркан-хатун» или «теркен-хатун», играли заметную роль в дворцовой жизни и подчас активно вмешивались в дела государственного управления. У них были свои дворцы, земельные владения, диваны, чиновники и крупные военные отряды. Нередко жены фактически соперничали по своему влиянию с верховными султанами.

Правительственные учреждения сельджукской державы состояли из нескольких крупных ведомств (диванов), с помощью которых осуществлялось государственно-административное управление. Причем эти диваны разделялись на две основные категории: собственно династийные и официально-государственные. Первые ведали имуществом и всеми связанными с ним делами членов правящей династии. Верховным доменным учреждением являлся диван-и хасс, который был одновременно личным султанским диваном. В его ведение было передано все движимое и недвижимое имущество и казнохранилище правящей фамилии. В компетенцию султанского дивана входило управление и целыми провинциями, откуда налоги поступали непосредственно в диван-и хасс.

С султанским диваном непосредственно была связана и казна. В ней хранились праздничные одежды, украшенные серебром головные уборы и пояса, золотая сбруя, инкрустированное драгоценными камнями оружие и т. д. Отсюда выдавались награды, являвшиеся нередко и знаками отличия сановников. В качестве подобных символов власти обычно служили барабаны или литавры, а также знамена.

Начальники государственных диванов подчинялись непосредственно визирю, который был главой высшего дивана (диван-и ала), состоящего из четырех основных ведомств: диван-и тугра, диван-и истифа, диван-и ишраф, диван-и арз.

В диван-и тугра (то есть фактически государственная канцелярия) скреплялись печатью государственные указы, султанские послания и распоряжения. Глава этого ведомства, туграи, предварительно носил такого рода документы на личную подпись к самому султану.

Должность туграи после визиря была самой почетной и важной в сельджукском государстве. Он временно заменял визиря в случае его отсутствия при верховном султане. Туграи должен был строго проверять всю исходящую и поступающую дипломатическую корреспонденцию и документацию, следить за правильным оформлением и выдачей официальных грамот и указов, охранять тайны государственной информации.

Делопроизводство в сельджукских диванах в основном велось на фарси. В дипломатической переписке чаще всего употреблялся арабский язык. Поэтому от туграи требовались большие филологические познания и владение тонкостями различных литературных стилей. Он обязан был также иметь и каллиграфический почерк.

Большую роль в аппаратной системе державы Сельджукидов играл диван-и истифа. Главой этого ведомства был мустауфи, который считался третьим по значимости государственным сановником, своего рода министром финансов.

Диван-и истифа курировал государственные доходы и расходы, вел учет податей, налоговых и других поступлений, а также казенных сумм. В этом учреждении хранились списки всех бюджетных статей, в том числе диван-и хасс — султанского дивана. Мустауфи ведал доходами и расходами не только государственных учреждений, но и султанского двора. В его компетенцию входил и финансово-налоговый учет земельных владений и других отданных в вознаграждение наделов; он контролировал казну, ведал счетами наличной валюты и драгоценностей.

Диван-и ишраф являлся высшим контрольно-инспекционным органом сельджукского государства. Главная обязанность начальника диван-и ишраф — мушрифа — по-видимому, заключалась в надзоре и ревизии финансово-налоговых счетов. Однако мушриф часто выполнял общие контрольные функции, а подчас возглавлял и секретную осведомительную службу. Рост значения мушрифов не был случайным явлением в период расцвета сельджукской империи, он сопровождался ростом внутриполитических и социальных противоречий. Интересы централизации требовали упрочения государственного контроля и системы тайного надзора. Поэтому Низам аль-Мульк, возражая Алп-Арслану и Малик-шаху, ратовал за назначение на должность мушрифов верных и надежных чиновников: «Никогда не следует государю быть небрежным к делам своих чиновников; всегда следует разузнавать об их поведении и жизни. Как только проявилась какая-нибудь неправильность и вероломство с их стороны, не должно это так оставлять, следует смещать таких, наказав сообразно с проступком, чтобы это послужило примером для других и никто из-за страха наказания не осмелился бы умыслить против государя. К каждому, кому вручается большая должность, следует тайно приставить мушрифа, но чтобы владелец должности об этом не знал: такой тайный мушриф должен постоянно сообщать о его делах и обстоятельствах».

В сельджукской державе существовало и военное ведомство, называвшееся диван-и арз аль-джейш. Его главой был ариз аль-джейш, имевший своего заместителя. Этот диван, как и другие, по-видимому, располагал своими отделениями в различных провинциях и областях страны.

Все эти четыре ведомства представляли собой основной элемент того сложного и запутанного государственного аппарата, созданного и отлаженного при непосредственном участии Низам аль-Мулька, который фактически управлял сельджукским государством.

Если жизнь твоя нынче, как чаша, полна — Не спеши отказаться от чаши вина. Все богатства судьба тебе дарит сегодня — Завтра, может случиться, ударит она! Ты сегодня не властен над завтрашним днем, Твои замыслы завтра развеются сном! Ты сегодня живи, если ты не безумен. Ты — не вечен, как всё в этом мире земном.

…Омар вошел в просторную прохладную комнату, сплошь устланную красивыми шелковыми коврами. Через распахнутое широкое окно была видна часть внутреннего двора дворца великого визиря с небольшим фонтаном посередине. Сам Низам аль-Мульк сидел на подушках в центре комнаты у низенького столика, искусно сделанного из железного дерева, привезенного из Африки.

Увидев визиря, Омар склонил голову и сказал: «Ас-саля-му алейкум, о справедливейший из справедливых, защитник бедных, яркая надежда ислама!»

Низам аль-Мульк медленно встал и, улыбаясь, направился к Хайяму. Он был среднего роста, слегка располневший, с небольшой аккуратной бородкой. Ступал Низам мягко, чуть прихрамывая. Великому визирю исполнилось пятьдесят семь лет, но, несмотря на все испытания, выпавшие ему, выглядел он моложе своего возраста. Позднее Омар не раз услышит от аль-Мулька слова, которым тот старался следовать в своей жизни: «Все — но в меру».

— Ва алейкум ас-салям, о Омар, — певуче произнес визирь, не переставая улыбаться и в то же время пристально всматриваясь в молодого человека. Ведь первые впечатления всегда важны для проницательного человека, ибо лишены предубеждений.

Низам аль-Мульк молча указал Омару, чтобы он сел напротив него за стол. Следуя примеру хозяина, Омар Хайям опустился на ковер.

Визирь сложил ладони рук, как это делают мусульмане, благодаря Аллаха, и произнес на арабском языке: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Слава Аллаху, Пре-славному и Всемогущему, Творцу земли и небес, Знающему явное и тайное, Прощающему грехи. Хвала Мухаммаду — Посланнику Аллаха, превосходнейшему из пророков, избраннику Господа миров, принесшему Священное Писание, предстателю за народы, сподвижникам его и всему его семейству!» Хайям вслед за хозяином повторил: «Аллаху акбар!»

— Хорошо ли ты устроился, Омар? — начал разговор Низам аль-Мульк. — Понравился ли тебе Исфахан, а также дом, который отведен тебе?

— Благодарю вас, о благороднейший из благородных, — начал Омар. — Поистине Исфахан прекрасен настолько, что может служить для истинных правоверных постоянным напоминанием о рае. И благодарю также за вашу величайшую милость и щедрость, позволившую мне приобрести прекрасное пристанище в этом городе.

— Я рад, что ты доволен. Я уже слышал, что ты, несмотря на свою молодость, преуспел во многих науках и искусствах.

— Молва людская всегда преувеличивает и наши добродетели, делая их неправдопобными, и наши недостатки, превращая их в чудовищные пороки. Я же просто стараюсь идти своей дорогой к Истине, занимаясь тем, что мне действительно представляется важным.

Низам, по-прежнему улыбаясь, вдруг спросил:

— И что же ты прежде всего ценишь в людях, ученый нишапурец?

Омар догадался, что этот вопрос с подвохом.

— Я молод, о надежда мусульман, и мой удел ошибаться. Но мне кажется, что важнейшее достоинство истинного мусульманина — способность вовремя говорить и вовремя молчать, трезво оценивать свои недостатки, быть внимательным и учиться на ошибках своих и чужих, при всем этом не забывать ни на минуту о всемогуществе Аллаха.

Визирь на мгновение прикрыл глаза и чуть кивнул головой. «Пожалуй, — сказал он сам себе, — я не ошибся…»

— Омар, ты, конечно, неслучайно попал в Исфахан. Вообще случайностей не бывает в жизни людей. Случайность — это напоминание о самомнении людей и неправильности их размышлений. Тень великого исламского государства Сельджукидов падает сейчас на север и восток, на юг и на запад. Остроту наших сабель испытали на себе прежде всего те, которые отвратились от истинной веры. В казне нашей много золота, нивы тучны, а стада многочисленны. Но государство сильно не столько войском, не столько казной, не столько торговлей, сколько прежде всего мудростью, знанием и науками… Мы начали, опираясь на помощь Всевышнего, собирать в нашем государстве ученых, чтобы еще сильнее светила звезда нашего правителя. И мы хотели бы, чтобы и ты принес свои знания и разум на службу нашему султану. Он задумал, по моему совету, создать обсерваторию недалеко от Исфахана, чтобы наблюдать за небесными светилами. Потребуется множество расчетов — но ты в них преуспел.

Омар вновь склонил голову в знак согласия. Он был рад, что все так удачно складывается, однако свою радость, по правилам придворного этикета, нельзя было показывать.

— Однако это еще не все. Ты знаешь, что наш государь — Малик-шах — еще юн. Поэтому-то важно ему общаться с людьми умными и опытными, чтобы быстрее самому преуспеть в тонкостях жизни. Но частое общение государя с вельможами, эмирами и сипах-саларами[12] наносит ущерб его величию и достоинству, потому что придворные становятся слишком смелыми. Поэтому-то важно его общение с налимами. Ты знаешь, кто такой надим? Это своего рода… как бы точнее сказать… умный мусульманин, сильный своим иманом, отчасти придворный, отчасти и своего рода друг султана. Я тут кое-что записал… — Низам взял со стола сверток, развернул его и начал читать, медленно, с расстановкой: — «…Надим должен быть непринужденным в обращении с государем, чтобы государь от него получал удовольствие и природа государя была открыта перед надимом. Их время — определенное: когда государь дал прием и все вельможи разошлись, наступает очередь их службы. От надима несколько польз: одна та, что он бывает близким другом государя, другая, что тысячу родов слов можно сказать с надимом. Надимы ведут всякого рода разговоры без принуждения о добром и плохом, в чем много полезного и целесообразного. Надо, чтобы надим был от природы даровит, добродетелен, пригож, чист верой, хранитель тайн, благонравен, он должен быть рассказчиком, чтецом веселого и серьезного, помнить много преданий, всегда быть добрословом, сообщителем приятных новостей, игроком в нарды и шахматы, если он может играть на каком-либо музыкальном инструменте и владеть оружием — еще лучше…» Играешь ли ты на каком-либо инструменте? — вдруг, прервав чтение, спросил визирь.

— Да, немного, — ответил Омар.

Неопределенно кивнув головой, Низам продолжил чтение:

— «Надимам приличествует устраивать все, что имеет отношение к вину, развлечениям, зрелищам, дружеским собраниям, охоте, игре в човган и тому подобному… Надим тем ценнее, чем он более опытен житейски, чем более он побывал всюду. Следует, чтобы надимам государя был представлен достаток и полное уважение среди всей свиты». Быть надимом нашего государя большая честь, — продолжал визирь, свертывая рукопись. — Через несколько дней я тебя представлю султану. И последнее — если у тебя будут какие-нибудь затруднения, обращайся ко мне.

…Выйдя на раскаленную от зноя улицу, Хайям вдруг вспомнил слова Абу Тахира об осторожности. Что ж, лучше всегда переоценивать человека и знать, что никогда до конца его не поймешь, нежели недооценивать и ошибиться, считая, что понял его.

Да, лилия и кипарис — два чуда под луной, О благородстве их твердит любой язык земной, Имея двести языков, она всегда молчит. А он, имея двести рук, не тянет ни одной.

Ибн аль-Асир писал о 1074 годе (467 год хиджры): «В этом году Низам аль-Мульк и султан Малик-шах собрали самых лучших астрономов. Они передвинули Науруз в начальную точку Овна, а до этого Науруз приходился на такое время, когда Солнце находилось в середине Рыб, и появился календарь, созданный султаном. Для султана Малик-шаха была построена обсерватория, в ее создании участвовали лучшие астрономы — Омар ибн Ибрахим аль-Хайями, Абу-ль Музаффар аль-Исфазари, Маймун ибн Наджиб аль-Васити и другие. На создание обсерватории пошло очень много средств. Обсерватория действовала до смерти султана в 485 году (1092 год), после чего закрылась».

О строительстве обсерватории сообщается и в «Памятниках стран и известиях о рабах Аллаха» аль-Казвани, где говорится, что Малик-шах дал Хайяму «много денег для покупки астрономических приборов и для звездных наблюдений».

В течение восемнадцати лет Омар Хайям руководил астрономической обсерваторией в Исфахане. И одним из важнейших результатов деятельности Исфаханской обсерватории стала календарная реформа, известная в истории под названием «летосчисление Малики».

В сельджукидском государстве во времена Хайяма одновременно использовались два календаря — солнечный и лунный. В основе солнечного календаря лежит солнечный год, то есть период оборота Земли вокруг Солнца, равный 365,2422 суток, то есть 365 суткам 5 часам 48 минутам 46 секундам. В основе же лунного календаря лежит месяц, то есть период оборота Луны вокруг Земли, равный 29,5306 суток, то есть 29 суткам 12 часам 44 минутам 3 секундам. Двенадцать месяцев составляют лунный год, равный 354 суткам 8 часам 48 минутам 36 секундам.

Издавна в Иране пользовались солнечным календарем. Бируни в своем известном сочинении «Следы, оставшиеся от прошедших поколений», писал об этом календаре: «Они (зороастрийцы. — Ш. С., К. С.) считали свой год в 365 дней и пренебрегали последующей дробью до тех пор, пока четверти суток не образовывали в течение 120 лет целый месяц… Тогда они прибавляли к году целый месяц». Зороастрийцы отмечали свой Новый год — Науруз, являвшийся главным зороастрийским праздником, 21 марта, в день весеннего равноденствия.

Каждый из зороастрийских месяцев соответствовал одному из созвездий «пояса зодиака» — большого круга небесной сферы, по которому совершается видимое годовое движение Солнца. Каждому месяцу соответствовал тот знак зодиака, по которому совершается видимое движение Солнца в течение этого месяца. Зороастрийские месяцы и знаки зодиака соответствуют друг другу следующим образом:

Фарвардин — 21 марта — 20 апреля (Овен); Урдибихишт — 21 апреля —22 мая (Телец); Хурдод — 23 мая —21 июня (Близнецы); Тир — 22 июня — 22 июля (Рак); Мурдод — 23 июля — 22 августа (Лев); Шахривар — 23 августа — 22 сентября (Дева); Мехр — 23 сентября — 22 октября (Весы); Обон — 23 октября — 21 ноября (Скорпион); Озар — 22 ноября — 22 декабря (Стрелец); Дей — 23 декабря — 20 января (Козерог); Бахман — 21 января — 19 февраля (Водолей); Исфандармуз — 20 февраля — 20 марта (Рыбы).

После прихода ислама в Иран и Среднюю Азию народы этих стран получили и мусульманский лунный календарь. Начало этого календаря отсчитывалось от периода хиджры — ухода Пророка Мухаммада из Мекки в Медину — 16 июля 622 года. Поэтому-то мусульманский календарь часто называют «эрой хиджры».

Приняв ислам, народы Персии сохранили большое количество домусульманских обычаев, среди которых особую роль играло празднование Науруза, поскольку лунный год, который на одиннадцать дней короче солнечного года, неудобен для полевых работ. Лунный календарь применялся в религиозных и официальных документах, солнечный — в хозяйственной жизни.

Позднее в своем трактате «Науруз-наме» Омар Хайям описал историю календарных реформ от основания зороастризма до своего времени: «Когда прошло 30 лет царствования Гуштаспа[13], явился Зардушт (Зороастр) и принес религию магов. Гуштасп принял его религию и применил ее. Со времени праздника Афридуна[14] до этих пор прошло 940 лет и Солнце было в Скорпионе. Гуштасп приказал совершить високос. Он начал фарвардин Солнца с первого дня Рака и устроил праздник, говоря, что надо соблюдать этот день и совершать Науруз, так как Рак — счастливое созвездие для работы и что крестьянам и земледельцам надо дать право платить налоги в это время, тогда им будет легко. Потом он приказал совершать високос каждые 120 лет, чтобы сделать годы неподвижными и чтобы люди знали свое время и в морозы, и в жару. Этот обычай продолжался до эпохи Искандара Румского, называвшегося Двурогим[15].

Начиная с этого времени, люди перестали совершать високос и продолжали поступать так же, как и до этого обычая. Так продолжалось до эпохи Ардашера[16], который вновь совершил високос и устроил большой праздник. Он составил договор и назвал этот день Наурузом.