— Я потерял интерес к исследованиям, — устало признался Таллентайр. — Думаю, иезуит заставил бы нас завтра все утро выкапывать обломки и укреплять веревки. Кто-то из нас должен был спуститься в расчищенную яму и посмотреть, что осталось в камерах. Но у нас не хватит сил сдвинуть саркофаг, даже если удастся найти хоть один, и я не особенно рвусь ковыряться в пыли, ища скарабеев и амулеты. Их можно купить на любом базаре. То, что осталось после грабителей времен династий, разумеется, уже захвачено новыми антикварами, здесь хоть отбавляй свидетельств, что кто-то расчищал эти могилы и копался в них в течение последних лет. Как только Дэвид достаточно окрепнет, чтобы путешествовать, надо возвращаться.

Де Лэнси слабо улыбнулся.

— Мы немного сглупили, сэр Эдвард, — сказал он.

— Вероятно, — согласился Таллентайр. — Мы позволили романтике египтологии заразить нас. И поверили, будто этот загадочный священник может привести нас туда, где мы выудим из песка волшебные сокровища. Вообще-то нам следовало лучше соображать. — Но тут он поколебался и, когда заговорил вновь, голос его переменился. — И все же, священник рассчитывал здесь что-то найти. Хотел бы я знать, что.

— Вы его спрашивали? — Спросил де Лэнси.

— Он говорит, и сам не знает.

— Вы ему верите?

Таллентайр пожал плечами.

— Он клянется, что был с нами честен, и, когда он что-то говорит, в нем чувствуется известная убежденность. В конце концов, он духовное лицо.

— Он чего-то боится, — негромко заметил де Лэнси. — И я тоже. Господи помоги, мне! Сэр Эдвард, я тоже боюсь. — Его рука опять коснулась кобуры.

— Дэвид тоже в страхе, — задумчиво пробормотал баронет. — Даже в безумии он боится. И, несмотря на всю мою страстную решимость противостоять предрассудкам и видеть мир таким, каков он есть, не могу удержаться от ощущения, что здесь подвергаются какого-то рода испытанию мои убеждения и моя решимость.

Двое мужчин поглядели друг на друга, и каждый хотел рассмеяться и отбросить страх, но ни один не был на это способен. Единственными звуками, которые нарушали тишину ночи, были отдаленное ржание лошадей и голос Лидиарда, твердившего о кошке и Корделии, о тенях и страхе Божием. Была ли в этом хоть какая-то тень смысла?..

3

Была уже почти полночь, но де Лэнси все еще сидел под звездами у потухшего костра, на котором готовили кофе. Костерок вышел убогий, в пустыне не просто найти хворост, а скудные запасы топлива, привезенные с собой уже почти иссякли.

Де Лэнси докуривал последнюю в этот день трубку, полностью предаваясь этому занятию. Он не думал о себе, как о дозорном, поскольку никто не принимал решения устроить ночные вахты, но не мог отделаться от ощущения угрозы. Таллентайр, несомненно, назвал бы его страхи предрассудками, он провел с этим человеком достаточно много вечеров, лениво попивая и беседуя, чтобы не сомневаться в его взглядах. Но де Лэнси верил в недобрые предчувствия и не мог просто так от них отмахнуться. Никогда прежде не встречая призрака, он, тем не менее, доверял людям, рассказывавшим о них, считал, что такое столкновение не может пройти без последствий для любого человека. В безмолвной тьме, окутывающей гробницы, вполне могли разгуливать призраки, в этом он не сомневался. В Египте, казалось ему, человек был намного ближе к миру сверхъестественного, чем в любых других краях. В этих песках древние мумии, укрытые саванами и залитые битумом, не покоились, а начали путешествие, которое больше самой жизни, путешествие в вечность. Де Лэнси искренне верил, в загробную жизнь, и считал, что смерть — это только прелюдия к такому путешествию, а не горестный и бесповоротный конец, как полагали люди, вроде сэра Эдварда. В его глазах человек был слишком удивительным и необыкновенным созданием, чтобы кончить простым разложением и гниением, и заслуживал лучшего жребия где-то за пределами пространства и времени. И все же, несмотря на это убеждение, он не мог поверить в идею Бога Отца и Искупителя. Он никак понять и никогда бы не признался в этом ни одной живой душе, почему для него легче верить в загадочную мощь языческих божеств, чем в силу христианской молитвы. Было, считал де Лэнси, несомненной трагедией, что эти гробницы снова и снова претерпевали грубое вторжение, сперва воров, которые явились, чтобы завладеть имуществом мертвых, а затем других, пришедших похитить самих мертвецов с целью обогащения или изучения — не имело значения. Он не видел большой разницы между теми, кто потакал прихотям самозваных магов, помещавших в склянки частички мумий, для продажи невежественным простакам в сомнительных аптеках, и теми добрыми христианами, которые служа фетишу науки, тревожили мертвецов в их саркофагах, чтобы выставлять их в музеях мира на потребу публике. Все они воры… и всем им нет дела до прав и подлинного блага странствующих мертвых. Де Лэнси не осуждал мертвецов за то, что они возвращаются на землю, как призраки. Он был уверен, что они обращались к живым, вразумляя не тревожить прах тех, кто ушел в иные миры.

«У призраков есть такое право», — думал он, делая попытку изгнать тягостное чувство. — «И те, кто в них не верит, заслуживают ужас, который испытывают при подобных встречах».

Никто из его спутников еще не спал. Обе палатки были освещены изнутри, и де Ланси видел тени, двигавшиеся внутри них. Таллентайр, намеревался, если потребуется, бодрствовать у постели Лидиарда всю ночь. Отец Мэллорн поддерживал бодрость духа молитвами.

Для де Лэнси молитва всегда была принуждением. Он тайно восставал против нее, будучи еще ребенком, и лишь, соблюдая приличия, делал вид, что молится, хотя, всегда предполагал, что молитвы многих других искренни, идут от сердца, и могут быть услышаны и действенны. Он даже завидовал Мэллорну с его неколебимой верой в Господа из Писания и сэру Эдварду с его такой же непоколебимой верой в то, что этот Господь не существует. Ему казалось, что любая, даже самая крайняя из позиций, более надежна и достойна уважения, чем метания между Богом и нелепыми предчувствиями.

Он обнаружил, что его рука опять тянется к кобуре, как будто движимая своей собственной волей. Де Лэнси уже не раз и не два отдергивал ее, но теперь настроение изменилось, и побудило его к иному образу действий. Пистолет был полностью заряжен, но поставлен на предохранитель. Он достал его и начал перекидывать из руки в руку.

Наконец, держа пистолет в одной руке, другой он постучал трубкой о ближайший камень, вытряхивая пепел, засунул ее в карман, и встал.

Завершив ритуал, он не нашел никакой причины оставаться снаружи, может быть только разбойники-бедуины нагрянут в лагерь под покровом ночи, в надежде разжиться тем, что попадется ценного и полезного. Но Египет не такая уж воровская страна, как принято было считать. В действительности, бедуины, вероятно, избегали это место, так же, как те, бедняки, отказавшиеся от хорошего жалованья, только бы не углубляться в глубь холмов. Видимо, для подобного выбора имелась некая необыкновенная причина.

Света, пробивающегося из палаток, лунного и звездного сияния вполне хватало, чтобы различать очертания двух мастаба, развалины, раскопы и природные расщелины и трещины, которые могли бы служить местом захоронения древнейших предков современных египтян.

Еще день назад четверым путешественникам не терпелось заглянуть в те немногие из древних сооружений, которые не полностью рухнули и не оказались забиты песком. Даже здесь среди иззубренных скал, высоко над паводковой равниной, время не пощадило гробницы, и за одно то, что здесь вообще можно было что-то увидеть, следовало благодарить хорошо потрудившихся недавних исследователей. Обычно такие места, когда их раскапывали, оказывались подозрительно пусты. Новые исследователи не находили никаких признаков древних статуй, украшений или амулетов, а колодцы, которые вели в глубокие камеры, где когда-то стояли саркофаги, большей частью оказывались полны мусора.

Оглядывая в неясном свете звезд неясные очертания холмов и строений, де Лэнси не мог избавиться от ощущения, что есть в этом месте еще нечто, что тайное и загадочное, то, что нельзя объяснить словами. Тысячи лет назад древние приносили сюда своих мертвых и пользовались естественными расщелинами и трещинами в скалах до того, как начали строить первые примитивные гробницы из кирпича и камня, и кое-какие из их захоронений может быть еще не тронуты. Возможно, любители антиквариата антиквары, побывавшие здесь, задержались недолго, лишь беглого исследовав мастаба. Скорее всего, из-за того, что было неизмеримо меньше славы и романтики в раскопках додинастических останков, чем в исследовании Долины Царей. Но это не доказывало, что здесь нечего открывать. Возможно, думал де Лэнси, в одной из этих примитивных гробниц, скрыты останки прошлого, более отдаленного, чем описано в папирусных свитках фараонов. Не так уж и трудно поверить в это нынешней ночью, когда долина так живописно залита лунным светом, создавая причудливые тени.

Внезапно он вздрогнул. Тени двигались. Он попытался успокоиться, трезво и рационально рассуждая о том, что луна и звезды непрерывно движутся по небу, а, следовательно, движутся и тени. Но как же могут двигаться тени в глубине гробниц? Эта мысль разорвалась в его сознании, голова закружилась, и он ужасом подумал, что пистолет в его руке совершенно бесполезен. Какой прок в пулях при встрече с армией призраков?

Он снова и снова повторял, что не мог ничего заметить, что тени не могут двигаться, и что ему, конечно, что-то мерещится. Но это была ложь, кто-то или что-то перемещалось в глубине раскопов, и он видел это.

Де Лэнси хотел, было, воззвать к Богу, моля о помощи и защите, но понял, что неискренняя молитва теперь ему не поможет. Не мог он позвать Таллентайра или иезуита, ведь перед ним была только толпа бесплотных призраков, а он не считал себя трусом. Ему хватало храбрости признаться в своем страхе в палатке, когда пришлось к слову, но сейчас он не мог решиться, позволить сэру Эдварду Таллентайру увидеть свой неприкрытый страх перед лицом неясных теней, крадущихся в ночи.

Но они неотвратимо приближались. Он был в опасности.

Он бросился к палатке, которую делил со священником, но уже знал, что не успеет достичь ее. Воздух вокруг него вдруг стал осязаемым, как будто сгустился и затвердел, сковывая де Лэнси и препятствуя движению. Уильям вновь попробовал уверить себя, что все это ему мерещится, но сопротивление, когда он пытался шагать… пытался бежать…

Он больше не мог шагнуть и шагу, и остановился, какая-то сила удерживала его на месте. Вдруг его несколько раз швырнуло из стороны в сторону, неожиданно грубо и небрежно, и поволокло, спотыкающегося, к склону холма, к гробницам. Там столпились в ожидании другие призраки, похожие в сумраке на огромных черных жуков-скарабеев.

«Я не полезу живой в могилу!» — Метались его мысли. — «Я не позволю, забрать мою душу, прежде положенного срока. Я не готов еще испытать опасности посмертного странствия! Мое время еще не пришло! Я не раб фараонов, и принадлежу к иному племени. Вы меня не получите!». Но он с отчаяньем понял, что для царства этих темных сверхъестественных сил держава королевы Виктории — лишь зыбкий мираж. Мощь и грозное величие, приписываемые ей в цивилизованном мире, здесь никого не устрашат. Для этих теней существует иной мир и иные законы.

Он сделал еще одну отчаянную попытку добраться до палатки. Но его усилия были похожи на усилия спящего, бегущего во сне, и натыкающегося на невидимую преграду. Неведомая сила подняла его над занесенными песком скалами и потащила к одной из мастаба, в темную иззубренную щель, где когда-то давно сгинувшие грабители прорубили для себя проход в кирпичной кладке.

Постигнув вдруг их истинную цель, он понял, в каком направлении требуется прилагать усилия, если он желает противиться теням. Это понимание, пусть запоздалое, дало ему силу для борьбы с тем, к сему его хотели принудить. Он ощутил, что его сапоги вновь соприкоснулись с твердым камнем, что он твердо стоит на земле. И стоит на месте, неподвижно, больше не беспомощный. Движение теней казалось стало более неистовым и менее согласованным, они как будто предались безумной пляске, точно беспомощные насекомые, которые носятся вокруг оплывающей свечи. Может быть они — всего-навсего рабы некоей бурлящей энергии, а их видимый облик и враждебность человеку — лишь кратковременная иллюзия?

Стоя прямо и стараясь не двигаться перед лицом неведомой силы, которая пыталась затащить его в гробницу, де Лэнси почувствовал, что нечто обследует его, ощупывает каждый изгиб его тела, каждое углубление на лице, каждую деталь одежды. Он попытался не дышать, чтобы не вдохнуть, не впустить это любознательное неведомое внутрь себя, где оно охватит его сердце и забьется вместе с ним, и с кровью разнесется по венам.

«Так это место суда?» — Подумал он. — «Я приведен к Престолу Божию, где свиток моей души будет развернут, чтобы явить запись моих грехов?» В воздухе раздался звук: довольное мурлыканье, такое, какое могла бы испустить избалованная кошка, упивающаяся привычной лаской. «Если бы мне только удалось выстрелить», — подумал он, — «Кто знает, не исчезли бы все эти призраки в один миг, не унеслись бы в заслуженное забвение, испугавшись огня, созданного человеком?» Мысль показалась настолько здравой и взвешенной, сто он не сразу смог в это поверить. Но разум не полностью покинул его, поскольку к страху с самого начала примешивалось известное любопытство. Где в воздухе мордочка этого похожего на кошку создания? Где его коготки? Чем еще оно может заявить о себе? Мурлыканье было нежным и прельстительным, нов то же время злобным и опасным. Уильям почувствовал, что безнадежно затерялся в лабиринте парадоксов.

Где теперь тени? Мгновение за ним никто не наблюдал, не исследовал… Свет луны и звезд словно пропал, у де Лэнси исчезло ощущение близости людей, палаток или лошадей, как будто его вырвали из обычного хода времени и забросили в мир грез?

Внезапно он сделал неосторожный глубокий вдох и понял, что теперь нечто держало его не только снаружи, но и внутри. Он мало-помалу утрачивал связь не просто с физическим миром, к которому принадлежал, но и со своим страхом… А, возможно, и со своей душой. Де Лэнси почувствовал себя подобно кошке, способным скользить, как тень, свободным от бремени мысли и слова, внутренне спокойным, одержимым тайной. Внутри его тела положено быть теплоте, испускаемой страстным огнем самой жизни, но теперь не было ничего: пустота, ничто, болезненное несуществование. Он ощутил, что идет… скользит… движется, точно тень среди теней, создание чистой воли… животное…

А затем упал. И удар от падения пробудил в нем некий первобытный страх, таившийся так близко к самой его сути, что его не могло бы оттеснить никакое ласковое присутствие того, кто его поймал и удерживал. Этот страх разорвался в нем великим и ужасным криком, который, расширившись, заполнил, казалось, пространство и время. Его палец непроизвольно нажал на курок пистолета, но выстрел оказался напрасным, как он и опасался. Грохот выстрела затерялся в этом жутком крике, который, после того, как долетел до края вечности, завершился в нескончаемом молчании.

«Это», — сказал он себе, вполне осознавая как парадоксально уже то, что он способен это сказать, — «может быть только безмолвие смерти».

4

Услышав вопль и выстрел, Таллентайр немедленно схватил одно из своих ружей, и, задержавшись лишь несколько минут, чтобы вынуть чехла и зарядить попавшуюся под руку двустволку, вылетел из палатки.

Ночь была достаточно светлая, но его глаза привыкли к освещенной лампой палатке, и на миг ему почудилось, будто он нырнул в кромешную тьму. И хотя он приблизительно определил, с какой стороны донесся крик, он не смог немедленно найти ни мишени для своего ружья, ни каких-либо признаков де Лэнси. Внимательно всматриваясь в завесу тьмы, он уловил мелькание тени, спешащей прочь от него вверх по склону, и поднял двустволку, и тщательно прицелился, прежде чем понял, что это отец Мэллорн. Темная голова стала внезапно бледнее: это священник обернулся, чтобы взглянуть на него.

— Быстрее! — Крикнул Мэллорн. — Он исчез в гробнице!

Баронет рванулся вперед. Священник ждал, пока тот не оказался рядом. Никаких новых звуков за криком страдания не последовало, и теперь кругом было тихо и спокойно, как в могиле. Когда Таллентайр подбежал и остановился рядом с отцом Мэллорном, он не слышал ничего, кроме собственного судорожного дыхания. Таллентайр осмотрел склон, усеянный валунами и останками разрушенных строений, испещренный расщелинами и глубокими тенями. Он не знал, куда бежать.

— В которой? — Спросил он у священника, но Мэллорн не был уверен.

— Я видел, как он входит в щель. — Сказал иезуит. — Я принял это за проход, прорубленный в одной из мастаба, но я не могу теперь наверняка сказать, в какой именно. Не иначе, как он провалился в один из пустых колодцев.

Это показалось Таллентайру невероятным, такой исступленный вопль ужаса должен быть вызван чем-то иным. Хотя они не потрудились определить глубину нескольких ям, которые вырыли для них прежние исследователи, Таллентайр знал, что она не слишком велика, самое большее, тридцать-сорок футов. Такое падение вполне могло стоить человеку жизни, но это казалось маловероятно. Он не мог поверить, что де Лэнси, даже если и оступился, был не способен ухватиться за край колодца или замедлить падение, цепляясь за стены. И с чего ему вздумалось палить из пистолета?

— Подумайте, приятель! — В нетерпении воскликнул Таллентайр. — Если вы его видели, то не могли не заметить, куда его понесло! — Но, уже произнося эти слова, он знал, что не все так просто. Весь этот скалистый склон представлял собой смешение теней, которые неуклюже смещались, чуть только наблюдатель сдвинется. И не так уж трудно было для возбужденного священника, взбегающего по склону, упустить из виду то место, куда исчез де Лэнси.

Позади их лошади вновь беспокойно задвигались и заржали, их копыта негромко били о камни. Таллентайр не стал оглядываться на них, вместо этого он двинулся вперед, пытаясь увидеть, куда шел и куда пропал де Лэнси, ломая голову, с чего это вообще он стал туда взбираться.

— Оглянитесь! — Закричал священник. Но Таллентайр не успел воспользоваться предупреждением. Нечто огромное и мощное метнулось из тени, врезалось в него, опрокинуло, и он покатился. Раздался выстрел, двустволка, никого не задев, разрядилась в воздух, но баронет удержал ее, несмотря на падение, удар изрядно тряхнувший его. Он задел плечом и бедром острый край скалы, и он перевернулся на спину. Неведомая тварь гибким движением склонилась над ним. Она была совсем темная, и он не мог понять, какой же она формы. Он ощутил на своем лице легкую теплоту дыхания, а затем затхлый звериный запах, который ничего ему не напоминал. Мэллорн ахнул, словно, подавляя крик.

Таллентайр поднял голову, но не смог встать на ноги. Тварь схватила священника, и под ее весом он вынужден был отступить ниже по склону, ее передние лапы вцепились в его плечи. Отец Мэллорн не был стар, он был на пять лет моложе баронета, но у него не хватало сил противиться такому нападению — разъяренное создание было куда крупнее его. У него не имелось при себе оружия и даже распятия, чтобы остановить темного врага, пока взывает о помощи к Господу. Он пытался что-то сказать, но единственными звуками, которые ему удавалось издать, были не английская речь или латынь, а лишь бессмысленные возгласы ужаса.

Таллентайр услышал, что священник падает, как несколько секунд назад упал и он сам, сбитый с ног черным зверем, набросившимся на них из недр горы. Баронет с трудом переместился в сидячее положение и попытался прицелиться в зверя из двустволки. У него оставался один выстрел, и он не сомневался, что этого хватит, если только зверь отодвинется от своей жертвы и позволит баронету увидеть его глаза. Но тварь не собиралась помогать сэру Эдварду. Наоборот, она вступила в борьбу с несчастным священником, сцепившись с ним в единое целое. Баронет все еще не мог понять, что это за животное. Размером с лошадь, но очертания совершенно иные. Голова и ноги необычайно крупные, а на спине, пожалуй, не верблюжий горб, но нечто, напоминающее пару небольших сложенных крыльев.

Таллентайр, превозмогая тупую боль в правой руке и крестце, наконец, встал на ноги. Он знал, что все кости целы, и он сможет выстрелить твердой рукой, если только будет возможность. Без колебаний он двинулся к месту, где барахтался Мэллорн, намереваясь своим ружьем, точно шестом, отделить друга от необычного врага. Но, когда он подошел ближе, зверь встал на задние лапы над своей жертвой, повернувшись к баронету лицом, чего не смогла бы ни одна четвероногая тварь. Подобия крыльев ударили по воздуху, точно и впрямь были крыльями, хотя они никогда не подняли бы такое мощное тело.

Тварь добрых десяти футов ростом, стояла как человек, тяжело опираясь на две ноги. Луна висела теперь за плечом баронета, и ее бледный свет падал прямо на морду твари, озаряя рыжеватый мех на ее брюхе и огромные когтистые лапы, размахнувшиеся для удара.

Таллентайр не мог поверить своим глазам. Это было самое удивительное создание, какое он когда-либо видел. Мех зверя был гладок, а не космат и более походил на кошачий, чем на медвежий, он покрывал его от шеи до хвоста, длинного, бьющего о землю. Но лицо, на которое смотрел англичанин снизу вверх вообще не походило на кошачью морду, наоборот, оно оказалось почти человеческим: полным гнева, искаженным, демоническим, но с чертами прекрасной женщины. И все же, несмотря на эти человеческие черты, Таллентайр не мог заставить себя поверить, что разум сколько-нибудь присутствует в злобном жутком взгляде. Как раз голова, а не туловище казалась ему не на месте в этом химерическом смешении. И чудовище, видимо, знало, какого рода у него голова и челюсти, оно разевало пасть с глупой нечеловеческой надменностью. Похоже, тварь надеялась разом откусить голову человека и ее заглотать в один присест.

Было мгновение, когда баронет имел возможность выстрелить, но он совершенно неправильно держал ружье, и лишь изо всей силы ткнул зверя прикладом в брюхо. Но такой толчок только отвлек на мгновение внимание твари, не причинив ей сколько-нибудь ощутимого вреда. Когда она обернулась, и полыхнули желтые злые глаза, попытка нападения показалось баронету совершенно беспомощной и глупой. Но было в этом взгляде не только звериное бешенство и ярость, но и недоумение и смятение.

Секунду-другую Таллентайр размышлял, действительно ли эта тварь собиралась напасть, но тут же решил, что на раздумья нет времени, да и на риск тоже. Он вновь напал, и когда большая когтистая лапа ударила его сбоку, оказался к этому готов. Увы, сила толчка оказалась заметно большей, чем та, с которой он мог справиться. И несмотря на готовность сгруппироваться, он распростерся на земле, и его несчастное бедро снова наткнулось на острый камень. Впрочем, Таллентайр опять не выпустил ружье. Он приник к нему, как к своей любимой, боясь, что если уронит, то непременно пропадет, так как и представить себе не мог, что чудище выкажет к нему милосердие после того, как он его раздразнил. Баронет попытался отползти еще дальше, чтобы выиграть немного времени и прицелиться, но двигаться оказалось вдруг невероятно трудно, как будто тень, в которую он попал, обрела свою собственную жизнь и держала его, обволакивая, волшебным плащом тьмы.

Он ударился головой о камень, и все поплыло перед глазами. Луна, которая теперь красовалась перед ним, точно большой серебряный шиллинг, внезапно ушла во тьму, а звериный запах, который и прежде досаждал ему, стал таким крепким, что ему сделалось муторно.

Огромная тяжесть навалилась на него, но он не почувствовал ни когтей, ни ужасных острых зубов и, к немалому своему изумлению, не мог понять что давит на него, ни что случится дальше. Смерть, казалось, не уточняла, как ей к нему явиться, просто была тьма и беспомощность.

Но вот, давление прекратилось, как будто тварь второй раз проходила над его лежащим телом. И все-таки он крепко держал в руках двустволку. Он слышал голос отца Мэллорна, который снова обрел способность к членораздельной речи, и услышал четко произнесенное слово Satanas, из чего следовало, что священник счел нападавшего подлинным демоном. Но времени для рассуждений не было, оказались бы он действенными или нет, поскольку слова опять привлекли внимание чудовища к иезуиту.

Когда зверь снова двинулся прочь от Таллентайра, и баронету, наконец, удалось встать на колени, вскинуть двустволку на плечо и приготовиться к выстрелу. Он увидел, что чудище присело, точно кошка, не более чем в пяти футах от него. И почему-то казалось, будто она потеряла часть своей массы, и теперь размерами не больше, чем он сам, хотя он не понимал, как это может быть. Лицо твари было обращено к иезуиту, ее глаза сияли в лунном свете. Они были такими же, как человеческие глаза, хотя у людей Таллентайр никогда не встречал желтых радужных оболочек. Он не мог прочесть выражения этих глаз, но предположил, что существо напрягает мышцы перед броском на жертву.

Он выстрелил, подавив крик боли, пронзившей руку от отдачи по всей длине. Чудище отскочило в сторону. Или, возможно, отлетело от удара, чего и следовало ожидать при такой пальбе. Таллентайр не сомневался, что попал, и, безусловно, при обычном соотношении сил такой выстрел убил бы жертву. Но он уже знал, что неистовое движение нелепой твари было не предсмертными судорогами. Она была ранена, но не мертва. И, пока он собирался, чтобы встать на ноги, она, казалось, вбирала свою массу из теней, пока снова не выросла до прежней величины. Таллентайр не видел священника, который опять упал на камни. Он перехватил ружье, отчаянно пытаясь перезарядить его, но знал, что это бессмысленно, ибо тварь уже снова нависла над ним, и ей достаточно было только дотянуться до него одной из когтистых лап, чтобы выхватить оружие. И когти эти теперь, когда он увидел их занесенными, больше напоминали ястребиные, чем кошачьи.

Его глаза, привыкшие теперь к мягкому лунному свету, разглядели теперь это странное и жуткое лицо во всех подробностях. Оно было темным. Но никоим образом не африканским; золотые глаза и прекрасно очерченные губы придавали ему слишком необычный вид, чтобы сравнить его с любым расовым типом, который был известен баронету.

«Это Сфинкс », — подумал он вдруг, понимая, насколько нелепая мысль пришла именно к нему. — «Ведь у нее лицо Сфинкса». Тварь вновь открыла рот. На этот раз он почти ожидал, что услышит слова, в которые будет облечена какая-нибудь древняя загадка, которую он должен разрешить. Но раздался лишь пронзительный звук. Это был, как он понял, крик боли, и звучал он странно жалобно. И угадывалось в нем что-то еще…

Большая когтистая рука взметнулась, собираясь схватить и разорвать его. Таллентайр замер, ожидая неизбежного.

Пока рука тянулась к Таллентайру, его взгляд уловил нечто светлое, вставшее на ее пути. Оно появилось столь удачно и своевременно, словно священник действительно сумел призвать дивный свет с Небес для сокрушения их врага. Что-то небольшое, но более яростное, чем Сфинкс, прыгнуло ему на голову, как прыгает белая кошка на вздрогнувшего от неожиданности огромного пса. Но нападающий как раз и был похож на пса, и Таллентайр, как только увидел это, понял, что и его малые размеры только иллюзия, вызванная невероятными размерами противника. Это было очень крупное существо по меркам семейства собачьих, заметно крупнее, чем любой охотничий или пастушеский пес, которого баронет когда-либо видел. По своей ярости, бесстрашному и грозному гневу, отчаянной целеустремленности, читаемой в глазах, это было не менее странное и невозможное существо, чем то, на которое оно напало.

Это был волк. Но какой-то поистине фантастический волк, который для Таллентайра с его убеждениями не вмещался ни в какие рамки. Таллентайр почувствовал, что сейчас вспыхнет жуткий бой, но не мог поверить, что обычный серый волк способен одолеть невиданное чудище. Баронет попытался встать, но голова кружилась и мысли были слишком затуманены.

Удар, который нацелил на него Сфинкс, если то вообще был удар, перешел в скользящий боковой бросок по прыгающему волку. Острые когти не вонзились в зверя со всей силой, но лишь оставили кровавые борозды на боку, и темная кровь выступила на бледной шкуре. Волк отлетел в сторону, но, едва приземлившись, быстро, хотя и не без усилий, развернулся, намереваясь немедленно продолжить сражение. Таллентайр ощутил нелепое желание закричать, приказывая волку бежать и спасаться. Сфинкс отступил на полшага, и на его лице отразились сомнение, недоумение и неуверенность, но затем его крылышки опять забили, он поднялся на задние лапы, выставил вперед свои страшные когти, и приготовился к бою. Таллентайр вновь попытался достать из кармана запасные патроны, но что-то вновь помешало ему. Как будто все тени вокруг были в союзе со Сфинксом. Они, казалось, готовы были драть его когтями тьмы, им не требовалось разрывать его плоть, они хотели дотянуться до его души.

Баронет уронил незаряженную двустволку. В голове у него слышался грозный рев, как будто вся окрестная тьма наваливалась на него, и выла в гневе и радости. Он чувствовал, что ни на миг не может задержать дыхание, что нет воздуха для его изнуренных легких. В груди возникла боль, как будто ее все крепче стискивал железный обруч. Он пристально всматривался в тьму, пытаясь увидеть начинающийся бой между маленьким серым зверем и огромным черным чудовищем. Но разобрать он смог только безумное, все ускоряющееся мелькание черных и белых пятен, клубящееся и смещающееся, лишенное какого-либо смысла.

«Как», — подумал он, ликуя и дрожа от облегчения, — «да быть этого не может. Я отравлен и вижу все это в бреду. Это меня, а не Дэвида укусила змея. И это я, а не он, лежу в постели и выкрикиваю названия того, что меня преследует!» Похоже, что так и было, он почувствовал беспричинную уверенность, что именно его, а не Лидиарда, должна была ужалить змея. Ему повезло, теперь он взял на себя эту ношу, чтобы облегчить положение друга, он занял место юноши.

Воодушевленный сознанием справедливости происходящего, он все боролся и боролся против тьмы, но она не позволяла ему дышать, и он не мог найти средство себя поддерживать. В конце концов, он упал, да так, словно пролетел сквозь гору, сквозь самую земную кору, и вот угодил в невыносимо унылую и безотрадную преисподнюю, где невозможно что-либо чувствовать. И все-таки чувствовал. Извращенно, с великим удовольствием и облегчением, ибо знал, что это, разумеется, сон, навеянный сочетанием нездоровой пищи и последствий борьбы и потрясения. В его душе не было сомнений, что он пробудится, когда настанет пора, и обнаружит, что мир таков, каким был прежде: реальный, прочный, постижимый.

Последним, что он услышал, был голос иезуита, испустившего вопль отчаяния, подобный тому, каким разразился Уильям де Лэнси, призывая их на встречу с абсурдом. «Не бойся, мой суеверный друг», — Вскричал Таллентайр тоном великодушного спасителя. — «Ибо воистину нечего бояться в такой преисподней, как эта, откуда мы в свое время будем вызволены возвращением к бодрствованию и разуму».

5

Ко времени, когда сэр Эдвард, наконец, пробудился от неестественного сна, солнце стояло высоко в небе, а Дэвид Лидиард потрудился под ним куда дольше, чем это можно было делать с удовольствием. Даже на этой высоте трудно было выносить полуденную жару. Лидиард не предпринял попытки похоронить священника, не попробовал он и сколько-нибудь методично искать де Лэнси. Он все еще был очень слаб после змеиного укуса. Он никак не ожидал, что на него так тяжело подействует подобная малость, не сравнимая даже с укусом, который достался ему близ Каира, когда зуб кобры проник сквозь ткань брюк. Он пробудился, полный воспоминаний о жутких видениях, которые не улетучились, как это обычно бывает с воспоминаниям о сновидениях. Но он нашел, что вполне здоров, и чувство благополучия доставляло ему удовольствие, пока он не выбрался на солнечный свет и не увидел, какое страшное несчастье обрушилось на его друзей, пока он был в беспамятстве.

Его лихорадка полностью прошла, но ему пришлось напрячь силы до предела, чтобы перенести тело сэра Эдварда от скал к палатке, и уложить своего пожилого друга в гамак. Сначала он опасался, что баронет умрет от той самой таинственной напасти, которая сгубила иезуита, но, в конце концов, успокоился, убедившись, что сердце Таллентайра бьется четко и ровно. А отсюда оставался и короткий шаг до мысли, что этот человек рано или поздно очнется от своего загадочного сна, и, что, пока это не случилось, нет смысла пытаться объяснять, что случилось. В ожидании пробуждения Таллентайра Лидиард решил попробовать сделать что-то полезное, насколько позволят силы. Он прошел в другую палатку, чтобы взглянуть на имущество отца Мэллорна. Как он полагал, это долг его и Таллентайра разыскать родных священника в Англии и сообщить о его смерти, а в случае, если таковых не обнаружится, сообщить имеющим к нему отношение служителям церкви.

Лидиард, хотя и принадлежал формально к тому же вероисповеданию, что и покойный, не слишком хорошо представлял себе, кто это может быть, но решив выполнить взятые на себя обязательства, подошел к телу и осмотрел карманы покойного. При этом он испытывал некоторый стыд, несмотря на необходимость подобных действий. Он немедленно принес найденное в свою палатку и сложил все в гамак, где недавно лежал сам. Позже он добавил к находкам ружье баронета, которое принес со склона, где оно лежало со снятым предохранителем и двумя изведенными патронами.

Лидиард не стал открывать записную книжку священника, чтобы подробно исследовать его пометки, но с любопытством осмотрел некоторые другие найденные вещи. Это было старое серебряное кольцо, которое Мэллорн никогда не носил на пальце, насколько мог вспомнить Дэвид. Оно было украшено с лицевой стороны таинственным изображением, походившим на три переплетенные буквы, вероятно, О, А и S. Имелся также амулет, какие встречаются на всех египетских рынках, имитация тех, что находят в гробницах при раскопках. Такие амулеты, как слышал Лидиард, называют уаджет, часто они представляет собой символическое изображение глаза.

Дэвид вспомнил, как разговаривал со священником о таких предметах. Мэллорн с самого начала сказал ему, что египтяне, вероятнее всего, носили как амулеты подлинные части тел своих предков, высушенные на солнце или сохраненные в битуме, как мумии, но со временем их заменили на условные изображения из дерева и глины. Лидиард не мог бы сказать, из чего сделана именно эта вещица.

Когда зловещее присутствие имущества мертвеца стало невыносимо, Лидиард уделил немного времени молитве. Это было все, что он еще мог сделать. Хотя, конечно, человек, за которого он молился, тот, кто заменил ему отца и тот, кем он всегда восхищался, изменил его отношение к традиционной вере. Сэр Эдвард твердо придерживался мнения, что любая религия — это атрибут отмирающей эпохи предрассудков, и что одной науке следует доверять как источнику мудрости и вдохновения. Он куда красноречивей обосновывал свою позицию, чем Дэвид способен был ее опровергнуть. Духовный отец Лидиарда в Англии не скупился на суровые предупреждения о влиянии Антихриста. И Лидиарда приводило в некоторое замешательство, что такой набожный человек, как отец Мэллорн с такой охотой искал общества сэра Эдварда на пароходе, идущем в Вади Халфа, и втянул его в свое предприятие.

Лидиард не только молился за благополучное пробуждение сэра Эдварда, он молился и за душу иезуита и за избавление де Лэнси от беды, если тот в нем нуждался. За себя он только благодарил с тяжелым сердцем, что вновь избежал смерти от укуса змеи, не уверенный, полностью ли миновали последствия этого укуса.

Когда Таллентайр, наконец, пришел в себя, Лидиард стоял рядом, придерживая флягу, чтобы его старому другу было удобнее пить. Для баронета было полной неожиданностью, что Дэвид уже почти поправился, а сам он так слаб, и тут же засыпал юношу вопросами, на которые тот мало что мог ответить. Когда молодой человек рассказал, где и как нашел его и сообщил, что отец Мэллорн мертв, и нигде нет и следа Уильяма де Лэнси, сэр Эдвард удивился и не на шутку расстроился.

— Господи Боже, — вздохнул он с жаром, несомненно, неподобающим тому, кто объявляет себя неверующим, — а я-то думал, что это только сон! Возможно, так и было. Но я, право, не знаю, что реально, а что нет. Вчера вечером я опасался за твою жизнь, а теперь, судя по всему, только ты и пережил эту ночь невредимым. Я думал, что у меня скверные галлюцинации, Дэвид, но теперь убеждаюсь, что все было правдой до мельчайших подробностей. События развивались именно так невероятно. Мы должны найти де Лэнси, если сможем. И только тогда, ради нашего душевного здоровья, покинуть это место.

— Не уверен, что хотя бы один из нас достаточно здоров, чтобы ехать верхом, — терпеливо произнес Лидиард, — Не уверен и в том, что легко удастся найти де Лэнси: я долго кричал в полный голос и не получил никакого ответа. В любом случае, мы должны похоронить священника, но выкопать ему настоящую христианскую могилу в этом каменистом месте невозможно, поэтому придется положить его в одну из этих древних гробниц и всей душой попросить прощения у того, кто примет его душу.

— Если мои сны достойны доверия, — заметил баронет, — боюсь, что де Лэнси может уже покоиться в одной из них. Но мы должны искать его, поскольку не следует доверять снам. — Он попытался самостоятельно подняться на ноги, но усилие оказалось столь мучительным, что пришлось принять помощь Лидиарда.

— Вы должны рассказать мне, что случилось, — сказал Лидиард, — боюсь, что моя лихорадка и мои собственные сновидения не отпускали меня до утра, и я знаю лишь о том, что увидел, очнувшись.

Баронет покачал головой. Провел левой ладонью вверх и вниз по правому боку, проверяя, в каком состоянии бедро и плечо после вчерашнего.

— Не могу сказать, что случилось на самом деле , — раздраженно произнес он. — Как мне кажется, де Лэнси забрел в одну из гробниц, где наткнулся на что-то, заставившее его завопить, что есть мочи и выпалить из пистолета. Когда мы со священником побежали к нему, то потеряли направление, это нас задержало. Возможно, как раз тут и начался этот странный сон, не раньше. Впрочем, откуда мне знать? Мне мерещилось, будто нас настигло некое огромное существо, похожее на живого Сфинкса. Казалось, оно раздувается и опадает, а затем опять раздувается. Я случайно один раз выстрелил в воздух, но во второй раз выстрелил с близкого расстояния и попал в эту тварь, но не сильно ей повредил. А на это чудище напал, неизвестно откуда появившийся большой серый волк. Но тут на меня навалились тени, я стал задыхаться и больше ничего не видел и не слышал. Ты, случайно, не нашел тело большой кошки? Или труп серого волка?

— Нет. — Ответил ему Лидиард. — Но на камнях, там, где я вас нашел, разбрызгана кровь. Я подумал, что это ваша, или, возможно, священника. Хотя, вроде бы, ни один из вас не был ни покалечен, ни значительно ранен. — Эти слова прозвучали тише, чем он намеревался, поскольку рассказ баронета внезапно оживил в его памяти его собственные бредовые видения. — Так вы говорите, Сфинкс? — Задумчиво добавил он. Таллентайр поднял на него глаза, и Лидиард увидел, что его пожилой друг сощурил глаза, как будто он тоже что-то вспоминал.

— Кошка… Мне не выдержать ее взгляда. — Негромко процитировал Таллентайр. — Ты помнишь, что говорил что-то похожее в самый тяжелый момент своего бреда? Так что за кошка тебя напугала, Дэвид? Как она выглядела в твоих снах? Лидиарду не потребовалось много усилий, чтобы вспомнить. Но у него вызвало немалые колебания само обилие образов, которые опять хлынули в душу, как только Таллентайр повторил его слова.

— Я видел Сатану, — прошептал юноша, — страдающего в Преисподней. Я видел Бога, беспомощного, вне Вселенной. И видел… волков… которые были больше, чем просто волки. А кошка… нет, это была не кошка… Прежде всего, у нее только голова была кошачья, как у богини Баст [7], но затем, на миг-другой, у нее стало лицо женщины и кошачье тело. Она отвернулась от горделивого шествия всех богов Египта, которое происходило в пещере Платона…

— В пещере Платона! — Перебил его Таллентайр.

— В пещере из «Государства» [8], — медленно проговорил Лидиард, хотя знал, что Таллентайр прекрасно понимает, о какой пещере идет речь. — Где прикованные люди видят только тени, отбрасываемые на стену пламенем костра. В моем сне эти тени имели облик божеств со звериными головами, и я был человеком, который обернулся, когда удалось порвать цепь, удерживавшую мою шею. Я был человеком, который увидел самих богов, а не их тени. И именно Баст с кошачьей головой обратила внимание на то, что я их вижу. Она же была и Сфинксом. — Лидиард с неудовольствием осознал, что у него усилилось сердцебиение, и добавил. — Я пришел в ужас. Даже теперь со мной этот кошмар. Страх… и богохульство…

— Нет богохульства в кошмаре, — отмахнулся Таллентайр. Казалось, баронет был поглощен собственными воспоминаниями. — Не так уж много совпадений, как я боялся… а некоторое сходство в образах может, разумеется, быть случайным.

— Да не это богохульство, — вспоминая, пробормотал Лидиард. — Богохульным было видение беспомощного Бога и Сатаны, который избавил бы мир от зла своим страданием, если бы ему только не воспрепятствовал жестокий рок. Я сжалился над таким Сатаной, Эдвард. Я негодовал из-за его заточения… прежде страха…

Таллентайр, казалось, едва ли обращал на него внимание.

— Возможно, — грубо сказал он, — ты на стороне дьявола, и сам этого не знаешь. В конце концов, ты достаточно долго жил в моем доме. Но нам обоим снились и волки, не так ли? Ведь ты сказал, что видел волков?

— Я видел волков, — подтвердил Лидиард. — Но я каким-то образом знал, что на самом деле, это оборотни — вервольфы. [9]

— Лондонсие оборотни воют с голоду во мраке? — Отозвался Таллентайр, с облегчением вспомнивший строчки из с детства знакомого забавного стишка.

Лидиард покачал головой.

— Они бежали по бесконечным льдам… — сказал он. — По ровной ледяной пустыне, до самого горизонта.