Из многословия дель Арко я сделал вывод после некоторых размышлений, что Шарло не заинтересован в инциденте, поэтому и договорился конфиденциально о полицейской охране. Сам же капитан не имел предсказателя среди слуг закона Он был землянином, что делало его чем-то вроде знатока криминальных вопросов. На Новой Александрии за последние двадцать лет еще никто не стрелял. Полагаю, что дель Арко был напуган больше, чем следовало бы. «Карадок», несомненно, имела основания для этой выходки, но совершенно не обязательно Ротгар тоже отметил это, и последовавший вслед за этим подъем настроения заставил нас отправиться спать.

На следующее утро мы взлетели.

15

Направить корабль в Течение было не шуткой Это было главное испытание: если бы он сумел безопасно летать в пространстве, подобном этому, тогда бы он оправдал свою стоимость. Я подумал, что для меня необычно быть в этот момент более самонадеянным, чем когда бы то ни было. Дель Арко много говорил, но он не понимал, насколько опасно Течение. Ротгар, конечно, был прирожденный пессимист, а я нагнал достаточно страху на Джонни и Ив, вынудив их цепенеть при одном только упоминании туманности. Но теперь я знал свои корабль. Я знал, как он летает, и чувствовал, на что он способен. Другим я ничего не говорил, потому что это было мое личное дело, но у меня появилась уверенность в «Хохлатом Лебеде» и в своей способности управлять им даже в искривленном пространстве.

Другим, что меня серьезно беспокоило, было мое перенапряжение. При нормальных обстоятельствах я мог оставить приборы управления на длительное время. В Течении расслабляться было значительно труднее. Конечно, в строении любой туманности существуют пустые пространства — в конце концов, в глубоком космосе все на девяносто девять процентов состоит из пустоты, — но дело в том, что так она выглядит снаружи. Находясь в глубоком пространстве, вы не можете надеяться, что оно будет оставаться таковым все время, пока вы в нем находитесь. На самом деле оно значительно менее склонно оставаться пустым, поскольку ваше нахождение в нем создало ряд искажений и повреждений… Движение в Течении — это не просто кувыркание, которое совершает вся Вселенная, — Течение пренебрегает принципами, которые в обычных уголках Галактики называют законами.

В сердце туманности находится спрессованная область колоссальных размеров и, вероятно, неограниченной мощи. Материя пространства изорвана в клочья и просачивается сквозь псевдовременную матрицу, которая растягивает свою оболочку во множество других времен — и, возможно, в массу иных пространств — в отличие от этого одного. Гравитационная ориентация следует за всевозможными видами диких искривлений, и происходят обычные аномалии в прохождении света и прочие неприятности. В Течении есть миры — солнца и планеты, луны и кометы, и они такие же, как и миры повсюду. Но в изорванном пространстве вы никогда не можете быть уверены. Ни в чем. Ни в планетарных условиях, ни в абсолютных перемещениях, ни даже в постоянстве во времени.

Теоретически миры Течения предполагали мирные небеса, где я мог отпустить корабль и наслаждаться сном и тишиной. Но Мог ли я по-настоящему расслабиться, когда мы находились в туманности? Вероятно, нет. А мы должны были находиться в пределах Течения дней пять или около того, и мне следовало максимально сосредоточиться, поскольку оно могло убить нас всех вне зависимости от того, насколько совершенен «Хохлатый Лебедь».

Первое, что мы встретили вблизи Течения, была пыль. Силы, которые бродили по Течению, гнали перед собой огромные облака пыли. Само по себе это не опасно — большая часть кораблей может существовать в пыли. Очистители пространства и драги чужаков даже разрабатывали пылевые облака. Но одно дело, когда защищаешься от пыли обшивкой при разработке облаков, а совсем другое — лететь сквозь непрестанный дождь из пыли, который постоянно стирает снаряжение корабля. Если в корпусе образуется трещина или размыв, сквозь них может просочиться энергия, что неминуемо приведет к разбалансировке и отклонению траектории. А когда траектория начинает самопроизвольно меняться, вы одной ногой оказываетесь в могиле.

Я сохранил большое уважение к пыли и ощущал ее через сенсоры в течение часа или двух, пока мы пролетали через нее. Но я был достаточно мобилен, чтобы маневрировать в соответствии с изменением интенсивности течения. Незначительные изменения ориентации крыльев позволяли выбирать более удачные положения для ориентации корпуса по отношению к пылевому дождю. Со временем выбор изменении стал почти рефлекторным. Модель моих реакций была автоматически запрограммирована в нашлемном компьютере, и корабль вскоре научился проделывать те же самые манипуляции самостоятельно, хотя я все еще продолжал его контролировать. Я вставил специальный буй Алахака в наш стандартный прибор. Как только пришел сигнал, на моем обзорном экране появилась траектория пути, по которому шел сигнал. Когда мы вошли в Течение, то отставали от «Гимнии» часа на два. Мы немного отстали, когда я приспосабливался к Течению, что для Алахака было совершенно не нужно. Я пристроился к трассе на глазок. У Алахака была карта, но я знал, что там, где пройдет «Гимния», пройдет и «Хохлатый Лебедь», правда, все опасности на этом пути я не мог предсказать. Для нас, следовавших по пятам за «Гимнией», этот путь был совершенно неизвестен.

Я предупреждал дель Арко и Ив, что не надо отвечать мне, когда я разговариваю. Возможность комментировать вслух наше положение улучшала мое мысленное состояние. Я мог управлять без советов, глупых вопросов и поздравлений.

— Я собираюсь сблизиться, — сказал я. — Между нами пыль, и мне не хотелось бы, чтобы она оказалась у нас на пути.

Крупное облако надвигалось большими уступами, вероятно, со всех сторон. Это было горячее вещество, выплеснутое из центра и заполнявшее все вокруг нас. Стук грязи о мои крылья перерос потом в непрерывный ливень, обрушившийся на все части фюзеляжа. Я уменьшил площадь крыльев, но не мог сократить всю обшивку корабля. Пришлось добавить мощности на силовую защиту. Я убедился, что сердце корабля бьется ровно и сильно, в чем была особая нужда. Я надеялся, что шторм будет непродолжительным. Добавка энергии в силовое поле на продолжительное время могла ослабить двигатель. Возможность починки или замены его до нашего возвращения на Холстхэммер была нереальной, и с двигателем нужно было обращаться осторожно.

Сигнал слегка изменился.

— Они повернули, — сказал я и объяснил: — Облака исходят из центра, из временных перекрестков или гравитационных дыр. Они пытаются сбить меня с трассы несмотря даже на то, что давление на их корпус сохранится.

Конечно, я повторил маневр. Вы бы тоже не стали разбивать собственный корабль. Я попробовал прочувствовать, по какой траектории искривляется их трасса, для чего необходимо было выправить крылья. Я добавил энергии в поле, чтобы иметь возможность двигать крыльями. Затем убавил силу, питающую защитное поле. Это было похоже на снятие перчаток в мороз. Уколы пыли стали жестче — почти болезненными. Я изучал очертания поля, которое сдерживало их. Через мгновение я видел его, но оно было очень тонким, и мне показалось, что оно медленно изменяется Я двинулся, чтобы подчиниться требованию пылевого потока, а затем немного изменил движение. Я собрался и начал медленно, но с силой двигать крыльями, создавая собственное напряжение, вплетающееся в ткань шторма. Мощь этих движений была несравнима, конечно, с мощью, излучаемой из середины Течения. Но то была случайная, рассредоточенная энергия. Моя же рассчитана на целенаправленное воздействие. Я был первым человеком, когда-либо запрягшим могущество Течения своими собственными силами.

Кожа моя начала пылать, когда угол атаки крыльев изменился, давая пыли возможность жестче врезаться в защитное поле. Неприятная боль появилась в спине и в паху. Но я ее игнорировал. Затем внезапным толчком, подобным порыву ветра, облако изрыгнуло нас плавно и без видимого усилия. Только секунды понадобились мне, чтобы выйти на траекторию.

Тщательно, стараясь не спешить, я вернул поле к его первоначальному положению.

Я отметил, что многие корабли могли бы проскочить облако, но ни один без тяжкого перенапряжения своих двигателей, и уж конечно, не на таких скоростях.

— Одно мы расколошматили, — прокомментировал я, когда смертельное напряжение отозвалось болью в моих мышцах. Я выпрямился и расслабил пальцы.

Но расслабляться было нельзя.

Мы сближались с «Гимнией», но Алахак все еще двигался очень быстро. Помня, что у него нет наших возможностей, я рассчитал, что нагрузки на его двигатель через несколько дней выведут его из строя. Он летел как сумасшедший. Какой бы ни была причина его бравады, она торопила его прямо в ад.

Я не мог видеть корабль Алахака, потому что даже с замечательными сенсорами помех для видимого спектра было достаточно. Но приборы, ловившие сигнал, доносили его громко, чисто и с каждым разом все ближе. Иногда я чувствовал волну искривленного пространства, которая рассеивалась в кильватере. Это тоже беспокоило меня — «Гимния» может быть отброшена, как пробка, если получит боковое повреждение. «Лебедь» мог это выдержать — если я буду достаточно быстр, — но «Гимния» нет.

«Если бы ты успокоился, — думал я, — у тебя было бы больше шансов попасть туда». Но что-то направляло его достаточно твердо, и, пока у него было чистое пространство, он испытывал пределы своего терпения. Он двигался словно вышвырнутый из пекла.

Минуты складывались в часы, а он начал еще прибавлять в скорости. Я не собирался рисковать и не стал копировать его действия, поэтому он начал отрываться. Затем он врезался в облако и вынужден был принять меры предосторожности. Облако было небольшим и узким, и я прошел через него без труда, не особенно мудрствуя.

Через семь часов нас вновь начало атаковать искривление. Алахак не замедлился, поэтому я предположил, что покоробленность пространства исходит из его движения. Я двигался на волнах, пока они не стали давить мне в грудь и в корму, тогда я снизил скорость и уменьшил нагрузку. Несмотря на это, мои занемевшие мышцы начала терзать тупая боль. Я взмок от напряжения и чувствовал невероятную усталость. Перед взлетом меня попытались подстрелить, и все это было десять-двенадцать часов назад. Даже для меня подобные перегрузки были великоваты.

— Что этот чертов идиот собирается делать? — злился я. — Это не скачки. Или он думает, что я обману его, и хочет достичь «Потерянной Звезды» на пару часов раньше?

Но дело было не в этом. Он знал, что я дал ему фору, — как и обещал Если он действительно предполагал гонки, то я знал, что выиграю. У меня была птица, а у него пуля.

Часы проходили

Напряжение усилилось. Как и каждый, я знал, что продолжать все это опасно, но не отважился на другую крайность, рискуя замедлением реакции и даже потерей сознания.

— Дайте мне укрепляющее впрыскивание, — сказал я дель Арко, — и снабдите внутривенным вливанием, полторы порции. Сам я не в состоянии провести эту процедуру, не отстав, — а я хочу приблизиться к Алахаку. Мне не хочется, чтобы мы влетели в расщелину пространства, по которой он сейчас движется.

Капитан пошел выполнять мою просьбу.

— С тобой все в порядке? — спросил я Ротгара.

— Я могу есть, — ответил он. — Джонни должен будет побыть при двигателях, пока я буду отдыхать.

— Прими впрыскивание, — сказал я ему. — Не оставляй это на Джонни; когда настанут неприятности, я хотел бы, чтобы ты был в форме и наготове. Джонни не умеет жонглировать плазмой.

Думаю, это Ив воткнула мне в руку питание, но я ничего вокруг не видел. Игла вошла хорошо, и захват придержал ее. Я почувствовал определенное неудобство, будто что-то прокалывало защиту с левого крыла, и прошло несколько минут, прежде чем я избавился от этого неприятного ощущения.

Пыль, пыль, все больше пыли. Теперь мы были в смертельном плазменном ореоле туманности, внутри канавы, которая излучалась из центра образования. Помня, что мы совершили, я не особенно удивился. Меня заинтересовало, каким образом Алахак продолжает гонку. Хормонцы не так сильны физически, как люди. Возможно, он принял какой-то стимулятор. Прежде я летал так для того, чтобы уложиться в сточасовой полет. Для здоровья вредно насиловать свой организм подобным образом.

Безумная погоня продолжалась дальше. Иногда скорость превышала обычную в шесть тысяч, хотя в основном была четыре—четыре с половиной тысячи. Для меня это было в избытке, и я не повторял его случайные порывы. В результате он оставался впереди на значительный период времени, но потерял всю выигранную дистанцию, когда сеть облаков вынудила его ползти. Позже он, казалось, переменил курс, который планировал, и я приблизился к нему еще, пока он решал, каким путем идти от некой неизвестной точки А к точке Б. Картографирование «Карадок» было достаточно совершенным, и то, что в конце концов он зашел в плывун, — это не их вина. Картографирование Течения Алкиона — задача для оптимистов.

Неприятный шторм, вызванный маневрами Алахака, вынудил меня отклониться влево. Хаотично движущийся пух начал закручиваться в воронку. Но прежде чем он коснулся корабля, я обнаружил его присутствие. Алахак поднял свою скорость до десяти тысяч, очевидно намереваясь отойти от этого чудища. Выбора у меня не было, и я последовал за ним. Корабли разделяло семь или восемь минут хода, но штормы были невероятными. Я поднял скорость «Лебедя» до восемнадцати тысяч, прежде чем убедился, что мы миновали область порожденной «Гимнией» стихии.

Высокая скорость наказывала нас. Волны искривления пытались вышвырнуть нас с трассы Алахака и трепали весьма жестоко. Птица, используя мои рефлексы, избегала давления, в то время как я подсчитывал наши шансы. Я крикнул Ротгару, чтобы он сконцентрировал внимание, и понадеялся, что он сумеет сохранить постоянство движения под жестким дождем. Я позволил силе тяготения уйти, чтобы прокатиться по пене на волне. Если в это время даже на мгновение изменится энергопитание в сочетании с короблением, мы не только можем потерять ход, но и будем серьезно искалечены.

Именно так и произошло. Нас отбросило вверх и в сторону; это напоминало щелчок по бите. На несколько секунд возникла частичная боль, мы выдержали искривление, но основной удар пришел, когда мы освободились. Нам было худо, как никогда. У меня возникло чувство, что в течение микросекунд я полностью развалюсь. Все, что я мог сделать, это бросить корабль влево и вернуть нашу привычную силу тяжести.

Когда я снова оказался на удобной скорости и пристроил «Лебедя» в хвост «Гимнии», у меня появилось время для размышлений.

— К счастью, — произнес я, — таких минут немного. — Голос мой, к моему удивлению, показался мне чужим. Боль — только неизбежное следствие. Я должен был ее перетерпеть, потому что иначе потерял бы скорость.

Боль вскоре ушла, но и обстановка стала на какое-то время более простой.

«Гимния» начала прибавлять ход. Алахак был нетерпелив. Он хотел достигнуть точки назначения до того, как умрет. Я не знал, как долго будет продолжаться полет, но наша цель была внутри ядра, которое находилось в нескольких днях хода. Я попробовал представить, сколько мучений пришлось бы нам вынести, если бы мы находились на «Гимнии». Мысль эта была не из приятных. Еще мне стало неприятно от того, что Алахак, возможно, не собирался лететь туда. Он собирался умереть — ничего не достигнув, — и маяк нес, нес его последний крик: координаты «Потерянной Звезды» и проложенный курс, чтобы ее достигнуть.

Время шло, и мне было интересно, отдыхает ли хормонец. Он должен был остановиться, думал я, несмотря на то, что у него последний шанс. Какой бы эликсир жизни ни струился в его венах, он не мог быть вечным. Он должен вскоре сделать передышку. «Карадок» должна иметь заселенные миры, если они картографировали Течение. Он должен знать, где можно сесть. Я дьявольски устал, даже подумал, что ему следовало бы остановиться ради моей безопасности.

И когда терпение уже дошло до предела, он медленно сбросил ход и направился к звездной системе. Мы последовали за ним. Я знал, что даже на поверхности я должен быть наготове каждый миг. Но если беспокойство и пришло, оно приходило медленно. У меня будет время поспать и размяться. В Течении Алкиона великим благом может быть уже одно только сознание, что ты не находишься на грани разрушения корабля.

16

Место, где мы совершили посадку, оказалось голой скалой, круглой и размером с земную Луну. Без воздуха, совсем без жизни и начисто лишенным какой-либо особенности или индивидуальности.

В тот же миг, как я отключил двигатели, я вызвал «Гимнию».

— Корабль еще не развалился на куски? — спросил я Алахака с некоторой издевкой, после того как прошло напряжение.

— У нас дела неплохи, — сказал он. — А у вас?

— Мы целы, — сказал я, — но знаю, что ваши дела не так уж хороши. Пробоина сильно пропускает.

— Мы можем держаться. Некоторое время нам с Кувио пришлось потратить на ремонт этого узла после того, как мы сели. Корабль полетит, и полетит хорошо. Не беспокойся.

— Сможете добраться до ядра?

— Думаю, что да. Завтра больше остановок не будет.

— Не принимай это близко к сердцу.

— Не могу. Это должно свершиться завтра. Если мы сядем еще раз, то никогда уже не сможем взлететь.

— Значит, у вас дела на самом деле плохи?

— Надеюсь, для выполнения нашей задачи мы в норме. Еще один бросок, и мы у цели. Вы должны еще раз опуститься до входа в ядро или остановиться на постоянную орбиту вокруг безопасного солнца. Я передал тебе координаты миров, которые знаю, и ты сможешь сам осуществить свой выбор.

— А что тем временем будешь делать ты?

— Не беспокойся. Дорога будет свободна. Ты сможешь следовать за мной, если будешь в состоянии. Но помни, что тебе нужен будет отдых. Береги себя.

— Это далеко? — спросил я. Я почти представил себе, как он улыбается.

— Двадцать восемь часов до ядра. И еще двенадцать — тринадцать внутри. Если я до него не доберусь, сигнал расскажет все, что тебе следует знать. А если захочешь узнать больше, то должен посетить меня, когда «Гимния» погибнет. Надеюсь, она не взорвется в ядре и не рассеется в мелкую пыль.

— Желаю удачи, Алахак, — сказал я.

— Надеюсь, тебе удача не понадобится, друг мой, — ответил он. — Думаю, твой корабль надежнее удачи.

Я отключился и лег навзничь в кресло на несколько секунд. Отстегнул ремни и вытянул ноги. Но кресла не оставил.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил я. Все четверо находились в отсеке управления.

— Нет, — ответил дель Арко.

— Хорошо.

— У него получится с этим делом? — поинтересовался капитан.

— Нет.

Капитан вздохнул с облегчением. Ему никогда не нравилась мысль, что «Потерянная Звезда» сначала достанется не нам. Ведь это я заставил его смириться с тем, что это необходимо. Я был убежден: дай я ему время на переговоры с Шарло, произошла бы неприятность. Я знал, что Шарло никогда не простил бы мне покушения на его власть, но сейчас ситуация была свершившейся, и теперь, когда все было сказано и сделано, это был единственный рациональный способ действия.

— Я посплю здесь, — сказал я. — Мне нужно что-нибудь, чтобы очистить свою обменную систему от вчерашних уколов и подготовиться к утру.

— Я все сделаю, — сказала Ив.

— У тебя все в порядке? — спросил я Джонни. Тот кивнул. Я знал, что Ротгар в состоянии позаботиться о нем, и он это сделает.

— Попробуй выспаться, — посоветовал я Джонни. — Прими что-нибудь для гарантии.

Пришла Ив и подала мне восстановитель-тонизатор.

— Ты что, помимо всего еще и наш доктор? — спросил я. — Похоже, капитан знает, как все должно быть.

— Я прошла курсы по применению космических лекарств, — успокоила она меня.

— Потрясающе, — сказал я и, глядя на капитана, добавил: — Полагаю, что обслуживают и тех, кто только стоит и ждет?

— Какие у нас шансы? — терпеливо спросил дель Арко. Я решил, что, пожалуй, лучше не стоит его слишком беспокоить.

— Завтра нас ничто не остановит, если не произойдет что-то непредвиденное, а это один случай из тысячи, — сказал я. — О ядре не могу сказать ничего определенного. Но оно не должно существенно отличаться от того, что мы уже перенесли. Ну чуть пожестче. Думаю, мы справимся.

— Значит, мы получим все, — сказал дель Арко. В голосе его не было никаких эмоций… он был безжизненно-бесстрастный.

Дель Арко не хотелось, чтобы я подумал, что он проявляет жадность.

— Да, это так.

— Ну а как же с «Карадок»?

Я пожал плечами. Он-то наверняка знал, что «Карадок» не смогла еще сюда добраться. Рэмроды ужасно медлительны. Они могут быть всего лишь в нескольких световых годах, и все равно мы их обойдем.

— Ни о чем не беспокойтесь, капитан, — с убежденностью в голосе сказал я. — Все довольно прозаично. Мы выиграем эту игру.

— По твоему тону не скажешь, что ты хочешь этого, — заметила Ив.

— В любом случае они нас не остановят. А теперь дай мне снотворное. Главное, чтобы утром мне от него не было плохо. Вон то, в красной обертке, которое я обычно использую. Оно подойдет.

Ив поморщилась от того, что я выражался таким образом. На самом деле мне хорошо было известно название лекарства.

— В тренировочных школах ипподромных жокеев учат быть почтительными в обращении с химикатами, а я, где только можно, всегда избегаю школьных методов. Вот так-то.

Ив молча приготовила снотворное, и все ушли из рубки управления. Я взял у нее чашку, потом отдал пустую и спросил, чем она занимается на борту корабля.

— Я член команды, — ответила она.

— Ты сказала, что занималась монитором для Шарло. Это неправда. Монитор устанавливал дель Арко. Он его чистит и проверяет. Ты даже не подходишь к нему.

— Мы тебе солгали, — сказала она. — Я здесь потому, что настояла на этом.

— И зачем тебе это?

— Потому что это мой корабль, Грейнджер. Я первая на нем летала. Между прочим, я училась в училище на Пенафлоре. В училище пилотов.

Я удивился и чуть не рассмеялся, но в последний момент не сделал этого, так как сразу же осознал, что это значит — отдать корабль кому-то другому. Была она таксистом или нет, а этот корабль она чувствовала так же, как и я теперь.

— Черт меня побери, почему ты не сказала об этом? — требовательно спросил я.