Помоги проекту - поделись книгой:
- Ты что, забыл, что с нами никто не общается? – спросила у него бабушка.
Дед бурчал и продолжал пугать, но телефон убрать побоялся.
С тех пор мама звонила папе на судно. Спрашивала: позавтракали он, как настроение и так далее. Дедушка с бабушкой притворялись, будто бы этого не слышат.
Бабуля собрала какие-то газеты, подчеркнула телефоны и названивала в охрану памятников в Гданьске и в Артель Потребителей "Согласие". Она расспрашивала о перестройке вокзала в Гдыне, о состоянии тепличных помидоров и про всяческую другую чушь; она буквально цвела зажатой возле уха трубкой. Глаза у нее сделались ясными, с лица ушли лишние годы. Как-то раз она сказала, что телефон – это замечательное изобретение, потому что, благодаря нему, они всегда будут вместе, даже если кого-то, к примеру, мою маму, судьба забросит куда-то далеко.
- Я и не представляла себе, будто бы могу покинуть Гдыню, - говорит мама.
Еще я сегодня услышал о некоем Едунове. Мама уходила от этой темы сколько могла долго.
У Игоря Ивановича Едунова были холодные, неподвижные глаза, а уши сплющенные, словно у борца. Левую, недвижимую руку он придерживал у тела. Ходил он неуклюже, словно бы вырывал ноги из грязи, зато обожал танцевать.
Он был вице-консулом представительства СССР в Гданьске, огромным приятелем моря и моряков, по крайней мере так о нем говорили.
- Из него такой же консул, как из волка пастушок, - предупредил маму мой старик.
Мама познакомилась с ним на выступлении Ансамбля песни и танца кубанских казаков в гарнизонном клубе. Папа впервые забрал маму в круг своих.
Всю дорогу Платон болтал, что стоит быть такой красивой девушкой, потому что можно участвовать в существенных культурных событиях. Сам он знал свое место, но собирал деньги на граммофон. Парень собирался слушать марши и песни о любви, которые согревают сердце лучше, чем самогонка.
Мама немного боялась, так как не знала, как на нее отреагируют другие офицеры. Платон припарковал машину перед массивным гарнизонным клубом и засмотрелся на ряд освещенных окон.
Большой зал клуба был способен вместить человек пятьсот, а пришло где-то пятьдесят. Едунов сидел неподалеку в компании какой-то шатенки. На ней было черное атласное платье без бретелек, шляпка-ток и прическа под пажа. Щеки она напудрила словно чаечка и сидела при этом Едунове, словно аршин проглотила.
Они пробовали не глядеть друг на друга: Едунов и мой старик. По счастью, на сцене много чего творилось.
Мама вспоминает, что эти казаки и вправду дали копоти, во всяком случае, клоуны из "Корна" могли бы у них поучиться. Бородачи в жупанах подбрасывали девиц так, что бусы у тех поднимались выше голов, искры били из глаз и из-под каблуков. Играли балалайки, аккордеоны и бубны. А песни были словно птицы, что сражаются с ветром, вспоминает мама с ноткой доброй печали, поглядывая на террасу.
- Они, эти песни, были об одиночестве, смерти и сражениях, - прибавляет, что, вроде бы на нее и не похоже, она. Мне тогда было двадцать лет. Я ничего не знала о подобных вещах. Чувствовала лишь, что узнаю.
После концерта они пошли на банкет. Подали икру, баклажаны, рыжики и рыбу на серебряном подносе, в хрустальной посуде блестела водка, а паркет сиял от воска, вся же компания, все эти консулы с офицерами, набросились на жратву, как будто бы никто из них не ел с момента битвы за Берлин.
Одна лишь мама вырезала кусочки из куропатки и только лишь мочила губы в водке.
Пили за тех, кто в море, за поражение Германии и за счастливое крестьянство. Мой старик глушил водяру с Едуновым. Создавалось впечатление, будто бы они знали друга чуть ли не всегда и откровенно ненавидели один другого. Потому-то были так вежливы друг с другом. Разговаривали они о чудовищных санитарных условиях на Каменной Горе и каком-то фраере, который, перед тем, как его сцапали, перевозил доллары в мыле "Палмолайв".
- В те времена я бы сама приняла бы такое мыло и без зеленых, - смеется мама.
Мужчины глушили водяру, поэтому мама пыталась говорить с любовницей Едунова. Удавалось ей это слабо. Та жаловалась, что еда остыла и кусала только правой половиной рта. До мамы дошло, откуда такой плотный макияж – он прикрывал синяки под глазами.
Начались танцы под знойные, словно летняя степь, звуки. Бутылки подскакивали на столах, раскачивались люстры. Мама танцевала с отцом, Едунов пожелал станцевать с ней.
Все у него шло плохо по причине немощной руки. В его дыхании чувствовалась, прежде всего, водка; он все чаще заглядывал маме в декольте и наступал ей на пальцы. А рядом отец крутил ту едуновскую девицу. Наконец все устали, и все было бы хорошо, если бы сразу же после того, уже с рюмкой в руке, Едунов не сказал, что, уж кто кто, но солдаты танцуют лучше всего.
Мама чуть не подавилась баклажаном. А старик с издевкой заметил:
- Солдаты? А разве ты не просидел всю войну в Москве?
А после этих слов все веселье и кончилось. Мама испугалась, что Едунов просто вытащит пистолет и кокнет отца. Тот же рвался в драку, и мать потащила его в гардероб, спрашивая по дороге, не повредился ли он головой.
Они сели в "варшаву", старик отдал инструкции Платону.
Они поехали на Бабьи Долы, где раньше ведьмы летали на метлах, а сейчас проживали сотрудники аэродрома вместе с семьями. Старик под холодной луной повел маму по прибрежному обрыву к скованной льдом Балтике. Она видела очертания торпедного завода, открытое море, в свежем снегу звезды неоднократно умножились.
Отец с нежностью сообщил, что иногда приезжает в это место, чтобы обрести покой. Мама не могла понять: зачем было провоцировать того типа из службы безопасности? Папочка расхохотался. Едунов давно уже желает как-то навредить ему, вот только способа не может найти.
- Знаешь Звездочка, как раз я и продырявил его тем гарпуном.
В Новый Год старик попросил маму, чтобы она поехала с ним в Москву. Он разведется, все как-то устаканится, именно так и сказал. Самое большее, его разжалуют, и он станет ходить на катерах на тюленей.
В те времена тюлени еще вылеживались на ледяных полях. Их убивали палкой, шкуру снимали в пять минут. У мамы просто отняло речь, и не только лишь потому, что она представила тех несчастных животных и отца, всего в крови.
В те времена конец декабря был и вправду волшебным, как выразилась сегодня мама: в холодном воздухе можно было чувствовать какие-то чары. Сей час же, по мнению мамы, Рождество больше походит на растянутый уикенд, сильвестр – обычную вечеринку допоздна, у нас столько различных радостей, что все труднее ими радоваться.
В костёле на Оксиве смонтировали механический вертеп, а точнее – фрагмент дворца с множеством механических частей. Иисус раскачивался в коляске, Иосиф работал пилой, кланялись головы волхвов, овцы и гуси бегали за оградой.
Вертеп никак не повлиял на рост набожности, даже наоборот. Ксёндз с амвона проклинал воров: кто-то свистнул фигурки коровы и красавицы Богоматери.
Мама с шести утра стояла за хлебом, а дети – за водкой. Давали только лишь по поллтра на голову. И вот такой короед, возможно, всего лишь пятилетний, топал себе на морозе, родитель приходил в последний момент, брал бутылку, заново посылал пацана в конец очереди, а сам куда-то уходил. У некоторых изумрудные сопли примерзали к носу.
Что касается хлеба, его без ограничений продавали в пекарне возле гладильного катка, потому каждый цапал потрескавшиеся буханки и засовывал их, еще горячие, в сумки, как будто бы близилась новая война.
По Пагеду шастали колядники. У Ирода были набежавшие кровью глаза и дубина вместо скипетра, у дьявола плащ был продырявлен пулями, у ангела гнили зубы. Сынуля соседа, того самого, что разводил кроликов, увидав их, вскарабкался на шкаф и не собирался слезать.
В эскаэмке промышляла группа подростков с промокшим вертепом, в который они напихали картинки, вырезанные из католической прессы. Их колядки походили, скорее, на стоны осужденных на вечное сидение в аду грешников. Люди вытряхивали мелочь из кошельков лишь бы купить себе тишину. О мужике, который переодевшись в Деда Мороза шастал по скверу Костюшки можно сказать хорошего лишь то, что, пускай постоянно выпивший, он обладал ангельским терпением к детям.
А тут еще умер Ян Радтке, городской еще довоенный мэр. Дед, который ведь и сам строил Гдыню, пережил его смерть так, словно бы потерял родного брата, и затащил мать в Витомин. За гробом тащилась молодежь из Кашубского Общества[35], а когда двигался погребальный катафалк, каждый снимал шапку, даже пьяницы и заграничные моряки.
- Довольно скоро Радтке стал ходить привидением в своем старом доме на улице 10 февраля, - прибавляет мама таким тоном, будто бы речь шла о рецепте сливового компота.
Рождественская елка, которую притаранил дед, верхушкой царапала потолок. Мама развесила еще довоенные шарики с нарисованными снеговиками и звездами, цепочки и орехи в станиоли от шоколадок. Эти "серебрушки" собирали целый год в кляссере. Бабуля натирала полы, мыла окна и проветривала шкафы.
Мама глядела на ее потрескавшиеся красные ладони и раздумывала, будут ли у нее такие же.
Можно было почувствовать праздничную шизу. Разговоры сделались короткими, воздух тяжелым и пропитанным запахом грибов; топор сиял в блеске свечей.
Дед с бабушкой просили маму, чтобы при гостях она не говорила о старике, потому что стыдно. Еще они настаивали на том, чтобы оделась она скромно. В гости ожидали бабушкиного брата с супругой, каких-то кузенов, теток – в общем, достаточно пороха, чтобы зарядить бомбу Сочельника.
Мама с бабушкой раскладывали тарелки на вышитых салфетках. Сама мама ходила, опустив нос, поскольку праздники желала провести с Колей.
Родичи пришли, и какое-то время мама думала, что все по-настоящему удастся. Этих людей она вспоминает словно тени, без имен и лиц. Но тогда те были громогласными и голодными, тетка в свои почтенные годы сосала водку из наперстка, а этажом выше тот сосед, что разводил кролей, орал колядки таким голосом, словно бы Ирод ему ребенка убил.
И все, по-видимому, прошло бы безболезненно, если бы разговор не перешел на мою маму. Гости говорили, что она прекрасно выглядит, похоже, что ее жизнь повернула к лучшему, это что, кавалер какой появился или как. Расспрашивали про свадьбу, про детей, про сберкнижки на жилье и так по кругу.
Мама уходила от ответа, пила водку, дедушка робел на своем почетном месте во главе стола.
- Собственно говоря, я и не знаю, зачем так сделала, - говорит мама голосом человека, прекрасно уверенного в своих поступках. – Каждый чего-то от меня хотел, каждый инструктировал. Под конец та тетка посоветовала мне не слишком привязываться к той учебе, потому что ведь мужиком следует заняться, детей рожать, так что нечего думать о работе, из этих мечтаний ничего не выйдет, и что именно так жизнь и выглядит.
Сама тетка похоронила трех мужей, собственных детей у нее не было, а чужим бросала под ноги камни, завернутые в цветную бумагу.
- И мне все это осточертело, - прибавляет мама.
Она поглядела на гостей и известила им, что да, у нее имеется жених, причем, в советской армии. Он капитан, и у него куча денег. Он разведется и купит ей самую прекрасную виллу в Сопоте.
Повисла мертвая тишина. Один лишь дед пояснял, что это такие шутки. Дяда загоготал, и вся эта атмосфера Сочельника пошла коту под хвост.
Дед замолк капитально. Все праздники бабушка давила на маму, чтобы та перед ним извинилась, но она и слышать об этом не хотела.
Через неделю старик выскочил с предложением выезда. Его он поддержал золотыми сережками с перламутровой слезкой и шерстяным пальто с меховым воротником. В "Интер-Клубе", где они встречали Новый Год, танцевали квелю.
Суть квели заключалась в том, что танцующие держатся за руки и бьют пятками в собственные ягодицы под развеселую музыку. Такая вот забава под веселое времечко. Теперь я понимаю, почему столько людей упивалось до положения риз.
- Он просил так: Звездочка то, Звездочка сё, мы будем короли. А я ему отказала, - рассказывает мама. – И это было нелегко, потому что после всех тех праздников больше всего на свете мне хотелось сбежать из дома. Никто не разговаривал со мной, ни на учебе, ни на Пагеде. С другой стороны… та Москва… Вот что мне было там делать, одной, без образования? Именно так я и думала. Я боялась того, что адмирал порушит Коле карьеру, а дед с бабушкой умрут от отчаяния.
Мой расторопный старик отвечал, что как-то оно все сложится, еще болтал про тюленей.
Мама попросила дать ей ночь для принятия решения. Мрак дрожал. Все, за что она ни хваталась, проскальзывало у нее сквозь пальцы.
Старик заснул, она же вновь не могла сомкнуть глаз. Глядела на него, как он храпит, голый, в смятой постели, на элегантно сложенную одежду и на стоящие у двери сапоги, и раздумывала, во что, собственно, влезла, к чему стремится, и стоит ли оно того.
Мне странно все это слушать.
Якобы, у старика был заскок в отношении сапог.
- Я хотела любить и быть любимой, - слышу я, - и я не задумывалась о последствиях.
До самого утра про себя она просила совета у всех, кого знала, включая и Зорро.
В конце концов она сказала старику, чтобы тот развелся, но в Москву она с ним не поедет. Нужно будет придумать что-то другое.
В Новый Год президент Эйзенхауэр выступил с речью из космоса, а дедушка взялся за дело убийства моего папы. Замечательная семейка у меня была.
Про того Эйзенхауэра мне известно, потому что бабуля о нем беспокоилась. Речь, похоже, шла о том, что мужик впервые говорил через недавно запущенный спутник, а радио передавало даже в Народной Польше. Говорил он по-английски, так что бабка ничего не поняла из механики данного чуда и в библиотеке на улице Кушнерской допытывалась, правда ли то, что высоко-высоко над нами летают полные президентов спутники.
Дед натирал воском топорище и ловил лезвием солнце. Он горбился над картой Гдыни, на которой отметил военные строения. Еще он крутился в военном порту и даже подошел под миноносец, откуда его прогнали. Якобы, появился он и под "Интер-Клубом". Сидел и пялился на русских. В конце концов бабушка спросила, и что он станет делать, когда уже убьет того самого капитана.
А тот ответил на это, что ничего. Выровняет счет обид, сядет и подождет милицию Так и сказал, рубая биточки.
Мудрец, что тут и скажешь.
Мать была весьма серьезно обеспокоена этими словами и раздумывала над тем, что старика следовало бы предупредить. Она сказала бы ему: "Сокровище мое, тут беда и мор, на твою жизнь покушается столяр без пальцев на правой руке".
Она боялась того, что старик прикажет арестовать деда или, что хуже, решит бросить ее. На кой ляд ему дочка психа?
В конце концов, сказала правду и попросила, чтобы папочка был осторожен, ну и чтобы относился к деду не слишком сурово, когда уже посадит его за решетку. Он хороший человек, только трудный, говорила она, он не понимает чувств, вот и бегает с топором.
Старик ответил на это, что проблемы не видит, и наверняка все как-то устаканится. Похоже, это был его ответ на любую ситуацию. Не знаю почему, но вижу, как он поднимает ладони на уровень груди и снисходительно улыбается, щуря те темные глаза, которые достались от него и мне.
За ночь до планируемого убийства дед стоял на коленях, читая болезненные тайны молитв. Напрасно бабушка умоляла его идти спать.
На рассвете он надел белую рубашку, черный галстук и пальто со свежезамененной подстежкой. Долго чистил башмаки. В буфете возле свечи-громницы лежал пузырек со святой водой. Дед окропил ею топор, вытесал крест в воздухе и вышел на мороз.
Мама с бабушкой ожидали, что будет. За окном вставал очередной паршивый день, соседи тащились на работу, врач по радио пугал эпидемией сифилиса, и не запустили ни одной приятной песни. Женщины раздумывали, а не побежать ли в милицию, каждая беспокоясь за собственного мужчину. Именно так, по моему мнению, и выстраивается близость.
Если заявят, тогда дедушка отправится за решетку, не заявят – тогда старик падет под топором, и как тут распутать проблему.
- А ты что, не могла уже держаться своего Вацека? – спросила бабушка.
Старик же не брал трубку, и мама испугалась того, что дед уже зарубил его, как наш сосед кролика. Или же старик застрелил деда. И трудно сказать, что хуже. Мама же хотела мчаться в порт, на миноносец. Время ползло, будто вомбат по полосе препятствий, на батарее сохли сигареты-"альбатросы", в конце концов, бабуля вытащила ореховку, и когда дедушка наконец-то вернулся, обе уже хорошенько наклюкались
Он стряхнул снег с обуви, повесил плащ и сам присел к ореховке.
На убийцу он похож не был. Скорее, растекался в блаженстве.
От убийства его отвел сам Господь Бог. Прямиком с Пагеда дед поковылял на угол улиц Домбка и Боцманской, под часовню святого Роха. Он упал на колени и просил сил, чтобы выстоять в своем кровавом намерении.
О чудо, Рох расставил руки и заговорил. Конкретно же, потребовал триумфа милосердия над справедливостью, еще вспомнил о бессмертной душе моего старика. Насколько я понимаю, топор отослал бы отца прямиком в преисподнюю. К такому бремени дедушка готов не был. Поэтому вернулся домой.
Им не управляли трезвая оценка ситуации или отсутствие отваги, но только лишь замечание великого святого.
И он обещал, что найдет другой способ посчитаться с этим чудовищным русаком.
Именно так сказал, после чего отнес топор снова в подвал.
НОЧЬ ТРЕТЬЯ – 1958 ГОД
вторая пятница октября 2017 года
Поделиться книгой: