Помоги проекту - поделись книгой:
Шар увеличивался на глазах и внезапно рухнул вниз, почти что вертикально, все так же охваченный языками пламени, в реве рвущейся стали, со свистом, прямо в кипень исходящего паром залива. Моряки стояли на коленях или бежали к орудиям. Они и вправду думали, будто бы их кто-то обстреливает.
Старик, в свою очередь, пришел к заключению, что это упал спутник. Он позвонил начальству в Калининград, взял с собой Платона и на моторной лодке помчался к месту падения. С ними был еще один моряк, Кирилл.
Тот, по словам мамы, был из тех ребят, что идут в армию, чтобы возмужать, но при этом дико разочаровываются. У него было приятное лицо со сросшимися бровями, он замечательно играл на аккордеоне, в особенности, когда на столе его ожидали самогонка и сало.
Дорога от Военного порта к Польскому Побережью занимает пару минут. Дул ледяной ветер. На руле стоял Платон, взволнованный Кирилл объяснял ему, куда плыть, а старик пытался дойти до ума с этими двумя. В гражданском бассейне номер четыре их ожидала булькающая вода и электрическое сияние.
На палубе судна "Ярослав Домбровский" метался какой-то докер, еще кто-то стоял на берегу, и больше никого.
Старик встал за руль и поплыл в сторону свечения, прямиком в тучи пара. Отключил двигатель и вышел на палубу. Кирилл с Платоном уже глядели за борт, в багровый водоворот.
Тонущий объект оказался цилиндром длиной в четыре метра, шириной, возможно, в два. Выполнен он был, по мнению отца из чего-то, что походило на стеклянную фольгу. Внутри хлюпала какая-то жидкость, и это как раз она так светилась. Перепуганный Платон распознал в ней иприт, предсказание скорой смерти. Старик же оценил, что это, скорее всего, топливный контейнер, сорванный со спутника. Он послал парней в подпалубные помещения за баграми и тросами, чтобы выловить бочку, но та погасла и пошла на дно.
Вода успокоилась, красное сияние исчезло.
Вскоре старик пожалел, что вообще туда поплыл.
А пока что, на рассвете, находясь в моторной лодке, он просто не знал, что делать. Нахуя ему какой-то топливный контейнер?
В бассейне же появились две моторные лодки польского военно-морского флота и спасательное судно "Феликс Дзержинский", на берегу припарковался "москвич" и газик с пулеметом на крыше, поэтому отец посчитал, что ему здесь нечего делать. Он обменялся парой слов с польским офицером с моторной лодки и уплыл.
Мама утверждает, что этот разговор имел серьезные последствия.
Моторную лодку папы под флагом Балтийского флота видели люди из газика и с "Феликса Дзержинского", что тоже обещало неприятности.
Папа же спешил на поднятие флага ровно в восемь. Если бы к этому времени он не вернулся, его люди посчитали бы, что случилось что-то плохое, и наделали бы глупостей.
- С неба бочки летят, но распорядок дня – дело святое, - поясняет мама. – Твой папа повторял:
Она сама сунула взятку, чтобы меня не забрали в сапоги, но что я такого знаю.
Промерзший и совершенно сбитый с толку старик стоял на том поднятии флага и ломал себе голову над тем, а что, собственно, случилось. Экипаж глядел только на него. В конце концов, флаг поднялся на мачту, прозвучал боцманский свисток, и папа вернулся в каюту, где снова выпил и попытался заснуть.
Пролежал он, возможно, с четверть часа, наверняка не больше.
Потом со своей койки позвал двух замерзших собак, Платона с Кириллом, и сообщил им, что это дело не дает ему покоя.
Так называемого американца обнаружили на пляже возле Кемпы Редловсской[36]. Он полз по обледеневшему песку.
Старик посчитал, что тот катапультировался со спутника – приблизительно такое он имел понятие о космонавтике.
Но давайте по очереди. Папа оставил судно на заместителя. Вместе с Платоном и Кириллом они загрузились в газик и погнали на разведку в город. А ведь это не сильно-то и разрешалось тогда, прибавляет мама и выражает робкую тоску по отцовой храбрости.
Как мне же кажется, отец нарушал закон всегда, когда это было ему нужно. Ибо, как по словам мамы он повторял, что если человек слышит зов, то ничего не поделаешь, он обязан ответить действием на этот зов.
В общем, они погнали на Грабувек, потом в сторону кладбища уже у нас, на Витомине, после чего направились к центру города. Расспросили таксистов под вокзалом, и один из них признался, что видел на небе золотой и обсыпанный снопами искр колокол. Он висел над домом "Ополянка" добрую минуту, сожрал трех чаек и исчез.
Под радиомагазином им встретилась старушка. Та вообще не боялась русских. Она дергала Платона за пуговицы, а выглядела так, словно бы бомба только что разорвала всех ее близких.
У нее был волкодав по кличке Лилипут, и вот этот волкодав пропал. Не то что сбежал, а просто шел рядом и внезапно испарился. Наверняка все дело в гитлеровцах, которые производили чудесное оружие в бункерах Хилёнии[37]. Именно так она говорила и подсовывала отцу под нос обожженный конец поводка в доказательство своих слов. Тем временем Платон показывал в небо.
Старик сказал, что сделает все возможное, и они поехали. За кортами въехали на дикую лесную дорогу. Слева тянулся пляж. Рыбацкие сети вступали в стальную воду. Лодки лежали кверху дном.
Платон крикнул, чтобы машина остановилась, и молнией выскочил из газика.
По пляжу бегал Лилипут, целый и здоровый, с обрывком поводка на шее. Платон с Кириллом планировали схватить волкодава. Старик пошел за ними и вот тут увидел его.
Американец не мог ни встать, ни даже приподнять голову, он просто полз вдоль берега. На нем не было ни куртки, ни обуви, только пилотский комбинезон, по крайне мере так, по мнению мамы, считал мой не совсем ориентирующийся отец.
Костюм был гибким, мягким и блестящим. На ощупь походил на металл. Старик в жизни не видел ничего подобного, утверждает весьма встревоженная мама.
Запястье американца украшал синий браслет.
Кирилл с Платоном занесли найденного парня в газик. Там старик пытался переговорить с ним, потому что немного знал английский язык. Спрашивал: что случилось, что парню нужно, ну и, что самое главное, мог ли кто-либо еще выжить в катастрофе. Вот второй пилот, он тоже выпрыгнул?
Вот только с тем жь успехом он мог обращаться к ведру.
Кирилл побежал в Дом Моряка за помощью, а старик долго искал пульс разбившегося. Он опасался, что пилот отдаст коньки, и что из этого может случиться международный скандал. Наконец-то, слабенький пульс нащупал на шее.
Американца уложили на заднем сидении. Платон хотел было растереть ему конечности, но отец запретил. Спину и бедра бедняги обложили одеялами, вытащенными из багажника, на громадную башку натянули ушанку Платона.
Американцу предложили чай, водку. Тот пить не хотел.
Старший матрос Кирилл напрасно стучался в Дом Моряка, так что отец пришел к заключению, что ждать нечего. Он посадил Платона за руль и приказал ехать в Оливу[38], во флотский госпиталь.
А найденный пилот схватил отца за запястье и не отпускал.
На его ладони было шесть пальцев.
В высоту он был где-то метро сорок, у него была бесформенная, яйцеобразная башка и громадные, абсолютно черные, неподвижные глаза. Носа у него не было и воздух он захватывал узким ртом, лишенным губ и зубов.
Мама рассказывает все это как будто просто так, я же слушал, раскрыв варежку. С катушек съехала. У старухи шарики совсем за ролики заехали.
- Твой папа натянул бедняге ушанку поглубже на голову, и они тронулись. А за газиком помчался Лилипут.
В конце концов, я прерываю маму, пытаясь сориентироваться, что она обо всем этом по-настоящему думает. Она же насмехается, действительно тронулась умом или чего-то надумала. И вправду верит, будто бы на землю слетел какой-то странный американец, причем – со спутника?
Мама просит проявить терпение, обещает, что я обо всем узнаю, потому что сама она долго не знала, что делать со всей этой историей. Словно бы ничего и не было, она отправляется на кухню, недолго крутится там и через пару минут подсовывает мне под нос бутерброды с творожной массой, укропом и толстым куском вяленого мяса.
Она беспокоится, потому что ем я, в основном, крылышки из KFC, хот-доги из "Жабки" и селедку, не сплю опять же. Она выражает эту свою заботу и возвращается к отцу.
Я понимаю, все лучше и лучше, что в этой истории важен лишь старик, а все эти Платоны, дедушки с бабушками и НЛО-навты кружат вокруг него словно вокруг блестящей жаром звезды, вылавливая частицы блеска.
На это я спрашиваю, а верил ли старик, будто это и вправду американец. Так вот: да, без всяких сомнений, хотя тогда в Штатах еще не был.
- Коля вспоминал о своем знакомом из Ленинграда, у которого было по семь пальцев на каждой ступне, - говорит мама и надкусывает свой единственный бутербродик. – Он даже зарабатывал этим, показывал за деньги и за водку. Ступни этого парня были похожи на утиные лапы, так что обувь ему шили на заказ. Началась война, эту обувку кто-то украл, сапожник пал, сраженный пулей, как оно бывает в жизни, пришлось папиному приятелю обвязывать ноги тряпьем, но они и так настолько отмерзли, что пришлось их отрезать. Парень потерял способность ходить и источник заработка. Он ездил на тележке и говорил, что у него были самые необычайные ступни во всей России, но их забрали у него Гитлер и мороз.
Из всего этого рассказа следует, что жизнь не стоит и копейки, а старик ничему не удивлялся и по-настоящему верил, будто бы у него под носом разбился космонавт из Америки.
Потому-то он им и занялся, поскольку и что с того, что это враг, империалист? Солдат всегда помогает солдату. Впрочем, смерть, как говорит мама, весьма сближает людей.
На место заехали около десяти утра. Военно-морской госпиталь размещается в двухэтажном доме на горке, его окружают деревья, лысая поляна и оставшиеся от немцев виллы, приспособленные для потребностей учреждения. Часовой у входа увидел черный мундир папы и сразу же впустил машину.
Кирилл с Платоном остались в газике. Отец вызвал коменданта госпиталя, врачей, санитаров и всех, кто там был еще. Сообщил, что привез жертву авиационного несчастного случая из зарубежной державы, и что ею необходимо немедленно заняться.
Вскоре пришли доктор с козлиной бородкой, в накинутом на мундир халате, и два санитара с носилками. Тем временем американец даже немного пришел в себя и даже пытался садиться.
Один из санитаров утверждал, что никакой это не американец, а монгол, во время международного обмена в Улан-Баторе он видел их много. Второй же усмотрел в спасенном британца по причине цвета мундира, а старик подгонял их всех, потому что нужно было спасать жизнь.
- Именно так мог бы выглядеть загробный мир для твоего отца, - говорит мама и ставит свое блюдце на мое. – Стоял бы себе в парадном мундире, сжимая стакан, и всю вечность орал.
Американца забрали в операционную, старик остался в коридоре. Ему принесли кофе. Я так его представляю: он отпивает кофе маленькими глоточками, курит, водит взглядом по стенам, на которых полно проводов, и метко плюет в жестяные плевательницы.
Люди слетались, как будто бы кто водку на шару наливал. Медицинские техники, аптекари, санитары исчезали в операционной. Под конец пришли два секретчика, один в кителе, а второй с фотоаппаратом, и тут старик уже не выдержал.
- Между коридором и операционной находилось помещение для переодевания, в нем охранники с оружием. Они отказались впустить Колю, так что прошел он вместе с дверью, - прибавляет мама.
Американец, все еще в сознании, трясся под грязной простыней и громадной лампой в форме блюдца, а людей вокруг, всех тех трупоедов, было столько, что сарику пришлось отодвинуть секретчика с фотоаппаратом, чтобы протиснуться. Медсестрички перешептывались между собой. Из-под медицинских масок были видны взволнованные взгляды. Установленные по углам серебристые баллоны с кислородом походили на бомбы.
Увидав отца, американец с трудом повернул голову, тем временем доктор с козлиной бородкой и все остальные серьезно взялись за него. Они пытались снять тот странный костюм: один врач натягивал ткань, второй резал скальпелем, наконец им удалось открыть фрагмент груди.
В этом месте кожа была не такой серой, а, скорее, голубой.
Отец рассказывал маме, что американец глядел только на него, старик чувствовал этот взгляд, хотя глаза спасенного были черными словно жемчуг. В них отражались хирургические клещи ножницы и борода доктора.
Секретчик снимал. Его дружок куда-то убежал, наверняка звонить.
Доктор подцепил пальцем браслет на запястье американца и другой рукой взял скальпель. Тогда в старике отозвался солдат, который видел уже немало случаев, когда другие умирали, по крайней мере, так утверждает мама, что-то в нем подсказывало, да что там, вопило, что этого браслета трогать нельзя.
Отец прикрикнул на врача, но тот не слушал. Тогда Коля попытался вырвать у него скальпель и даже вскочил на стол, но доктор уже сделал разрез, и браслет упал на пол.
Американец затрясся, он стянул и без того узкие губы, маленькие ступни били в простыню.
Окружающие бросились на помощь. Коля хотел их разогнать, но было уже поздно - вспоминает мама и печально прибавляет: - Все мы умираем одинаково, под своей или чужой звездой.
Врач ритмично жал на голубую грудь, сестра подключала кислород, а мой старик присел возле умирающего, чтобы их лица очутились одно напротив другого, и взял серую руку своей ладонью. Американец стиснул пальцы. От слабеющего дыхания пахло страхом и пеплом.
Присутствующие: доктор, охранники и секретчик пытались оттащить отца, поэтому старик вытащил волыну и, не поднимаясь с корточек, показал: руки прочь от человека, а не то пристрелит.
Американцу уже не нужен был врач, а всего лишь кто-то, кто подержит его за руку. Он и отец глядели друг на друга, пока черные глаза не помутнели, захват пальцев не ослабел.
Мертвый летчик был хрупким, словно иллюзия.
Старик спрятал пистолет, отряхнул штаны, послал доктора на все три буквы и вышел из операционной. Потом говорил, что сделал огромную ошибку: труп нужно было забрать с собой.
Или хотя бы браслет.
Из состояния задумчивости меня вырывает Клара вопросом, не съехал ли я с катушек.
По ее словам, всегда, когда я возвращаюсь от старухи, то сижу до утра, вышмаливаю пачку "честерфильдов" и съедаю полкило селедки. В доказательство показывает пустую банку и обращает внимание на то, что я даже лук навернул.
Она заваривает в ковшике чай, наливает и подсовывает мне исходящую паром кружку под нос, а в качестве добавки: магний, калий, витамины плюс стакан воды. Клара смотрит, как я все это заглатываю.
Спрашивает: и что меня так беспокоит. Поначалу я защищаюсь и кратко излагаю то, о чем услышал: огонь в небе, катастрофа, американец, госпиталь и смерть, старик во всем том бвлагане. При этом мы совместно выкуриваем сигаретину, ночь над Витомином розовеет. Требуется какое-то время, прежде чем Клара уложит у себя в голове услышанное.
- Это весьма печально, - хохочет она и давится дымом. – Скажи, я правильно понимаю: этот американец, как говорит Хеля, прилетел сюда с какой-то другой планеты, с Марса, Сириуса и или откуда-то еще?
По причине отсутствия лучшей идеи киваю, а Клара продолжает рассуждения:
- Наверняка на том Марсе его выбирали, как у нас выбирают космонавтов, из десятков тысяч кандидатов. Он был самым лучшим из лучших. Потом прошел многолетнюю подготовку и уселся в современную, очень дорогую ракету. За полетом следили самые крупные умы Марса, а вся забава стоила как бюджет небольшой страны… Я правильно говорю?
Конечно же, дорогая. Я слушаю ее, слегка восхищенный и крайне злой, потому что сам хочу писать, мне нужно кончить до того, как засну, а ведь еще куча работы.
- Этот храбрый пилот пролетел в чудовищно дорогой ракете через весь космос, пролетая мимо туманностей и созвездий, он летел наперегонки с кометами и уклонялся от метеоров. – Клара раскручивается, ведя к завершению с сутью высказывания. – И вот когда он, в конце концов, после того громаднейшего усилия со своей стороны и всего марсианского народа, приземлился, его тут же убили польские врачи. Я правильно говорю?
По мнению Клары, мать из милой сумасшедшей превратилась в долбанутую старуху.
Она просит, чтобы я любил мать более мудро, чем до того.
Не знаю, в чем заключается такая мудрая любовь, спросил бы я и даже попросил бы, чтобы она показала мне, раз уж я настолько глуп. Я молчу, так как знаю причины, почему жена так говорит.
У девчат было замечательное начало, а потом все пошло наперекос.
Клара познакомилась с мамой и влюбилась в нее до смерти, предпочитая проводить время с ней, а не со мной.
Ее родители с громадным трудом толкали шарик дерьма под названием жизнь, а моя мать тем временем ездила в Варшаву и Берлин, ей хотелось говорить о музыке, кино и мужиках, даже спрашивала, как у меня с этим, оплатила блестящую вечеринку после нашей свадьбы, хотя лично я предпочел бы деньги на карман.
Я был крайне гордым, в принципе, таким же остаюсь и сейчас, и не просил от матери помощи, она же держалась с Кларой и постоянно выспрашивала у нее, а не нужно ли чего-то нам. Жена отрицала, потому мать оплачивала нам отдых, а жене – подарки, таскала ее по Гдыне, словно бы желая затолкать ей в голову свой родной город, опять же, постоянно следила за тем, а любим ли мы до сих пор друг друга, потому что она стукнута относительно меня. Клара годами торчала у нее, они пили одна у другой из клювика, а я, когда приходил, заставал их на террасе, над пепельницей, в которой горой лежали окурки со следами двух разных помад. Они тут же вскакивали, трепеща плечиками – две влюбленные в себя совушки.
Потом появился Олаф и все пошло псу под хвост. Дети требуют терпения и рассудка, а моя матушка – это тасманийский дьявол, ей не хватает ни одного, ни другого.
Поначалу она потеряла четырехлетнего Олафа на Витомине. Они игрались в оборотней. Я просил, чтобы она этого не делала.
Поделиться книгой: