Помоги проекту - поделись книгой:
– Пожалуйста, отпусти! Что ты хочешь со мной сделать?
– Ничего такого, о чем ты могла бы подумать.
Натан тянет меня дальше по коридору второго этажа. С такими же уродскими бежевыми стенами и светлым паркетом. Сил сопротивляться все меньше, но это не дает мне повода опускать руки. Мы подходим к двери и я, что есть сил, пихаю его спиной на дверь. Мы влетаем в небольшую комнату и валимся на пол. Руки его вновь разжимаются. Мне остается только подскочить и бежать. Опять не успеваю и проигрываю неравную схватку.
Меня грубо отталкивают вглубь комнаты, а затем дверь захлопывается прямо перед моим носом.
Крик отчаяния сотрясает не только саму меня, но и, кажется, стены вокруг. Деревянная сволочь стоит крепко, замок в ней хороший, а мое тощее тело столь слабо, что едва ли его потуги доставляют ей неудобство. Ногти и без того сломанные с еле стертым черным лаком скребут её серую поверхность, оставляя еле заметные следы.
– Посидишь здесь, пока не полегчает.
– Что?!
– Я хочу помочь, Эйприл.
– Но я не просила.
– Напротив. Еще недавно ты молила о помощи, разве не так?
Мои зубы скрипят от немой злости.
– Больно видеть, как человек, которого ты знал еще ребенком, разлагается. Тем более, когда можешь помочь.
Гнев вновь берет верх, и я в который раз кидаюсь на дверь, желая добраться своими бледными руками до шеи того, кто все это говорит.
– Плевать! Ты не можешь помочь! Почему?! Скажи. Какого дьявола ты решил это сделать?
Пауза.
– Ты единственный человек, кто хорошо его помнит. Остальные постарались забыть моего брата. Извини. Но тебе придется пережить это. Это пойдет лишь на пользу. Поверь.
– Да иди ты, хрен собачий, в задницу! Моя жизнь и делаю, что хочу! – все так же бесполезно пинаю дверь. Пальцы на ногах уже болят. – Эй, доктор Палмер, а как же ваша работа? Кто позаботится о других больных?
– Со вчерашнего дня я в отпуске. Давно не отдыхал.
Раздирающий горло вопль вырывается из меня, и тело обессилено плюхается на задницу. Нет. Эта дверь для меня – непроходимая преграда. В комнате с темно-синими стенами, усыпанными звездами и рисунками ракет мне отвратительно. Что за идиотизм происходит? Мне плевать, чья это комната. Она выглядит слишком по-детски со своей небольшой полутора спальной кроватью, с занавесками, повторяющими космическую тематику и белыми пластиковыми звездами на потолке, которые, скорее всего, светятся в темноте. Узнавать, как это выглядит ночью, желания вовсе нет, и я в отчаянии хватаюсь за голову.
И меня осеняет. Окно! Конечно же.
Быстро встаю и двигаюсь к мелкому окошку, по которому бьет все тот же пронизывающий холодом ливень. Но мне без разницы. Даже плевать, что второй этаж. Меня ждут, и я хочу извиниться перед Джудит за ту сцену.
Но, кажется, не только я вспомнила о такой выгодной мелочи. Ключ в дверях заскрипел, заставляя замок щелкать. Дрожащие пальцы с трудом справились с простой защелкой на раме. Он вбегает в комнату как раз в тот момент, когда я перекидываю ногу без обуви через подоконник.
– Помогите! – меня не надо уговаривать, чтобы покричать.
– Упадешь!
– Аааа, пусти!
Но опять, попытка не увенчалась успехом. И через пару секунд я вновь на полу.
– Да что тебе надо? Иди, спасай кого-нибудь другого. Почему я?
– Где твои родители, Эйприл?
Лицо перекашивает от одновременно непонимания и злости. Вскакиваю на ноги, готовая ударить его в лицо.
– Да какая тебе разница?
Он спокоен на вид, только потому, как он часто и глубоко дышит можно понять, что это не так.
– Ты хочешь сказать им тоже на тебя наплевать?
– Да! – выкрик получается резкий.
Он какое-то время молчит, видимо, так подталкивая меня продолжать.
– Эти гады бросили меня, как и все остальные. Им дела не будет, даже если я умру.
– Этого не может быть, – Натан немного сердито, не веря, сдвигает брови.
Мужчина медленно отходит к двери спиной вперед, опасаясь, что я опять сорвусь. Он молчит и, кажется, о чем-то судорожно вспоминает.
– Я ведь тебя помню. Ты приходила с матерью в нашу больницу около четырех лет назад, – от этих его слов у меня все стынет внутри. Нет. Только не это. Неужели он знает? – Сидели на стульях счастливые, разговаривали. Я сразу узнал твою мать, она не сильно-то изменилась, а потом и тебя. Ты была беременна. Срок не маленький, ведь я издалека увидел твой круглый живот. Жаль, не получилось подойти и поздороваться.
Меня начинает колотить больное прошлое. И нижняя губа дрожит от уже еле сдерживаемых эмоций.
– Что случилось?
– Не твое дело, – жалко и неуверенно.
– Где твой ребенок?
– Замолчи.
– Ты героиновая мать? Оставила малыша родителям, а сама во все тяжкие? Почему?
– Заткнись, кому говорю, – мой тон низок и злобен.
– Да? Ты его бросила? Где он?
– УМЕР! – одним громким выкриком срываю голос. – МОЙ СЫН УМЕР!
Глаза наливаются горячими слезами, мне больно держаться, больно дышать, жить больно. Только от этого хочется умереть, забыться вечным сном. Не дышать, не знать, не чувствовать. Сколько раз я пыталась когда-то наложить на себя руки. И Натан видел шрамы у меня на запястьях. Два ребра были сломаны, в попытке разбиться на машине. Под волосами не видно шрама. Сколько раз я травилась таблетками? А сволочь жизнь, все не хотела отпускать меня. Зачем я ей? Зачем она мне?
Палмер замирает, он стоит с приоткрытым ртом, глаза его широко распахнуты. Он шокирован.
– Сукин сын, ты слышал?! Оставь меня в покое!
Задыхаюсь, сквозь слезы, падая на колени, раздираемая ненужной памятью.
– Я…
Уже не слышу, что он там говорит, упираюсь лбом в шершавое ковровое покрытие и обнимаю себя руками. И кричу сорванным, сиплым голосом куда-то в пол.
Как же я ненавижу себя.
Он безмолвно уходит, а приведенный в движение электрический моторчик опускает уличное металлическое жалюзи.
Комната с ракетами становится моей тюрьмой.
Акт 5. То, что нас не убивает…
Время. Такое неуловимое понятие. Оно то тянется, то бежит, то ускользает сквозь пальцы, оставляя тебя вне его реки. И тогда ты не знаешь ни часы, ни минуты. Дни сливаются, а жизнь, вдруг становится несущественной. Особенно в твоем знании того, что конец один и тот же. Всегда. У всех. И сейчас я не знаю, живу ли я во времени или же меня снова выкинуло. Лента. Сплошная серая лента из полубреда, боли и сигарет.
Губы истрескались, в глотке сухо, а тело влажное от пота. Не понимаю тот кавардак, что воцарился в голове. Все, что мне известно: я открыла глаза, лежу в кровати, и у меня болит все тело. Каждая клеточка трепещет от боли. Стон сквозь сомкнутые губы, бессвязное бормотание и я зарываюсь в одеяло, кладу сверху на голову подушку и плачу. Почему я плачу? Сейчас уже и не разобрать.
Может, это из-за того, что в прошлый раз, когда я открыла глаза, то увидела мать, которая стояла на коленях у моей кровати и упрашивала меня поехать с ней в лечебницу? Она рыдала, а её глаза, цвета пасмурного неба, что я унаследовала, лили слезы по раскрасневшимся щекам.
Или это потому, что Брэдли совсем недавно заходил и шутил невпопад. Мой друг подбадривал меня, совсем по-братски обнимал и гладил мои волосы, успокаивая, что-то ласково шепча на ухо.
Странно, я уверена, что он умер год назад. Но…откуда он в этой спальне?
А сейчас меня разбудил детский плач. Сквозь головную боль и густой туман в мыслях, я протираю глаза и устало беру сына на руки, укачиваю и пою ему колыбельную. Ту же самую, которой мама усыпляла меня до лет пяти:
Резко замолкаю, чувствуя, странную неестественность. Сын на руках смотрит куда-то в потолок, не мигая, шевелит губками и сопит так, будто усердно размышляет о чем-то серьезном. Эта картина заставляет меня улыбаться. Но потом он переводит взгляд на мое лицо, и я вздрагиваю в ужасе от того, какими безжизненными выглядят глаза у моего ребенка. Крепче прижимаю крохотное тельце к себе, только чтобы прогнать наваждение и почувствовать его тепло.
В следующий момент пораженно, еле сдерживая слезы, смотрю на обычную подушку в моих руках. Наваждение все-таки проходит и это причиняет мне еще бо́льшие страдания.
Электрический свет рассекает полумрак в комнате, когда Натан в очередной раз прибегает на мои истеричные вопли.
– Нет, его нет! Почему я не могу его обнять?! Дайте мне моего сына! – наверное, мои крики слышит весь район. Как соседи доктора еще не вызвали полицию? По-моему, я впадаю в припадки каждый день.
– Эйприл, успокойся! – он пытается докричаться до меня и осторожно подходит к дальнему углу, где я неудачно прячусь от всего.
Моя голова взрывается болью.
– Прекрати! У тебя же сотрясение будет!
– Отойди от меня, урод! – игнорирую его руки, хватающие за плечи и вновь со всего размаху, бьюсь головой об стену. Лишь бы только все это прошло. Эти видения, они меня убивают.
Ему удается оттащить меня от стены, и нагое тело начинает колотить от холода в его руках.
– Иди в кровать, Эйприл. Слышишь? Почему ты сняла футболку, которую я тебе дал?
– Мне было жарко, – думаю, он не понимает моих слов за рыданиями. – Мое солнышко, его нет.
Он молчит, поджимая губы и с жалостью смотря на меня.
– Я знаю…
– Натан, мне плохо, – совсем по-детски, всхлипывая и вытирая соленые дорожки на лице, жалуюсь я. – Больно. Все тело ломает. Больше так не могу. Я умираю. Прошу…
Предвещая мои слова, он резко отрицательно мотает головой. Конечно, этот хренов «рыцарь», «благодетель» никуда не собирается меня отпускать. Он решил, будто таким образом спасает меня, излечивает. Каждый раз я говорю, что уже поздно, но он не слышит и продолжает держать меня взаперти, приносит еду в пластиковых тарелках, внимательно следит пока я не начну есть. Но мне не хочется совсем. Я лишь желаю отсюда выбраться и уйти назад. Вернуться к тому, от чего убежала. Мне не важно, каких демонов он душит в себе, думая, что спасает мою жизнь. Или это страдания по тому, что не смог помочь брату, или та непонятная хрень, что заставляет врачей помогать людям, может он просто извращенец и упивается моей ломкой. Кто знает. Мне плевать. Здесь он держит меня незаконно, это уже уголовное дело. Чертовски везет Натану, что никому давно уже нет до меня дела. А сколько я здесь торчу.
– Дай мне хоть что-нибудь! – вновь повышаю голос.
– Сядь, – спокойно говорит он и тянется к карману джинсов.
Знаю, что там у него. Мне это не нужно. Поэтому, когда он пробует протянуть мне пачку, я взвинчиваюсь, стукаю по его руке, переходя на уже привычный в этом доме крик.
– Достали меня твои сигареты, они не помогают!
От неожиданного удара он разжимает пальцы, и пачка с глухим звуком падает на ковер.
Не знаю, из чего этот мужчина сделан. Наверное, из куска гранитной терпимости. Если бы я была на его месте, то давно бы уже сдалась и отпустила на все четыре стороны…или лучше пристрелила. Натан сдержанно выдыхает через нос, однако я вижу, как в злости он сжал челюсти.
Пару раз он давал мне какие-то таблетки, от которых я быстро засыпала, но потом перестал это делать. И их место заменили сигареты. Поначалу я дымила так, будто это единственное в мире, что может унять терзания в моем теле, но ломка не облегчалась ни на йоту. Как ни странно, он и сам затягивался вместе со мной.
Мое тело желает лишь одного. Мы оба это знаем. И в его силах прекратить мои припадки, этот мужчина может сделать меня счастливой. Достаточно лишь просто позволить мне уйти. Но я даже не заслужила того, чтобы окно в моей комнате с отвратительными ракетами было открыто.
– Я уже хрен знает, сколько здесь нахожусь! Мне ничего не помогает. Еще немного и я свихнусь или умру, – голос дрожит от напряжения. Как же он не понимает? – Поздно, Натан. Мне не помочь.
– Никогда не поздно, – доктор смотрит мне прямо в глаза. Он верит в то, что говорит. – Слышишь? Никогда. Поверь в это, и сама почувствуешь, что ты все можешь. У тебя нет ВИЧ, нет гепатита, ты чиста, кроме, конечно, этой наркотической дряни в крови. У тебя все еще может быть.
Мне смешно.
– Все продолжаешь убеждать себя…
– Да пойми ты, – неожиданно громко вспыхнул Натан, вновь крепко хватая меня за плечи, – не себя я убеждаю, а тебя. А ты, как страус, засунула голову в песок и не желаешь слушать ничего из всего того, что я тебе говорю. Смеешься надо мной. Ведешь себя, как настоящая дура.
– Так отпусти.
– Что? – он удивленно моргает.
– Отпусти, – просто говорю я, сбрасывая его ладони с обнаженных плеч. Странно, что меня вообще не смущает собственная нагота. – Я не желаю излечиваться. Не хочу слезать с того, что может дать мне хоть грамм счастья. Ты сам прекрасно должен знать, что если человек не желает выздоравливать он и не станет. Разве не так?
Он прищуривается.
Поделиться книгой: