В середине XIX века в оценках поэзии Рылеева наметилась тенденция к противопоставлению гражданского пафоса художественной значимости его стихов. Взгляд этот проявлялся порой в самых разноречивых мнениях о рылеевском творчестве. Н. И. Греч в старости писал о Рылееве: «Поэтического дарования он не имел и писал стихи негладкие, но замечательные своей желчью и дерзостью». [1] То есть «желчь» и «дерзость» Рылеева здесь выглядят как чисто индивидуальные признаки человеческого характера, никакого поэтического звучания будто бы не имеющие. Сравнивая поэмы Рылеева и Пушкина, Н. Бестужев утверждал, что Рылеев выше «по соображению и ходу», «хотя по стихосложению» «никак не может равняться ни с самыми слабыми произведениями» Пушкина. [2] Раздельное рассмотрение содержания и формы в данном случае шло от признания того, что стихи Рылеева гораздо беднее его «мыслей», «чувствований» и «жара душевного».
Только советские литературоведы, глубоко и разносторонне исследовав творчество поэта-декабриста, смогли отказаться от мысли о его поэтической неполноценности. Но в нашем представлении утвердилось мнение о каком-то особом литературном пути Рылеева, об исключительной его миссии. В. Гофман, один из интереснейших исследователей творчества Рылеева, утверждал, что главным признаком его поэзии было «ощущение внелитературной цели, как разрешенного так или иначе задания», что эта внелитературная цель, отодвигающая на второй план «признаки слога или жанровые признаки», и определяла исключительное положение Рылеева в литературе его эпохи. [3]
Несомненно, Рылеев-поэт обладал оригинальным голосом, однако путь его в истерии литературы не был исключительным. Он делал общее дело вместе с другими поэтами и писателями, создававшими в начале прошлого века великую русскую литературу. Мысли о народе и о народности литературы, овладение многообразной жизненной правдой, выражение сложной человеческой личности, ее внутреннего мира, выработка литературного языка — во всех этих аспектах Рылеев работал и оставил свой след. Он проложил путь для больших тем позднейшей литературы, которая всегда стремилась активно вторгаться в жизнь и видела свою цель в том, чтобы улучшать действительность и бороться за справедливость. Она всегда имела эту «внелитературную» цель, и формула Рылеева: «Я не Поэт, а Гражданин» — глубоко органична для русской литературы.
В. Базанов
А. Архипова
I. Стихотворения
1. К временщику{*}
(Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию») Надменный временщик, и подлый и коварный, Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный, Неистовый тиран родной страны своей, Взнесенный в важный сан пронырствами злодей! Ты на меня взирать с презрением дерзаешь И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь! Твоим вниманием не дорожу, подлец; Из уст твоих хула — достойных хвал венец! Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем! Могу ль унизиться твоим пренебреженьем, Коль сам с презрением я на тебя гляжу И горд, что чувств твоих в себе не нахожу? Что сей кимвальный звук твоей мгновенной славы? Что власть ужасная и сан твой величавый? Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой, Чем с низкими страстьми и подлою душой Себя, для строгого своих сограждан взора, На суд их выставлять, как будто для позора! Когда во мне, когда нет доблестей прямых, Что пользы в сане мне и в почестях моих? Не сан, не род — одни достоинства почтенны; Сеян! и самые цари без них — презренны, И в Цицероне мной не консул — сам он чтим За то, что им спасен от Каталины Рим... О муж, достойный муж! почто не можешь, снова Родившись, сограждан спасти от рока злого? Тиран, вострепещи! родиться может он. Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон! О, как на лире я потщусь того прославить, Отечество мое кто от тебя избавит! Под лицемерием ты мыслишь, может быть, От взора общего причины зла укрыть... Не зная о своем ужасном положеньи, Ты заблуждаешься в несчастном ослепленьи, Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь, Но свойства злобные души не утаишь. Твои дела тебя изобличат народу; Познает он — что ты стеснил его свободу, Налогом тягостным довел до нищеты, Селения лишил их прежней красоты... Тогда вострепещи, о временщик надменный! Народ тиранствами ужасен разъяренный! Но если злобный рок, злодея полюбя, От справедливой мзды и сохранит тебя, Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство Тебе свой приговор произнесет потомство! <1820> 10. Жестокой{*}
Смотри, о Делия, как вянет сей цветочек; С какой свирепостью со стебелька Вслед за листочком рвет листочек Суровой осени рука! Ах! скоро, скоро он красы своей лишится, Не станет более благоухать; Последний скоро лист свалится, Зефир не будет с ним играть. Угрюмый Аквилон нагонит тучи мрачны, В уныние природу приведет, Оденет снегом долы злачны, — Твой взор и стебля не найдет... Так точно, Делия, дни жизни скоротечной Умчит Сатурн завистливый и злой И блага юности беспечной Ссечет губительной косой... Всё изменяется под дланью Крона хладной Остынет младости кипящей кровь; Но скука жизни безотрадной Под старость к злу родит любовь! Тогда, жестокая, познаешь, как ужасно Любовью тщетною в душе пылать И на очах не пламень страстный, Но хлад презрения встречать. <1821> 15{*}
Давно мне сердце говорило: Пора, младый певец, пора, Оставив шумный град Петра, Лететь к своей подруге милой, Чтоб оживить и дух унылый, И смутный сон младой души На лоне неги и свободы, И расцветающей природы Прогнать с заботами в тиши. Настал желанный час — и с тройкой Извозчик ухарской предстал, Залился колокольчик звонкой — И юный друг твой поскакал... Едва заставу Петрограда Певец унылый миновал, Как разлилась в душе отрада, И я дышать свободней стал, Как будто вырвался из ада... 20 июня 1821 17—18. <ИЗ ПИСЬМА К Ф. В. БУЛГАРИНУ>{*}
1 Когда от русского меча Легли моголы в прах, стеная, Россию бог карать не преставая, Столь многочисленный, как саранча, Приказных род в странах ее обширных Повсюду расселил, Чтобы сердца сограждан мирных Он завсегда, как червь, точил... 2 Кто не слыхал из нас о хищных печенегах, О лютых половцах иль о татарах злых, О их неистовых набегах И о хищеньях их? Давно ль сей край, где Дон и Сосна протекают Средь тучных пажитей и бархатных лугов И их холодными струями напояют, Был достояньем сих врагов? Давно ли крымские наездники толпами Из отческой земли И старцев, и детей, и жен, тягча цепями, В Тавриду дальнюю влекли? Благодаря творцу, Россия покорила Врагов надменных всех И лет за несколько со славой отразила Разбойника славнейшего набег... Теперь лишь только при наездах Свирепствуют одни исправники в уездах. Начало августа 1821 26. <А. А. БЕСТУЖЕВУ>{*}
Ты разленился уж некстати, Беглец Парнаса молодой! Скажи, что сделалось с тобой? В своем болотистом Кронштадте Ты позабыл совсем о брате И о поэте — что порой, Сидя, как труженик, в Палате, Чтоб свой исполнить долг святой, Забыл и негу и покой... Но тщетны все его порывы: Укоренившееся зло Свое презренное чело, Как кедр Ливана горделивый, Превыше правды вознесло. Так... сделавшись жрецом Фемиды, Я о Парнасе позабыл... К тому ж боюсь, чтоб Аониды За то, что я им изменил, Певцу не сделали обиды. Хоть я и некрасив собой, Но музы исстари ревнивы. А я — любовник боязливый... И вот что, друг мой молодой, В столице вкуса прихотливой Молчанью моему виной. Твое ж молчанье непонятно!.. Драгун ты хоть куда лихой, Остришься ловко и приятно И, приголубив нежных муз, Их так пленить умел собою — Что, в детстве соверша союз, Они вертлявою толпою Везде порхают за тобою И не изменят никогда, Пока ты всем им не изменишь; Но кажется, что иногда Ты ласковость их худо ценишь. Так, например: прошел здесь слух, Не знаю я, по чьей огласке, Что будто Мейеровой глазки Твой возмутили твердый дух, И верность к девам песнопений Поработил свободный гений, Поколебал любви недуг... А между тем как очарован Ты юной прелестию глаз, Пафосских шалостью проказ К Кронштадту скучному прикован, Забвенью предаешь Парнас, Один пигмей литературный, Из грязи выникнув главой, Дерзнул взглянуть на свод лазурный И вызывать тебя на бой. 26 апреля 1822 31. ГРАЖДАНСКОЕ МУЖЕСТВО Ода{*}
Кто этот дивный великан, Одеян светлою бронею, Чело покойно, стройный стан, И весь сияет красотою? Кто сей, украшенный венком, С мечом, весами и щитом, Презрев врагов и горделивость, Стоит гранитною скалой И давит сильною пятой 10 Коварную несправедливость? Не ты ль, о мужество граждан, Неколебимых, благородных, Не ты ли гений древних стран, Не ты ли сила душ свободных, О доблесть, дар благих небес, Героев мать, вина чудес, Не ты ль прославила Катонов, От Каталины Рим спасла И в наши дни всегда была 20 Опорой твердою законов. Одушевленные тобой, Презрев врагов, презрев обиды, От бед спасали край родной, Сияя славой, Аристиды; В изгнании, в чужих краях Не погасали в их сердцах Любовь к общественному благу, Любовь к согражданам своим: Они благотворили им 30 И там, на стыд ареопагу. Ты, ты, которая везде Была народных благ порукой; Которой славны на суде И Панин наш и Долгорукой: Один, как твердый страж добра, Дерзал оспоривать Петра; Другой, презревши гнев судьбины И вопль и клевету врагов, Совет опровергал льстецов 40 И был столпом Екатерины. Велик, кто честь в боях снискал И, страхом став для чуждых воев, К своим знаменам приковал Победу, спутницу героев! Отчизны щит, гроза врагов, Он достояние веков; Певцов возвышенные звуки Прославят подвиги вождя, И, юношам об них твердя, 50 В восторге затрепещут внуки. Как полная луна порой, Покрыта облаками ночи, Пробьет внезапно мрак густой И путникам заблещет в очи — Так будет вождь, сквозь мрак времен, Сиять для будущих племен; Но подвиг воина гигантский И стыд сраженных им врагов В суде ума, в суде веков — 60 Ничто пред доблестью гражданской. Где славных не было вождей, К вреду законов и свободы? От древних лет до наших дней Гордились ими все народы; Под их убийственным мечом Везде лилася кровь ручьем. Увы, Аттил, Наполеонов Зрел каждый век своей чредой: Они являлися толпой... 70 Но много ль было Цицеронов?.. Лишь Рим, вселенной властелин, Сей край свободы и законов, Возмог произвести один И Брутов двух и двух Катонов. Но нам ли унывать душой, Когда еще в стране родной, Один из дивных исполинов Екатерины славных дней, Средь сонма избранных мужей 80 В совете бодрствует Мордвинов? О, так, сограждане, не нам В наш век роптать на провиденье — Благодаренье небесам За их святое снисхожденье! От них, для блага русских стран, Муж добродетельный нам дан; Уже полвека он Россию Гражданским мужеством дивит; Вотще коварство вкруг шипит — 90 Он наступил ему на выю. Вотще неправый глас страстей И с злобой зависть, козни строя, В безумной дерзости своей Чернят деяния героя. Он тверд, покоен, невредим, С презрением внимая им, Души возвышенной свободу Хранит в советах и суде И гордым мужеством везде 100 Подпорой власти и народу. Так в грозной красоте стоит Седой Эльбрус в тумане мглистом: Вкруг буря, град, и гром гремит, И ветр в ущельях воет с свистом, Внизу несутся облака, Шумят ручьи, ревет река; Но тщетны дерзкие порывы: Эльбрус, кавказских гор краса, Невозмутим, под небеса 110 Возносит верх свой горделивый. 1823 33. <НА СМЕРТЬ СЫНА>{*}
Земли минутный поселенец, Земли минутная краса, Зачем так рано, мой младенец, Ты улетел на небеса? Зачем в юдоли сей мятежной, О ангел чистой красоты, Среди печали безнадежной Отца и мать покинул ты? Сентябрь 1824 35{*}
Я ль буду в роковое время Позорить гражданина сан И подражать тебе, изнеженное племя Переродившихся славян? Нет, неспособен я в объятьях сладострастья, В постыдной праздности влачить свой век младой И изнывать кипящею душой Под тяжким игом самовластья. Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, Постигнуть не хотят предназначенье века И не готовятся для будущей борьбы За угнетенную свободу человека. Пусть с хладною душой бросают хладный взор На бедствия своей отчизны И не читают в них грядущий свой позор И справедливые потомков укоризны. Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятьях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдет ни Брута, ни Риеги. 1824 36. СТАНСЫ (К А. Б<естуже>ву){*}
Не сбылись, мой друг, пророчества Пылкой юности моей: Горький жребий одиночества Мне сужден в кругу людей. Слишком рано мрак таинственный Опыт грозный разогнал, Слишком рано, друг единственный, Я сердца людей узнал. Страшно дней не ведать радостных, Быть чужим среди своих, Но ужасней истин тягостных Быть сосудом с дней младых. С тяжкой грустью, с черной думою Я с тех пор один брожу И могилою угрюмою Мир печальный нахожу. Всюду встречи безотрадные! Ищешь, суетный, людей, А встречаешь трупы хладные Иль бессмысленных детей... 1824 39—40. ЭЛЕГИИ{*}
1 Исполнились мои желанья, Сбылись давнишние мечты: Мои жестокие страданья, Мою любовь узнала ты. Напрасно я себя тревожил, За страсть вполне я награжден: Я вновь для счастья сердцем ожил, Исчезла грусть, как смутный сон. Так, окроплен росой отрадной, В тот час, когда горит восток, Вновь воскресает — ночью хладной Полузавялый василек. 2 Покинь меня, мой юный друг, — Твой взор, твой голос мне опасен: Я испытал любви недуг, И знаю я, как он ужасен... Но что, безумный, я сказал? К чему укоры и упреки? Уж я твой узник, друг жестокий, Твой взор меня очаровал. Я увлечен своей судьбою, Я сам к погибели бегу. Боюся встретиться с тобою, А не встречаться не могу. 1824 или 1825 41. К N. N.{*}
Когда душа изнемогала В борьбе с болезнью роковой, Ты посетить, мой друг, желала Уединенный угол мой. Твой голос нежный, взор волшебный Хотел страдальца оживить, Хотела ты покой целебный В взволнованную душу влить. Сие отрадное участье, Сие вниманье, милый друг, Мне снова возвратили счастье И исцелили мой недуг. С одра недуга рокового Я встал и бодр и весел вновь, И в сердце запылала снова К тебе давнишняя любовь. Так мотылек, порхая в поле И крылья опалив огнем, Опять стремится поневоле К костру, в безумии слепом. 1824 или 1825 42. К N. N.{*}
Ты посетить, мой друг, желала Уединенный угол мой, Когда душа изнемогала В борьбе с болезнью роковой. Твой милый взор, твой взор волшебный Хотел страдальца оживить, Хотела ты покой целебный В взволнованную душу влить. Твое отрадное участье, Твое вниманье, милый друг, Мне снова возвращают счастье И исцеляют мой недуг. Я не хочу любви твоей, Я не могу ее присвоить; Я отвечать не в силах ей, Моя душа твоей не стоит. Полна душа твоя всегда Одних прекрасных ощущений, Ты бурных чувств моих чужда, Чужда моих суровых мнений. Прощаешь ты врагам своим — Я не знаком с сим чувством нежным И оскорбителям моим Плачу отмщеньем неизбежным. Лишь временно кажусь я слаб, Движеньями души владею; Не христианин и не раб, Прощать обид я не умею. Мне не любовь твоя нужна, Занятья нужны мне иные: Отрадна мне одна война, Одни тревоги боевые. Любовь никак нейдет на ум: Увы! моя отчизна страждет, — Душа в волненьи тяжких дум Теперь одной свободы жаждет. 1824 или 1825 43. ВЕРЕ НИКОЛАЕВНЕ СТОЛЫПИНОЙ{*}
Не отравляй души тоскою, Не убивай себя: ты мать; Священный долг перед тобою Прекрасных чад образовать. Пусть их сограждане увидят Готовых пасть за край родной, Пускай они возненавидят Неправду пламенной душой, Пусть в сонме юных исполинов На ужас гордых их узрим И смело скажем: знайте, им Отец Столыпин, дед Мордвинов. Май 1825 44. БЕСТУЖЕВУ{*}
Хоть Пушкин суд мне строгий произнес И слабый дар, как недруг тайный, взвесил, Но от того, Бестужев, еще нос Я недругам в угоду не повесил. Моя душа до гроба сохранит Высоких дум кипящую отвагу; Мой друг! Недаром в юноше горит Любовь к общественному благу! В чью грудь порой теснится целый свет, Кого с земли восторг души уносит, Назло врагам тот завсегда поэт, Тот славы требует, не просит. Так и ко мне, храня со мной союз, С улыбкою и с ласковым приветом Слетит порой толпа вертлявых муз, И я вдруг делаюсь поэтом. 1825 193{*}
Тюрьма мне в честь, не в укоризну, За дело правое я в ней, И мне ль стыдиться сих цепей, Коли ношу их за Отчизну. 1826 (?) II. Думы
48. Олег Вещий{*}
Рурик, основатель Российского государства, умирая (в 879 г.), оставил малолетнего сына, Игоря, под опекою своего родственника, Олега. Опекун мало-помалу сделался самовластным владетелем. Время его правления примечательно походом к Константинополю в 907 году. Летописцы сказывают, что Олег, приплыв к стенам византийской столицы, велел вытащить ладьи на берег, поставил их на колеса и, развернув паруса, подступил к городу. Изумлённые греки заплатили ему дань. Олег умер в 912 году. Его прозвали Вещим (мудрым).
1 Наскучив мирной тишиною, Собрал полки Олег И с ними полетел грозою На цареградский брег. 2 Покрылся быстрый Днепр ладьями, В брегах крутых взревел И под отважными рулями, Напенясь, закипел. 3 Дружина храбрая героев 10 На славные дела, Сгорая пылкой жаждой боев, С веселием текла. 4 В пути ей не были преграды Кремнистых гор скалы, Днепра подводные громады, Ни ярых вод валы. 5 Седый Олег, шумящей птицей, В Евксин через Лиман - И пред Леоновой столицей 20 Раскинул грозный стан! 6 Мгновенно войсками покрылась Окрестная страна, И кровь повсюду заструилась, — Везде кипит война! 7 Горят деревни, селы пышут, Прах вьется средь долин; В сердцах убийством хладным дышат Варяг и славянин. 8 Потомки Брута и Камилла 30 Сокрылися в стенах; Уже их нега развратила, Нет мужества в сердцах. 9 Их император самовластный В чертогах трепетал И в астрологии, несчастный! Спасения искал. 10 Меж тем, замыслив приступ смелый, Ладьи свои Олег, Развив на каждой парус белый, 40 Вдруг выдвинул на брег. 11 «Идем, друзья!» — рек князь России Геройским племенам — И шел по суше к Византии, Как в море но волнам. 12 Боязни, трепету покорный, Спасти желая трон, Послов и дань — за мир позорный К Олегу шлет Леон. 13 Объятый праведным презреньем, 50 Берет князь русский дань, Дарит Леона примиреньем — И прекращает брань. 14 Но в трепет гордой Византии И в память всем векам Прибил свой щит с гербом России К царьградским воротам. 15 Успехом подвигов довольный И славой в тех краях, Олег помчался в град престольный 60 На быстрых парусах. 16 Народ, узрев с крутого брега Возврат своих полков, Прославил подвиги Олега И восхвалил богов. 17 Весь Киев в пышном пированье Восторг свой изъявлял И князю Вещего прозванье Единогласно дал. 1821 или 1822 59. Смерть Ермака{*}
П. А. Муханову
Под словом Сибирь разумеется ныне неизмеримое Пространство от хребта Уральского до берегов Восточного океана. Некогда Сибирским царством называлось небольшое татарское владение, коего столица, Искер, находилась на реке Иртыше, впадающей в Обь. В половине XVI века сие царство зависело от России. В 1569 году царь Кучум был принят под руку Иоанна Грозного и обязался платить дань. Между тем сибирские татары и подвластные им остяки и вогуличи вторгались иногда в пермские области. Это заставило российское правительство обратить внимание на обеспечение сих украйн укрепленными местами и умножением в них народонаселения. Богатые в то время купцы Строгановы получили во владение обширные пустыни на пределах Пермии: им дано было право заселить их и обработать. Сзывая вольницу, сии деятельные помещики обратились к казакам, кои, не признавая над собою никакой верховной власти, грабили на Волге промышленников и купеческие караваны. Летом 1579 года 540 сих удальцов пришли на берега Камы; предводителей у них было пятеро, главный назывался Ермак Тимофеев. Строгановы присоединили к ним 300 человек разных всельников, снабдили их порохом, свинцом и другими припасами и отправили за Уральские горы (в 1581 г.). В течение следующего года казаки разбили татар во многих сражениях, взяли Искер, пленили Кучумова племянника, царевича Маметкула, и около трех лет господствовали в Сибири. Между тем число их мало-помалу уменьшалось: много погибло от оплошности. Сверженный Кучум бежал в киргизские степи и замышлял способы истребить казаков. В одну темную ночь (5 августа 1584 г.), при сильном дожде, он учинил неожиданное нападение: казаки защищались мужественно, но не могли стоять долго; они должны были уступить силе и незапности удара. Не имея средств к спасению, кроме бегства, Ермак бросился в Иртыш, в намерении переплыть на другую сторону, и погиб в волнах. Летописцы представляют сего казака героя крепкотелым, осанистым и широкоплечим, он был роста среднего, имел плоское лицо, быстрые глаза, черную бороду, темные и кудрявые волосы. Несколько лет после сего Сибирь была оставлена россиянами; потом пришли царские войска и снова завладели ею. В течение XVII века беспрерывные завоевания разных удальцов-предводителей отнесли пределы Российского государства к берегам Восточного океана.
Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали... Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой, На диком бреге Иртыша Сидел Ермак, объятый думой. Товарищи его трудов, 10 Побед и громозвучной славы, Среди раскинутых шатров Беспечно спали близ дубравы. «О, спите, спите, — мнил герой, — Друзья, под бурею ревущей; С рассветом глас раздастся мой, На славу иль на смерть зовущий Вам нужен отдых; сладкий сон И в бурю храбрых успокоит; В мечтах напомнит славу он 20 И силы ратников удвоит. Кто жизни не щадил своей В разбоях, злато добывая, Тот думать будет ли о ней. За Русь святую погибая? Своей и вражьей кровью смыв Все преступленья буйной жизни И за победы заслужив Благословения отчизны, — Нам смерть не может быть страшна; 30 Свое мы дело совершили: Сибирь царю покорена, И мы — не праздно в мире жили!» Но роковой его удел Уже сидел с героем рядом И с сожалением глядел На жертву любопытным взглядом. Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, 40 И ветры в дебрях бушевали. Иртыш кипел в крутых брегах, Вздымалися седые волны, И рассыпались с ревом в арах, Бия о брег, козачьи челны. С вождем покой в объятьях сна Дружина храбрая вкушала; С Кучумом буря лишь одна На их погибель не дремала! Страшась вступить с героем в бой, 50 Кучум к шатрам, как тать презренный, Прокрался тайною тропой, Татар толпами окруженный. Мечи сверкнули в их руках — И окровавилась долина, И пала грозная в боях, Не обнажив мечей, дружина... Ермак воспрянул ото сна И, гибель зря, стремится в волны, Душа отвагою полна, 60 Но далеко от брега челны! Иртыш волнуется сильней — Ермак все силы напрягает И мощною рукой своей Валы седые рассекает... Плывет... уж близко челнока — Но сила року уступила, И, закипев страшней, река Героя с шумом поглотила. Лишивши сил богатыря 70 Бороться с ярою волною, Тяжелый панцирь — дар царя Стал гибели его виною. Ревела буря... вдруг луной Иртыш кипящий осребрился, И труп, извергнутый волной, В броне медяной озарился. Носились тучи, дождь шумел, И молнии еще сверкали, И гром вдали еще гремел, 80 И ветры в дебрях бушевали. 60. Борис Годунов{*}
Борис Федорович Годунов является в истории с 1570 года: тогда он был царским оруженосцем. Возвышаясь постепенно, Годунов сделался боярином и конюшим: титла важные при прежнем дворе российском. Сын Иоанна Грозного, царь Феодор, сочетался браком с его сестрою, Ириною Феодоровною. Тогда Годунов пришел в неограниченную силу: он имел столь великое влияние на управление государством, что иностранные державы признавали его соправителем сего кроткого, слабодушного монарха. По кончине Феодора Иоанновича (1598 г.), духовенство, государственные чины и поверенные народа избрали Годунова царем. Правление его продолжалось около осьми лет. В сие время Годунов старался загладить неприятное впечатление, какое оставили в народе прежние честолюбивые и хитрые его виды; между прочим ему приписывали отдаление от двора родственников царской фамилии (Нагих, кн. Сицких и Романовых) и умерщвление малолетнего царевича Димитрия, брата царя Феодора, в 1591 году погибшего в Угличе. Годунов расточал награды царедворцам, благотворил народу и всеми мерами старался приобрести общественную любовь и доверенность. Между тем явился ложный Димитрий, к нему пристало множество приверженцев, и государству угрожала опасность. В сие время (1605 г.) Годунов умер незапно; полагают, что он отравился. Историки несогласны в суждениях о Годунове: одни ставят его на ряду государей великих, хвалят добрые дела и забывают о честолюбивых его происках; другие — многочисленнейшие — называют его преступным, тираном.
Москва-река дремотною волной Катилась тихо меж брегами; В нее, гордясь, гляделся Кремль стеной И златоверхими главами. Умолк по улицам и вдоль брегов Кипящего народа гул шумящий. Всё в тихом сне: один лишь Годунов На ложе бодрствует стенящий. Пред образом Спасителя, в углу, 10 Лампада тусклая трепещет, И бледный луч, блуждая по челу, В очах страдальца страшно блещет. Тут зрелся скиптр, корона там видна, Здесь золото и серебро сияло! Увы! лишь добродетели и сна Великому недоставало!.. Он тщетно звал его в ночной тиши: До сна ль, когда шептала совесть Из глубины встревоженной души 20 Ему цареубийства повесть? Пред ним прошедшее, как смутный сон, Тревожной оживлялось думой — И, трепету невольно предан, он Страдал в душе своей угрюмой. Ему представился тот страшный час, Когда, достичь пылая трона, Он заглушил священный в сердце глас, Глас совести, и веры, и закона. «О, заблуждение! — он возопил: — 30 Я мнил, что глас сей сокровенный Навек сном непробудным усыпил В душе, злодейством омраченной! Я мнил: взойду на трон — и реки благ Пролью с высот его к народу Лишь одному злодейству буду враг; Всем дам законную свободу. Начнут торговлею везде цвести И грады пышные и сёла; Полезному открою все пути 40 И возвеличу блеск престола. Я мнил: народ меня благословит, Зря благоденствие отчизны, И общая любовь мне будет щит От тайной сердца укоризны. Добро творю, — но ропота души Оно остановить не может: Глас совести в чертогах и в глуши Везде равно меня тревожит. Везде, как неотступный страж, за мной, 50 Как злой, неумолимый гений, Влачится вслед — и шепчет мне порой Невнятно повесть преступлений!.. Ах! удались! дай сердцу отдохнуть От нестерпимого страданья! Не раздирай страдальческую грудь: Полна уж чаша наказанья! Взываю я, — но тщетны все мольбы! Не отгоню ужасной думы: Повсюду зрю грозящий перст судьбы 60 И слышу сердца глас угрюмый. Терзай же, тайный глас, коль суждено, Терзай! Но я восторжествую И смою черное с души пятно И кровь царевича святую! Пусть злобный рок преследует меня — Не утомлюся от страданья, И буду царствовать до гроба я Для одного благодеянья. Святою мудростью и правотой 70 Свое правление прославлю И прах несчастного почтить слезой Потомка позднего заставлю. О так! хоть станут проклинать во мне Убийцу отрока святого, Но не забудут же в родной стране И дел полезных Годунова». Страдая внутренно, так думал он; И вдруг, на глас святой надежды, К царю слетел давно желанный сон 80 И осенил страдальца вежды. И с той поры державный Годунов, Перенося гоненье рока, Творил добро, был подданным покров И враг лишь одного порока. Скончался он — и тихо приняла Земля несчастного в объятья — И загремели за его дела Благословенья и — проклятья!.. 1821 или 1822 62. Иван Сусанин{*}
В исходе 1612 года юный Михаил Феодорович Романов, последняя отрасль Руриковой династии, скрывался в Костромской области. В то время Москву занимали поляки: сии пришельцы хотели утвердить на российском престоле царевича Владислава, сына короля их Сигизмунда III. Один отряд проникнул в костромские пределы и искал захватить Михаила. Вблизи от его убежища враги схватили Ивана Сусанина, жителя села Домнина, и требовали, чтобы он тайно провел их к жилищу будущего венценосца России. Как верный сын отечества, Сусанин захотел лучше погибнуть, нежели предательством спасти жизнь. Он повел поляков в противную сторону и известил Михаила об опасности: бывшие с ним успели увезти его. Раздраженные поляки убили Сусанина. По восшествии на престол Михаила Феодоровича (в 1613) потомству Сусанина дана была жалованная грамота на участок земли при селе Домнине; ее подтверждали и последующие государи.
«Куда ты ведешь нас?.. не видно ни зги! — Сусанину с сердцем вскричали враги: — Мы вязнем и тонем в сугробинах снега; Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега. Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути; Но тем Михаила тебе не спасти! Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует, Но смерти от ляхов ваш царь не минует!.. Веди ж нас, — так будет тебе за труды; 10 Иль бойся: не долго у нас до беды! Заставил всю ночь нас пробиться с метелью... Но что там чернеет в долине за елью?» «Деревня! — сарматам в ответ мужичок: — Вот гумна, заборы, а вот и мосток. За мною! в ворота! — избушечка эта Во всякое время для гостя нагрета. Войдите — не бойтесь!» — «Ну, то-то, москаль!.. Какая же, братцы, чертовская даль! Такой я проклятой не видывал ночи, 20 Слепились от снегу соколии очи... Жупан мой — хоть выжми, нет нитки сухой! — Вошед, проворчал так сармат молодой. — Вина нам, хозяин! мы смокли, иззябли! Скорей!.. не заставь нас приняться за сабли!» Вот скатерть простая на стол постлана; Поставлено пиво и кружка вина, И русская каша и щи пред гостями, И хлеб перед каждым большими ломтями. В окончины ветер, бушуя, стучит; 30 Уныло и с треском лучина горит. Давно уж за полночь!.. Сном крепким объяты, Лежат беззаботно по лавкам сарматы. Все в дымной избушке вкушают покой; Один, настороже, Сусанин седой Вполголоса молит в углу у иконы Царю молодому святой обороны!.. Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом. Сусанин поднялся и в двери тайком... «Ты ль это, родимый?.. А я за тобою! 40 Куда ты уходишь ненастной порою? За полночь... а ветер еще не затих; Наводишь тоску лишь на сердце родных!» «Приводит сам бог тебя к этому дому, Мой сын, поспешай же к царю молодому, Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей, Что гордые ляхи, по злобе своей, Его потаенно убить замышляют И новой бедою Москве угрожают! Скажи, что Сусанин спасает царя, 50 Любовью к отчизне и вере горя. Скажи, что спасенье в одном лишь побеге И что уж убийцы со мной на ночлеге». — «Но что ты затеял? подумай, родной! Убьют тебя ляхи... Что будет со мной? И с юной сестрою и с матерью хилой?» — «Творец защитит вас святой своей силой. Не даст он погибнуть, родимые, вам: Покров и помощник он всем сиротам. Прощай же, о сын мой, нам дорого время; 60 И помни: я гибну за русское племя!» Рыдая, на лошадь Сусанин младой Вскочил и помчался свистящей стрелой. Луна между тем совершила полкруга; Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга. На небе восточном зарделась заря, Проснулись сарматы — злодеи царя. «Сусанин! — вскричали, — что молишься богу? Теперь уж не время — пора нам в дорогу!» Оставив деревню шумящей толпой, 70 В лес темный вступают окольной тропой. Сусанин ведет их... Вот утро настало, И солнце сквозь ветви в лесу засияло: То скроется быстро, то ярко блеснет, То тускло засветит, то вновь пропадет. Стоят не шелохнясь и дуб и береза, Лишь снег под ногами скрипит от мороза, Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит, И дятел дуплистую иву долбит. Друг за́ другом и́дут в молчаньи сарматы; 80 Всё дале и дале седой их вожатый. Уж солнце высоко сияет с небес — Всё глуше и диче становится лес! И вдруг пропадает тропинка пред ними: И сосны и ели, ветвями густыми Склонившись угрюмо до самой земли, Дебристую стену из сучьев сплели. Вотще настороже тревожное ухо: Всё в том захолустье и мертво и глухо... «Куда ты завел нас?» — лях старый вскричал. 90 «Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. - Убейте! замучьте! — моя здесь могила! Но знайте и рвитесь: я спас Михаила! Предателя, мнили, во мне вы нашли: Их нет и не будет на Русской земли! В ней каждый отчизну с младенчества любит И душу изменой свою не погубит». «Злодей! — закричали враги, закипев, — Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев! Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело, 100 И радостно гибнет за правое дело! Ни казни, ни смерти и я не боюсь: Не дрогнув, умру за царя и за Русь!» «Умри же! — сарматы герою вскричали, И сабли над старцем, свистя, засверкали! — Погибни, предатель! Конец твой настал!» И твердый Сусанин весь в язвах упал! Снег чистый чистейшая кровь обагрила: Она для России спасла Михаила! 1822 68. Державин{*}
Н.И. Гнедичу
Державин родился 1743 года в Казани. Он был воспитан сперва в доме своих родителей, а после в Казанской гимназии, в 1760 записан был в инженерную школу, а в следующем году за успехи в математике и за описании болгарских развалив переведен в гвардию в чине поручика, отличился в корпусе, посланном для усмирения Пугачева. В 1777 году поступил в статскую службу, а в 1802 году пожалован был в министры юстиции. Скончался июля 6 дня 1816 года в поместье своем на берегу Волхова.
«К бессмертным памятникам Екатеринина века принадлежат песнопения Державина. Громкие победы на море и сухом пути, покорение двух царств, унижение гордости Оттоманской Порты, столь страшной для европейских государей, преобразования империи, законы, гражданская свобода, великолепные торжества просвещения, тонкий вкус, все это было сокровищем для гения Державина. Он был Гораций своей государыни... Державин великий живописец... Державин хвалит, укоряет и учит... Он возвышает дух нации каждую минуту дает чувствовать благородство своего духа...» — говорит г. Мерзляков.
С дерев валится желтый лист, Не слышно птиц в лесу угрюмом, В полях осенних ветров свист, И плещут волны в берег с шумом. Над Хутынским монастырем Приметно солнце догорало, И на главах златым лучом, Из туч прокравшись, трепетало. Какой-то думой омрачен, 10 Младый певец бродил в ограде; Но вдруг остановился он, И заблистал огонь во взгляде: «Что вижу я?.. на сих брегах, — Он рек, — для севера священный Державина ль почиет прах В обители уединенной?» И засияли, как росой, Слезами юноши ресницы, И он с удвоенной тоской 20 Сел у подножия гробницы; И долго молча он сидел, И, мрачною тревожим думой, Певец задумчивый глядел На грустный памятник угрюмо. Но вдруг, восторженный, вещал: «Что я напрасно здесь тоскую? Наш дивный бард не умирал: Он пел и славил Русь святую! Он выше всех на свете благ 30 Общественное благо ставил И в огненных своих стихах Святую добродетель славил. Он долг певца постиг вполне, Он свить горел венок нетленной, И был в родной своей стране Органом истины священной. Везде певец народных благ, Везде гонимых оборона И зла непримиримый враг, 40 Он так твердил любимцам трона: «Вельможу должны составлять Ум здравый, сердце просвещенно! Собой пример он должен дать, Что звание его священно; Что он орудье власти есть, Всех царственных подпора зданий; Должны быть польза, слава, честь Вся мысль его, цель слов, деяний» [1]. О, так! нет выше ничего 50 Предназначения поэта: Святая правда — долг его, Предмет — полезным быть для света. Служитель избранный творца, Не должен быть ничем он связан; Святой, высокий сан певца Он делом оправдать обязан. Ему неведом низкий страх; На смерть с презрением взирает И доблесть в молодых сердцах 60 Стихом правдивым зажигает. Над ним кто будет властелин? — Он добродетель свято ценит И ей нигде, как верный сын, И в думах тайных не изменит. Таков наш бард Державин был, — Всю жизнь он вел борьбу с пороком; Судьям ли правду говорил, Он так гремел с святым пророком: «Ваш долг на сильных не взирать, 70 Без помощи, без обороны Сирот и вдов не оставлять И свято сохранять законы. Ваш долг несчастным дать покров, Всегда спасать от бед невинных, Исторгнуть бедных из оков, От сильных защищать бессильных» [2]. Певцу ли ожидать стыда В суде грядущих поколений? Не осквернит он никогда 80 Порочной мыслию творений. Повсюду правды верный жрец, Томяся жаждой чистой славы, Не станет портить он сердец И развращать народа нравы. Поклонник пламенный добра, Ничем себя не опорочит И освященного пера — В нечестьи буйном не омочит. Творцу ли гимн святой звучит 90 Его восторженная лира — Словами он, как гром, гремит, И вторят гимн народы мира. О, как удел певца высок! Кто в мире с ним судьбою равен? Откажет ли и самый рок Тебе в бессмертии, Державин? Ты прав, певец: ты будешь жить, Ты памятник воздвигнул вечный, — Его не могут сокрушить 100 Ни гром, ни вихорь быстротечный» [3]. Певец умолк — и тихо встал; В нем сердце билось, и в волненьи, Вздохнув, он, отходя, вещал В каком-то дивном исступленьи: «О, пусть не буду в гимнах я, Как наш Державин, дивен, громок, — Лишь только б молвил про меня Мой образованный потомок: „Парил он мыслию в веках, 110 Седую вызывая древность, И воспалял в младых сердцах К общественному благу ревность!“» 1822 III. Поэмы
73. Войнаровский{*}
Поэма …Nessun maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nella miseria…[1]
Dante
А. А. Бестужеву
Как странник грустный, одинокий, В степях Аравии пустой, Из края в край с тоской глубокой Бродил я в мире сиротой. Уж к людям холод ненавистный Приметно в душу проникал, И я в безумии дерзал Не верить дружбе бескорыстной. Незапно ты явился мне: Повязка с глаз моих упала; Я разуверился вполне, И вновь в небесной вышине Звезда надежды засияла. Прими ж плоды трудов моих, Плоды беспечного досуга; Я знаю, друг, ты примешь их Со всей заботливостью друга. Как Аполлонов строгий сын, Ты не увидишь в них искусства: Зато найдешь живые чувства, — Я не Поэт, а Гражданин. Жизнеописание Мазепы
Мазепа принадлежит к числу замечательнейших лиц в российской истории XVIII столетия. Место рождения и первые годы его жизни покрыты мраком неизвестности. Достоверно только, что он провел молодость свою при варшавском дворе, находился пажем у короля Иоанна Казимира и там образовался среди отборного польского юношества. Несчастные обстоятельства, до сих пор еще не объясненные, заставили его бежать из Польши. История представляет нам его в первый раз в 1674 году главным советником Дорошенки, который, под покровительством Польши, правил землями, лежавшими по правой стороне Днепра. Московский двор решился присоединить в то время сии страны к своей державе. Мазепа, попавшись в плен при самом начале войны с Дорошенком, советами против бывшего своего начальника много способствовал успеху сего предприятия и остался в службе у Самойловича, гетмана малороссийской Украины. Самойлович, заметив в нем хитрый ум и пронырство, увлеченный его красноречием, употреблял его в переговорах с царем Феодором Алексеевичем, с крымским ханом и с поляками. В Москве Мазепа вошел в связи с первыми боярами царского двора и после неудачного похода любимца Софии князя Василья Васильевича Голицына в Крым в 1687 году, чтоб отклонить ответственность от сего вельможи, он приписал неуспех сей войны благодетелю своему Самойловичу; отправил о сем донос к царям Иоанну и Петру и в награду за сей поступок был, по проискам Голицына, возведен в звание гетмана обеих Украин.
Между тем война с крымцами не уставала: поход 1688 года был еще неудачнее прошлогоднего; здесь в то время произошла перемена в правлении. Владычество Софии и ее любимца кончилось, и власть перешла в руки Петра. Мазепа, опасаясь разделить несчастную участь с вельможею, которому он обязан был своим возвышением, решился объявить себя на стороне юного государя, обвинил Голицына в лихоимстве и остался гетманом.
Утвержденный в сем достоинстве, Мазепа всячески старался снискать благоволение российского монарха. Он участвовал в азовском походе; во время путешествия Петра по чужим краям счастливо воевал с крымцами и один из первых советовал разорвать мир с шведами. В словах и поступках он казался самым ревностным поборником выгод России, изъявлял совершенное покорство воле Петра, предупреждал его желания, и в 1701 году, когда буджацкие и белгородские татары просили его о принятии их в покровительство, согласно с древними обычаями козаков, «прежние козацкие обыкновения миновались, — отвечал он депутатам, — гетманы ничего не делают без повеления государя». В письмах к царю Мазепа говорил про себя, что он один и что все окружающие его недоброжелательствуют России; просил, чтоб доставили ему случай показать свою верность, позволив участвовать в войне против шведов, и в 1704 году, после похода в Галицию, жаловался, что король Август держал его в бездействии, не дал ему способов к оказанию важных услуг русскому царю. Петр, плененный его умом, познаниями и довольный его службою, благоволил к гетману особенным образом. Он имел к нему неограниченную доверенность, осыпал его милостями, сообщал ему самые важные тайны, слушал его советов. Случалось ли, что недовольные, жалуясь на гетмана, обвиняли его в измене, государь велел отсылать их в Малороссию и судить как ябедников, осмелившихся поносить достойного повелителя козаков. Еще в конце 1705 года Мазепа писал к Головкину: «Никогда не отторгнусь от службы премилостивейшего моего государя». В начале 1706 года был он уже изменник.
Несколько раз уже Станислав Лещинский подсылал к Мазепе поверенных своих с пышными обещаниями и убеждениями преклониться на его сторону, но последний отсылал всегда сии предложения Петру. Замыслив измену, повелитель Малороссии почувствовал необходимость притворства. Ненавидя россиян в душе, он вдруг начал обходиться с ними самым приветливым образом; в письмах своих к государю уверял он более чем когда-нибудь в своей преданности, а между тем потаенными средствами раздувал между козаками неудовольствие против России. Под предлогом, что козаки ропщут на тягости, понесенные ими в прошлогодних походах и в крепостных работах, он распустил войско, вывел из крепостей гарнизоны и стал укреплять Батурин; сам Мазепа притворился больным, слег в постель, окружил себя докторами, не вставал с одра по нескольку дней сряду, не мог ни ходить, ни стоять, и в то время, как все полагали его близким ко гробу, он приводил в действие свои намерения: переписывался с Карлом XII и Лещинским, вел по ночам переговоры с присланным от Станислава иезуитом Зеленским о том, на каких основаниях сдать Малороссию полякам, и отправлял тайных агентов к запорожцам с разглашениями, что Петр намерен истребить Сечу и чтоб они готовились к сопротивлению. Гетман еще более начал притворяться по вступлении Карла в Россию. В 1708 году болезнь его усилилась. Тайные пересылки с шведским королем и письма к Петру сделались чаще. Карла умолял он о скорейшем прибытии в Малороссию и избавлении его от ига русских, и в то же время писал к графу Гавриле Ивановичу Головкину, что никакие прелести не могут отторгнуть его от высокодержавной руки царя русского и поколебать недвижимой его верности. Между тем шведы были разбиты при Добром и Лесном, и Карл обратился в Украину. Петр повелел гетману следовать к Киеву и с той стороны напасть на неприятельский обоз; но Мазепа не двигался из Борзны; притворные страдания его час от часу усиливались; 22 октября 1708 г. писал он еще к графу Головкину, что он не может ворочаться без пособия своих слуг, более 10 дней не употребляет пищи, лишен сна и, готовясь умереть, уже соборовался маслом, а 29, явившись в Горках с 5000 Козаков, положил к стопам Карла XII булаву и бунчук, в знак подданства и верности.
Что побудило Мазепу к измене? Ненависть ли его к русским, полученная им еще в детстве, во время его пребывания при польском дворе? Любовная ли связь с одною из родственниц Станислава Лещинского, которая принудила его перейти на сторону сего короля? Или, как некоторые полагают, любовь к отечеству, внушившая ему неуместное опасение, что Малороссия, оставшись под владычеством русского царя, лишится прав своих? Но в современных актах ее не вижу в поступке гетмана Малороссии сего возвышенного чувства, предполагающего отвержение от личных выгод и пожертвование собою пользе сограждан. Мазепа в универсалах и письмах своих к козакам клялся самыми священными именами, что действует для их блага; но в тайном договоре с Станиславом отдавал Польше Малороссию и Смоленск с тем, чтоб его признали владетельным князем полоцким и витебским. Низкое, мелочное честолюбие привело его к измене. Благо козаков служило ему средством к умножению числа своих соумышленников и предлогом для сокрытия своего вероломства, и мог ли он, воспитанный в чужбине, уже два раза опятнавший себя предательством двигаться благородным чувством любви к родине?
Генеральный судья Василий Кочубей был давно уже в несогласии с Мазепою. Ненависть его к гетману усилилась с 1704 года, после того как сей последний, во зло употребляя власть свою, обольстил дочь Кочубея и, смеясь над жалобами родителей, продолжал с нею виновную связь. Кочубей поклялся отомстить Мазепе; узнав о преступных его замыслах, может быть, движимый усердием к царю, решился открыть их Петру. Согласившись с полтавским полковником Искрою, они отправили донос свой в Москву, а вскоре потом и сами туда явились; но двадцатилетняя верность Мазепы и шестьдесят четыре года жизни отдаляли от него всякое подозрение. Петр, приписывая поступок Кочубея и Искры личной ненависти на гетмана, велел отослать их в Малороссию, где сии несчастные, показав под пыткою, что их показания ложны, были казнены 14 июля 1708 года в Борщаговке, в 8 милях от Белой Церкви.
А. Корнилович
Жизнеописание Войнаровского
Андрей Войнаровский был сын родной сестры Мазепы, но об его отце и детстве нет никаких верных сведений. Знаем только, что бездетный гетман, провидя в племяннике своем дарования, объявил его своим наследником и послал учиться в Германию наукам и языкам иностранным. Объехав Европу, он возвратился домой, обогатив разум познанием людей и вещей. В 1705 году Войнаровский послан был на службу царскую. Мазепа поручил его тогда особому покровительству графа Головкина; а в 1707 году мы уже встречаем его атаманом пятитысячного отряда, посланного Мазепою под Люблин в усиление Меншикова, откуда и возвратился он осенью того же года. Участник тайных замыслов своего дяди, Войнаровский в решительную минуту впадения Карла XII в Украину отправился к Меншикову, чтобы извинить медленность гетмана и заслонить его поведение. Но Меншиков уже был разочарован: сомнения об измене Мазепы превращались в вероятия, и вероятия склонились к достоверности — рассказы Войнаровского остались втуне. Видя, что каждый час умножается опасность его положения, не принося никакой пользы его стороне, он тайно отъехал к войску. Мазепа еще притворствовал: показал вид, будто разгневался на племянника, и, чтобы удалить от себя тягостного нажидателя, — полковника Протасова, упросил его исходатайствовать лично у Меншикова прощение Войнаровскому за то, что тот уехал не простясь. Протасов дался в обман и оставил гетмана, казалось, — умирающего. Явная измена Мазепы и прилучение части козацкого войска к Карлу XII последовали за сим немедленно, и от сих пор судьба Войнаровского была нераздельна с судьбою сего славного изменника и венценосного рыцаря, который не раз посылал его из Бендер к хану крымскому и турецкому двору, чтобы восстановить их противу России. Станислав Лещинский нарек Войнаровского коронным воеводою Царства Польского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск и по смерти Мазепы назначил гетманом обеих сторон Днепра. Однако ж Войнаровский потерял блестящую и верную надежду быть гетманом всей Малороссии, ибо намерение дяди и желание его друзей призывали его в преемники сего достоинства, отклонил от себя безземельное гетманство, на которое осудили его одни беглецы, и даже откупился от оного, придав Орлику 3000 червонных к имени гетмана и заплатив кошевому 200 червонцев за склонение Козаков на сей выбор. Наследовав после дяди знатное количество денег и драгоценных каменьев, Войнаровский приехал из Турции и стал очень роскошно жить в Вене, в Бреславле и Гамбурге. Его образованность и богатство ввели его в самый блестящий круг дворов германских, и его ловкость, любезность доставили ему знакомство (кажется, весьма двусмысленное) с славною графинею Кенигсмарк, любовницею противника его, короля Августа, матерью графа Морица де Сакс. Между тем как счастие ласкало так Войнаровского забавами и дарами, судьба готовила для него свои перуны. Намереваясь отправиться в Швецию для получения с Карла занятых им у Мазепы 240 000 талеров, он приехал в 1716 году в Гамбург, где и был схвачен на улице магистратом по требованию российского резидента Беттахера. Однако ж, вследствие протестации венского двора, по правам неутралитета, отправление его из Гамбурга длилось долго, и лишь собственная решимость Войнаровского отдаться милости Петра I предала его во власть русских. Он представился государю в день именин императрицы, и ее заступление спасло его от казни. Войнаровский был сослан со всем семейством в Якутск, где и кончил жизнь свою, но когда и как, неизвестно. Миллер, в бытность свою в Сибири в 1736 и 1737 годах, видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение.
Такова была жизнь Войнаровского, и нрав его виден в делах. Он был отважен, ибо Мазепа не вверил бы ему многочисленного отряда людей независимых, у коих одни личные достоинства могли скреплять власть; красноречив, что доказывают поручения от Карла XII и Мазепы; решителен и неуклончив, как это видно из размолвки его с Меншиковым; наконец, ловок и обходителен, ибо тщеславие не нарекло бы его в Вене графом[2], если бы любезный дикарь сей не имел тонкости светской; одним словом, Войнаровский принадлежал к числу тех немногих людей; которых Великий Петр почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войнаровский, одаренный сильным характером, которому случай дал развернуться в такую славную эпоху, принадлежит к числу любопытнейших лиц прошлого века — лиц, равно присвоенных истории и поэзии, ибо превратность судьбы его предупредила все вымыслы романтика.
А. Бестужев
Часть первая
В стране метелей и снегов, На берегу широкой Лены, Чернеет длинный ряд домов И юрт 1 бревенчатые стены. Кругом сосновый частокол Поднялся из снегов глубоких, И с гордостью на дикий дол Глядят верхи церквей высоких; Вдали шумит дремучий бор, 10 Белеют снежные равнины, И тянутся кремнистых гор Разнообразные вершины… Всегда сурова и дика Сих стран угрюмая природа; Ревет сердитая река, Бушует часто непогода, И часто мрачны облака… Никто страны сей безотрадной, Обширной узников тюрьмы, 20 Не посетит, боясь зимы И продолжительной и хладной. Однообразно дни ведет Якутска житель одичалый; Лишь раз иль дважды в круглый год, С толпой преступников усталой, Дружина воинов придет; Иль за якутскими мехами, Из ближних и далеких стран, Приходит с русскими купцами 30 В забытый город караван. На миг в то время оживится Якутск унылый и глухой; Все зашумит, засуетится, Народы разные толпой: Якут и юкагир пустынный, Неся богатый свой ясак 2, Лесной тунгуз и с пикой длинной Сибирский строевой козак. Тогда зима на миг единый 40 От мест угрюмых отлетит, Безмолвный лес заговорит, И чрез зеленые долины По камням Лена зашумит. Так посещает в подземелье Почти убитого тоской Страдальца-узника порой Души минутное веселье Так в душу мрачную влетит Подчас спокойствие ошибкой 50 И принужденною улыбкой Чело злодея прояснит… Но кто украдкою из дому В тумане раннею порой Идет по берегу крутому С винтовкой длинной за спиной; В полукафтанье, в шапке черной И перетянут кушаком, Как стран Днепра козак проворный В своем наряде боевом? 60 Взор беспокойный и угрюмый, В чертах суровость и тоска, И на челе его слегка Тревожные рисует думы Судьбы враждующей рука. Вот к западу простер он руки; В глазах вдруг пламень засверкал, И с видом нестерпимой муки, В волненье сильном он сказал: «О край родной! Поля родные! 70 Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, Изгнаннику не обнимать. Горит напрасно пламень пылкий, Я не могу полезным быть: Средь дальней и позорной ссылки Мне суждено в тоске изныть. О край родной! Поля родные! Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, 80 Изгнаннику не обнимать». Сказал; пошел по косогору; Едва приметною тропой Поворотил к сырому бору И вот исчез в глуши лесной. Кто ссыльный сей, никто не знает; Давно в страну изгнанья он, Молва народная вещает, В кибитке крытой привезен. Улыбки не видать приветной 90 На незнакомце никогда, И поседели уж приметно Его и ус и борода. Он не варнак 3; смотри: не видно Печати роковой на нем, Для человечества постыдной, В чело вклейменной палачом. Но вид его суровей вдвое, Чем дикий вид чела с клеймом; Покоен он — но так в покое 100 Байкал 4 пред бурей мрачным днем, Как в час глухой и мрачной ночи, Когда за тучей месяц спит, Могильный огонек горит, — Так незнакомца блещут очи. Всегда дичится и молчит, Один, как отчужденный, бродит, Ни с кем знакомства не заводит, На всех сурово он глядит… В стране той хладной и дубравной 110 В то время жил наш Миллер 5 славный: В укромном домике, в тиши, Работал для веков в глуши, С судьбой боролся своенравной И жажду утолял души. Из родины своей далекой В сей край пустынный завлечен К познаньям страстию высокой, Здесь наблюдал природу он. В часы суровой непогоды 120 Любил рассказы стариков Про Ермака и Козаков, Про их отважные походы По царству хлада и снегов. Как часто, вышедши из дому, Бродил по целым он часам По океану снеговому Или по дебрям и горам. Следил, как солнце, яркий пламень Разлив по тверди голубой, 130 На миг за Кангалацкий камень Уходит летнею порой. Все для пришельца было ново: Природы дикой красота, Клима́т жестокий и суровый И диких нравов простота. Однажды он в мороз трескучий, Оленя гнав с сибирским псом, Вбежал на лыжах в лес дремучий — И мрак и тишина кругом! 140 Повсюду сосны вековые Иль кедры в инее седом; Сплелися ветви их густые Непроницаемым шатром. Не видно из лесу дороги… Чрез хворост, кочки и снега 150 Олень несется быстроногий, Закинув на спину рога, Вдали меж; соснами мелькает. Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бег Олень внезапно прерывает… Вот зашатался — и на снег Окровавленный упадает. Смущенный Миллер робкий взор Туда, где пал олень, бросает, Сквозь чащу, ветви, дичь и бор, И зрит: к оленю подбегает С винтовкой длинною в руке, Окутанный дахою 6 черной И в длинношерстном чебаке 7, 160 Охотник ловкий и проворный… То ссыльный был. Угрюмый взгляд, Вооруженье и наряд И незнакомца вид унылый — Все душу странника страшило. Но, трепеща в глуши лесной Блуждать один, путей не зная, Преодолел он ужас свой И быстрой полетел стрелой, Бег к незнакомцу направляя. 170 «Кто б ни был ты, — он так сказал, — Будь мне вожатым, ради бога; Гнав зверя, я с тропы сбежал И в глушь нечаянно попал; Скажи, где на Якутск дорога?» — «Она осталась за тобой, За час отсюда, в ближнем доле; Кругом всё дичь и лес густой, И вряд ли до ночи глухой Успеешь выбраться ты в поле; 180 Уже вечерняя пора… Но мы вблизи заимки 8 скудной: Пойдем — там в юрте до утра Ты отдохнешь с охоты трудной». Они пошли. Все глуше лес, Все реже виден свод небес… Погасло дне́вное светило; Настала ночь… Вот месяц всплыл, И одинокий и унылый, Дремучий лес осеребрил 190 И юрту путникам открыл. Пришли — и ссыльный, торопливо Вошед в угрюмый свой приют, Вдруг застучал кремнем в огниво, И искры сыпались на трут, Мрак освещая молчаливый, И каждый в сталь удар кремня В углу обители пустынной То дуло озарял ружья, То ратовище пальмы 9 длинной, 200 То саблю, то конец копья. Глаз с незнакомца не спуская, Близ двери Миллер перед ним, В душе невольный страх скрывая, Стоит и нем и недвижим… Вот, вздув огонь, пришлец суровый Проворно жирник 10 засветил, Скамью придвинул, стол сосновый Простою скатертью накрыл И с лаской гостя посадил. 210 И вот за трапезою сытной, В хозяина вперяя взор, Заводит странник любопытный С ним о Сибири разговор. В какое ж Миллер удивленье Был незнакомцем приведен, — И кто бы не был поражен: Стран европейских просвещенье В лесах сибирских встретил он! Покинув родину, с тоскою 220 Два года Миллер, как чужой, Бродил бездомным сиротою В стране забытой и глухой, Но тут, в пустыне отдаленной, Он неожиданно, в глуши, Впервые мог тоску души Отвесть беседой просвещенной. При строгой важности лица, Слова, высоких мыслей полны, Из уст седого пришлеца 230 В избытке чувств текли, как волны. В беседе долгой и живой Глаза у обоих сверкали; Они друг друга понимали И, как друзья, в глуши лесной Взаимно души открывали. Усталый странник позабыл И поздний час, и сон отрадный, И, слушать незнакомца жадный, Казалось, весь вниманье был. 240 «Ты знать желаешь, добрый странник, Кто я и как сюда попал? — Так незнакомец продолжал: — Того до сей поры изгнанник Здесь никому не поверял. Иных здесь чувств и мнений люди: Они не поняли б меня, И повесть мрачная моя Не взволновала бы их груди. Тебе же тайну вверю я 250 И чувства сердца обнаружу, — Ты в родине, как должно мужу, Наукой просветил себя. Ты все поймешь, ты все оценишь И несчастливцу не изменишь… Дивись нее, странник молодой, Как гонит смертных рок свирепый: В одежде дикой и простой, Узнай, сидит перед тобой И друг и родственник Мазепы! 11 260 Я Войнаровский. Обо мне И о судьбе моей жестокой Ты, может быть, в родной стране Слыхал не раз, с тоской глубокой… Ты видишь: дик я и угрюм, Брожу, как остов, очи впали, И на челе бразды печали, Как отпечаток тяжких дум, Страдальцу вид суровый дали. Между лесов и грозных скал, 270 Как вечный узник, безотраден, Я одряхлел, я одичал, И, как клима́т сибирский, стал В своей душе жесток и хладен. Ничто меня не веселит, Любовь и дружество мне чужды, Печаль свинцом в душе лежит, Ни до чего нет сердцу нужды. Бегу, как недруг, от людей; Я не могу снести их вида: 280 Их жалость о судьбе моей — Мне нестерпимая обида. Кто брошен в дальние снега За дело чести и отчизны, Тому сноснее укоризны, Чем сожаление врага. . . . . . . . . . . . . . . . И ты печально не гляди, Не изъявляй мне сожаленье, И так жестоко не буди 290 В моей измученной груди Тоски, уснувшей на мгновенье. Признаться ль, странник: я б желал, Чтоб люди узника чуждались, Чтоб взгляд мой душу их смущал, Чтобы меня средь этих скал, Как привидения, пугались. Ах! может быть, тогда покой Сдружился бы с моей душой… Но знал и я когда-то радость, 300 И от души людей любил, И полной чашею испил Любви и тихой дружбы сладость. Среди родной моей земли, На лоне счастья и свободы, Мои младенческие годы Ручьем игривым протекли; Как легкий сон, как привиденье, За ними радость на мгновенье, А вместе с нею суеты, 310 Война, любовь, печаль, волненье И пылкой юности мечты. Враг хищных крымцев, враг поляков, Я часто за Палеем 12 вслед, С ватагой 13 храбрых гайдамаков 14, Искал иль смерти, иль побед. Бывало, кони быстроноги В степях и диких и глухих, Где нет жилья, где нет дороги, Мчат вихрем всадников лихих. 320 Дыша любовью к дикой воле, Бодры и веселы без сна, Мы воздухом питались в поле И малой горстью толокна. 15 В неотразимые наезды Нам путь указывали звезды, Иль шумный ветер, иль курган; И мы, как туча громовая, Внезапно и от разных стран, Пустыню воплем оглашая, 330 На вражий наезжали стан, Дружины грозные громили, Селения и грады в прах, И в земли чуждые вносили Опустошение и страх. Враги везде от нас бежали И, трепеща постыдных уз, Постыдной данью покупали У нас сомнительный союз. Однажды, увлечен отвагой, 340 Я, с малочисленной ватагой Неустрашимых удальцов, Ударил на толпы врагов. Бой длился до́ ночи. Поляки Уже смешалися в рядах И, строясь дале, на холмах, Нам уступали поле драки. Вдруг слышим крымцев дикий глас… Поля и стонут и трясутся… Глядим — со всех сторон на нас 350 Толпы враждебные несутся… В одно мгновенье тучи стрел В дружину нашу засвистали; Вотще я устоять хотел, — Враги все боле нас стесняли, И, наконец, покинув бой, Мы степью дикой и. пустой Рассыпались и побежали… Погоню слыша за собой, И раненый и изнуренный, 360 Я на коне летел стрелой, Страшася в плен попасть презренный. Уж Крыма хищные сыны За мною гнаться перестали; За рубежом родной страны Уж хутора 16 вдали мелькали. Уж в куренях 17 я зрел огонь, Уже я думал — вот примчался! Как вдруг мой изнуренный конь Остановился, зашатался 370 И близ границ страны родной На землю грянулся со мной… Один, вблизи степной могилы, 18 С конем издохнувшим своим, Под сводом неба голубым Лежал я мрачный и унылый. Катился градом пот с чела, Из раны кровь ручьем текла… Напрасно, помощь призывай, Я слабый голос подавал; 380 В степи пустынной исчезая, Едва родясь, он умирал. Все было тихо… Лишь могила Уныло с ветром говорила. И одинока и бледна, Плыла двурогая луна И озаряла сумрак ночи. Я без движения лежал; Уж я, казалось, замирал; Уже, заглядывая в очи, 390 Над мною хищный вран летал… Вдруг слышу шорох за курганом И зрю: покрытая серпяном, Козачка юная стоит, Склоняясь робко надо мною, И на меня с немой тоскою И нежной жалостью глядит. О незабвенное мгновенье! Воспоминанье о тебе, Назло враждующей судьбе, 400 И здесь страдальцу упоенье! Я не забыл его с тех пор: Я помню сладость первой встречи, Я помню ласковые речи И полный состраданья взор. Я помню радость девы неясной, Когда страдалец безнадежный Был под хранительную сень Снесен к отцу ее в курень. С какой заботою ходила 410 Она за страждущим больным; С каким участием живым Мои желания ловила. Я все утехи находил В моей козачке черноокой; В ее словах я негу пил И облегчал недуг жестокий. В часы бессонницы моей Она, приникнув к изголовью, Сидела с тихою любовью 420 И не сводя с меня очей. В час моего успокоенья Она ходила собирать. Степные травы и коренья, Чтоб ими друга врачевать. Как часто неясно и приветно На мне прекрасный взор бродил, И я козачку неприметно Душою пылкой полюбил. В своей невинности сначала 430 Она меня не понимала; Я тосковал, кипела кровь! Но скоро пылкая любовь И в милой деве запылала… Настала счастия пора! Подругой юной исцеленный, С душой, любовью упоенной, Я обновленный встал с одра. Недолго мы любовь таили, Мы скоро жар сердец своих 440 Ее родителям открыли И на союз сердец просили Благословения у них. Три года молнией промчались Под кровом хижины простой; С моей подругой молодой Ни разу мы не разлучались. Среди пустынь, среди степей, В кругу резвящихся детей, На мирном лоне сладострастья, 450 С козачкой милою моей Вполне узнал я цену счастья. Угрюмый гетман нас любил, Как дед, дарил малюток милых И, наконец, из мест унылых В Батурин нас переманил. Все шло обычной чередой. Я счастлив был; но вдруг покой И счастие мое сокрылось: Нагрянул Карл на Русь войной — 460 Все на Украине ополчилось, С весельем все летят на бой; Лишь только мраком и тоской Чело Мазепы обложилось. Из-под бровей нависших стал Сверкать какой-то пламень дикий; Угрюмый с нами, он молчал И равнодушнее внимал Полков приветственные клики. Вину таинственной тоски 470 Вотще я разгадать старался, — Мазепа ото всех скрывался, Молчал — и собирал полки. Однажды позднею порою Он в свой дворец меня призвал. Вхожу — и слышу: «Я желал Давно беседовать с тобою; Давно хотел открыться я И важную поверить тайну; Но наперед заверь меня, Что ты, при случае, себя 480 Не пожалеешь за Украину». «Готов все жертвы я принесть, — Воскликнул я, — стране родимой; Отдам детей с женой любимой; Себе одну оставлю честь». Глаза Мазепы засверкали, Как пред рассветом ночи мгла, С его угрюмого чела Сбежало облако печали. 490 Сжав руку мне, он продолжал: «Я зрю в тебе Украины сына; Давно прямого гражданина Я в Войнаровском угадал. Я не люблю сердец холодных: Они враги родной стране, Враги священной старине, — Ничто им бремя бед народных. Им чувств высоких не дано, В них нет огня душевной силы, 500 От колыбели до могилы Им пресмыкаться суждено. Ты не таков, я это вижу; Но чувств твоих я не унижу, Сказав, что родину мою Я более, чем ты, люблю. Как должно юному герою, Любя страну своих отцов, Женой, детями и собою Ты ей пожертвовать готов… 510 Но я, но я, пылая местью, Ее спасая от оков, Я жертвовать готов ей честью. Но к тайне приступить пора. Я чту Великого Петра; Но — покорялся судьбине, Узнай: я враг ему отныне!.. Шаг этот дерзок, знаю я; От случая всему решенье, Успех не верен, — и меня 520 Иль слава ждет, иль поношенье! Но я решился: пусть судьба Грозит стране родной злосчастьем, — Уж близок час, близка борьба, Борьба свободы с самовластьем!» Началом бед моих была Сия беседа роковая! С тех пор пора утех пропила, С тех пор, о родина святая, Лишь ты всю душу заняла! 530 Мазепе предался я слепо, И, друг отчизны, друг добра, Я поклялся враждой свирепой Против Великого Петра. Ах, может, был я в заблужденье, Кипящей ревностью горя; Но я в слепом ожесточенье Тираном почитал царя… Быть может, увлеченный страстью, Не мог я цену дать ему 540 И относил то к самовластью, Что свет отнес к его уму. Судьбе враждующей послушен, Переношу я жребий свой, Но, ах! вдали страны родной, Могу ль всегда быть равнодушен? Рожденный с пылкою душой, Полезным быть родному краю, С надеждой славиться войной, Я бесполезно изнываю 550 В стране пустынной и чужой. Как тень, везде тоска за мною, Уж гаснет огнь моих очей. И таю я, как лед весною От распаляющих лучей. Душе честолюбивой бремя Вести с бездействием борьбу; Но как ужасно знать до время Свою ужасную судьбу! Судьбу — всю жизнь влача в кручине, 560 Тая тоску в душе своей, Зреть гроб в безбрежной сей пустыне, Далёко от родных степей… Почто, почто в битве́ кровавой, Летая гордо на коне, Не встретил смерти под Полтавой? Почто с бесславием иль славой Я не погиб в родной стране? Увы! умру в сем царстве ночи! Мне так сулил жестокий рок; 570 Умру я — и чужой песок Изгнанника засыплет очи!» Часть вторая
Уж было ясно и светло, Мороз стрелял в глуши дубравы, По небу серому текло Светило дня, как шар кровавый. Но в юрту день не проникал; Скользя сквозь ветви древ густые, Едва на окна ледяные Луч одинокий ударял. 580 Знакомцы новые сидели Уже давно пред очагом; Дрова сосновые дотлели, Лишь угли красные блестели Порою синим огоньком. Недвижно добрый странник внемлет Страдальца горестный рассказ, И часто гнев его объемлет Иль слезы падают из глаз… «Видал ли ты, когда весной, 590 Освобожденная из плена, В брегах крутых несется Лена, Когда, гоня волну волной И разрушая все преграды, Ломает льдистые громады Иль, поднимая дикий вой, Клубится и бугры вздымает, Утесы с ревом отторгает И их уносит за собой, Шумя, в неведомые степи? 600 Так мы, свои разрушив цепи, На глас отчизны и вождей, Ниспровергая все препоны, Помчались защищать законы Среди отеческих степей. Летая за гремящей славой, Я жизни юной не щадил, Я степи кровью обагрил И свой булат в войне кровавой О кости русских притупил. 610 Мазепа с северным героем Давал в Украине бой за боем. Дымились кровию поля, Тела разбросанные гнили, Их псы и волки теребили; Казалась трупом вся земля! Но все усилья тщетны были: Их ум Петров преодолел; Час битвы роковой приспел — И мы отчизну погубили! 620 Полтавский гром загрохотал… Но в грозной битве Карл свирепый Против Петра не устоял! Разбит, впервые он бежал; Вослед ему — и мы с Мазепой. Почти без отдыха пять дней Бежали мы среди степей, Бояся вражеской погони; Уже измученные кони Служить отказывались нам. 630 Дрожа от стужи по ночам, Изнемогая в день от зноя, Едва сидели мы верхом… Однажды в полночь под леском Мы для минутного покоя Остановились за Днепром. Вокруг синела степь глухая, Луну затмили облака, И, тишину перерывая, Шумела в берегах река. 640 На войлоке простом и грубом, Главою на седло склонен, Усталый Карл дремал под дубом, Толпами ратных окружен. Мазепа пред костром сосновым, Вдали, на почерневшем пне, Сидел в глубокой тишине И с видом мрачным и суровым, Как другу, открывался мне: «О, как неверны наши блага! 650 О, как подвластны мы судьбе! Вотще в душах кипит отвага: Уже настал конец борьбе. Одно мгновенье все решило, Одно мгновенье погубило Навек страны моей родной Надежду, счастье и покой… Но мне ли духом унижаться? Не буду рока я рабом; Мазепе ль с роком не сражаться, 660 Когда сражался я с Петром? Так, Войнаровский, испытаю, Покуда длится жизнь моя, Все способы, все средства я, Чтобы помочь родному краю. Спокоен я в душе своей: И Петр и я — мы оба правы; Как он, и я живу для славы, Для пользы родины моей». Замолкнул он; глаза сверкали; 670 Дивился я его уму. Дрова, треща, уж догорали. Мазепа лег, но вдруг к нему Двух пленных козаки примчали. Облокотяся, вождь седой, Волнуем тайно мрачной думой, Спросил, взглянув на них угрюмо: «Что нового в стране родной?» «Я из Батурина недавно, — Один из пленных отвечал, — 680 Народ Петра благословлял И, радуясь победе славной, На стогнах шумно пировал. Тебя ж, Мазепа, как Иуду, Клянут украинцы повсюду; Дворец твой, взятый на копье, Был предан нам на расхищенье, И имя славное твое Теперь — и брань и поношенье!» В ответ, склонив на грудь главу, 690 Мазепа горько улыбнулся; Прилег, безмолвный, на траву И в плащ широкий завернулся. Мы все с участием живым, За гетмана пылая местью, Стояли молча перед ним, Поражены ужасной вестью. Он приковал к себе сердца: Мы в нем главу народа чтили, Мы обожали в нем отца, 700 Мы в нем отечество любили. Не знаю я, хотел ли он Спасти от бед народ Украины Иль в ней себе воздвигнуть трон, — Мне гетман не открыл сей тайны. Ко нраву хитрого вождя Успел я в десять лет привыкнуть; Но никогда не в силах я Был замыслов его проникнуть. Он скрытен был от юных дней, 710 И, странник, повторю: не знаю, Что в глубине души своей Готовил он родному краю. Но знаю то, что, затая Любовь, родство и глас природы, Его сразил бы первый я, Когда б он стал врагом свободы. С рассветом дня мы снова в путь Помчались по степи унылой. Как тяжко взволновалась грудь, 720 Как сердце юное заныло, Когда рубеж страны родной Узрели мы перед собой! В волненье чувств, тоской томимый, Я, как ребенок, зарыдал И, взявши горсть земли родимой, К кресту с молитвой привязал. «Быть может, — думал я, рыдая, — Украины мне уж не видать! Хоть ты, земля родного края, 790 Меня в чужбине утешая, От грусти будешь врачевать, Отчизну мне напоминая…» Увы! предчувствие сбылось: Судьбы веленьем самовластной С тех пор на родине прекрасной Мне побывать не довелось… В стране глухой, в стране безводной, Где только изредка ковыль По степи стелется бесплодной, 740 Мы мчались, поднимая пыль. Коней мы вовсе изнурили, Страдал увенчанный беглец, И с горстью шведов наконец В Бендеры к туркам мы вступили. Тут в страшный не́дуг гетман впал; Он непрестанно трепетал, И, взгляд кругом бросая быстрый, Меня и Орлика он звал И, задыхаясь, уверял, 750 Что Кочубея видит с Искрой. «Вот, вот они!.. При них палач! — Он говорил, дрожа от страху: — Вот их взвели уже на плаху, Кругом стенания и плач… Готов уж исполнитель муки; Вот засучил он рукава, Вот взял уже секиру в руки… Вот покатилась голова… И вот другая!.. Все трепещут! 760 Смотри, как страшно очи блещут!..» То в ужасе порой с одра Бросался он в мои объятья: «Я вижу грозного Петра! Я слышу страшные проклятья! Смотри: блестит свечами храм, С кадильниц вьется фимиам… Митрополит, грозящий взором, Так возглашает с громким хором: «Мазепа проклят в род и род: 770 Он погубить хотел народ!» То, трепеща и цепенея, Он часто зрел в глухую ночь Жену страдальца Кочубея И обольщенную их дочь. В страданьях сих изнемогая, Молитву громко он читал, То горько плакал и рыдал, То, дикий взгляд на всех бросая, Он, как безумный, хохотал. 780 То, в память приходя порою, Он очи, полные тоскою, На нас уныло устремлял. В девятый день приметно стало Страдальцу под вечер трудней; Изнеможенный и усталый, Дышал он реже и слабей; Томим болезнию своей, Хотел он скрыть, казалось, муку… К нему я бросился, взял руку, — 790 Увы! она уже была И холодна и тяжела! Глаза, остановись, смотрели, Пот проступал, он отходил… Но вдруг, собрав остаток сил, Он приподнялся на постели И, бросив пылкий взгляд на нас: «О Петр! О родина!» — воскликнул. Но с сим в страдальце замер глас, Он вновь упал, главой поникнул, 800 В меня недвижный взор вперил И вздох последний испустил… Без слез, без чувств, как мрамор хладный, Перед умершим я стоял. Я ум и память потерял, Убитый грустью безотрадной… День грустных похорон настал: Сам Карл, и мрачный и унылый, Вождя Украины до могилы С дружиной шведов провожал. 810 Козак и швед равно рыдали; Я шел, как тень, в кругу друзей. О странник! Все предузнавали, Что мы с Мазепой погребали Свободу родины своей. Увы! последний долг герою Чрез силу я отдать успел. В тот самый день внезапно мною Недуг жестокий овладел. Я был уж на краю могилы; 820 Но жизнь во мне зажглась опять, Мои возобновились силы, И снова начал я страдать. Бендеры мне противны стали, Я их покинул и летел От земляков в чужой предел, Рассеять мрак своей печали. Но, ах, напрасно! Рок за мной С неотразимою бедой, Как дух враждующий, стремился: 830 Я схвачен был толпой врагов — И в вечной ссылке очутился Среди пустынных сих лесов… Уж много лет прошло в изгнанье. В глухой и дикой стороне Спасение и упованье Была святая вера мне. Я привыкал к несчастной доле; Лишь об Украине и родных, Украдкой от врагов моих, 840 Грустил я часто поневоле. Что сталось с родиной моей? Кого в Петре — врага иль друга Она нашла в беде своей? Где слезы льет моя подруга? Увижу ль я своих друзей?.. Так я души покой минутный В своем изгнанье возмущал И от тоски и думы смутной, Покинув город бесприютный, 850 В леса и дебри убегал. В моей тоске, в моем несчастье, Мне был отраден шум лесов, Отрадно было мне ненастье, И вой грозы, и плеск валов. Во время бури заглушала Борьба стихий борьбу души; Она мне силы возвращала, И на мгновение, в глуши, Душа страдать переставала. 860 Раз у якутской юрты я Стоял под со́сной одинокой; Буран шумел вокруг меня, И свирепел мороз жестокой; Передо мной скалы и лес Грядой тянулися безбрежной; Вдали, как море, с степью снежной Сливался темный свод небес. От юрты вдаль тальник кудрявый Под снегом стлался, между гор 870 В боку был виден черный бор И берег Лены величавый. Вдруг вижу: женщина идет, Дохой убогою прикрыта, И связку дров едва несет, Работой и тоской убита. Я к ней, и что же?.. Узнаю В несчастной сей, в мороз и вьюгу, Козачку юную мою, Мою прекрасную подругу!.. 880 Узнав об участи моей, Она из родины своей Пошла искать меня в изгнанье. О странник! Тяжко было ей Не разделять со мной страданье. Встречала много на пути Она страдальцев знаменитых, Но не могла меня найти: Увы! я здесь в числе забытых. Закон велит молчать, кто я, 890 Начальник сам того не знает. Об том и спрашивать меня Никто в Якутске не дерзает. И добрая моя жена, Судьбой гонимая жестокой, Была блуждать осуждена, Тая тоску в душе высокой. Ах, говорить ли, странник мой, Тебе об радости печальной При встрече с доброю женой 900 В стране глухой, в стране сей дальной? Я ожил с нею; но детей Я не нашел уже при ней. Отца и матери страданья Им не судил узнать творец; Они, не зрев страны изгнанья, Вкусили радостный конец. С моей подругой возвратилось Душе спокойствие опять: Мне будто легче становилось; 910 Я начал реже тосковать. Но, ах! не долго счастье длилось, Оно, как сон, исчезло вдруг. Давно закравшийся недуг В младую грудь подруги милой С весной приметно стал сближать Ее с безвременной могилой. Тут мне судил творец узнать Всю доброту души прекрасной Моей страдалицы несчастной. 920 Болезнию изнурена, С какой заботою она Свои страданья скрыть старалась: Она шутила, улыбалась, О прежних говорила днях, О славном дяде, о детях. К ней жизнь, казалось, возвращалась С порывом пылких чувств ея; Но часто, тайно от меня, Она слезами обливалась. 930 Ей жизнь и силы возвратить Я небеса молил напрасно — Судьбы ничем не отвратить. Настал для сердца час ужасный! «Мой друг! — сказала мне она. — Я умираю, будь покоен; Нам здесь печаль была дана; Но, друг, есть лучшая страна: Ты по душе ее достоин. О! там мы свидимся опять! 940 Там ждет награда за страданья, Там нет ни казней, ни изгнанья, Там нас не будут разлучать». Она умолкла. Вдруг приметно Стал угасать огонь очей. И, наконец, вздохнув сильней, Она с улыбкою приветной Увяла в цвете юных лет, Безвременно, в Сибири хладной, Как на иссохшем стебле цвет 950 В теплице душной, безотрадной. Могильный, грустный холм ея Близ юрты сей насыпал я. С закатом солнца я порою На нем в безмолвии сижу И чудотворною мечтою Лета протекшие бужу. Все воскресает предо мною: Друзья, Мазепа, и война, И с чистою своей душою 960 Невозвратимая жена. О странник! Память о подруге Страдальцу бодрость в душу льет; Он равнодушней смерти ждет И плачет сладостно о друге. Как часто вспоминаю я Над хладною ее могилой И свойства добрые ея, И пылкий ум, и образ милой! С какою страстию она, 970 Высоких помыслов полна, Свое отечество любила. С какою живостью об нем, В своем изгнанье роковом, Она со мною говорила! Неутолимая печаль Ее, тягча, снедала тайно; Ее тоски не зрел москаль — Она ни разу и случайно Врага страны своей родной 980 Порадовать не захотела Ни тихим вздохом, ни слезой. Она могла, она умела Гражданкой и супругой быть И жар к добру души прекрасной, В укор судьбине самовластной, В самом страданье сохранить. . . . . . . . . . . . . . . . .[3] С утратой сей, от бед усталой, С душой для счастия увялой, 990 Я веру в счастье потерял; Я много горя испытал, Но, тяжкой жизнью недовольный, Как трус презренный, не искал Спасенья в смерти самовольной. Не раз встречал я смерть в боях; Она кругом меня ходила И груды трупов громоздила В родных украинских степях. Но никогда, ей в очи глядя, 1000 Не содрогнулся я душой; Не забывал, стремяся в бой, Что мне Мазепа друг и дядя. Чтить Брута с детства я привык: Защитник Рима благородный, Душою истинно свободный, Делами истинно велик. Но он достоин укоризны: Свободу сам он погубил — Он торжество врагов отчизны 1010 Самоубийством утвердил. Ты видишь сам, как я страдаю, Как жизнь в изгнанье тяжела; Мне б смерть отрадою была, — Но жизнь и смерть я презираю… Мне надо жить; еще во мне Горит любовь к родной стране, — Еще, быть может, друг народа Спасет несчастных земляков, И, достояние отцов, 1020 Воскреснет прежняя свобода!..» Тут Войнаровский замолчал; С лица исчезнул мрак печали, Глаза слезами засверкали, И он молиться тихо стал. Гость просвещенный угадал, Об чем страдалец сей молился; Он сам невольно прослезился И несчастливцу руку дал, В душе с тоской и грустью сильной 1030 В знак дружбы верной, домогильной… Дни уходили с быстротой. Зима обратно налетела И хладною рукой одела Природу в саван снеговой. В пустыне странник просвещенный Страдальца часто навещал, Тоску и грусть с ним разделял И об Украине незабвенной, Как сын Украины, он мечтал. 1040 Однажды он в уединенье С отрадной вестью о прощенье К страдальцу-другу поспешал. Мороз трещал. Глухой тропою Олень пернатою стрелою Его на быстрой нарте мчал. Уже он ловит жадным взором Сквозь ветви древ, в глуши лесной, Кров одинокий и простой С полуразрушенным забором. 1050 «С каким восторгом сладким я Скажу: окончены страданья! Мой друг, покинь страну изгнанья! Лети в родимые края! Там ждут тебя, в стране прекрасной, Благословенье земляков. И круг друзей с душою ясной, И мирный дом твоих отцов!» Так добрый Миллер предавался Дорогой сладостным мечтам. 1060 Но вот он к низким воротам Пустынной хижины примчался. Никто встречать его нейдет. Он входит в двери. Луч приветный Сквозь занесенный снегом лед Украдкой свет угрюмый льет: Все пусто в юрте безответной; Лишь мрак и холод в ней живет. «Все в запустенье! — мыслит странник. — Куда ж сокрылся ты, изгнанник?» 1070 И, думой мрачной отягчен, Тревожим тайною тоскою, Идет на холм могильный он, — И что же видит пред собою? Под наклонившимся крестом, С опущенным на грудь челом, Как грустный памятник могилы, Изгнанник, мрачный и унылый, Сидит на холме гробовом В оцепененье роковом: 1080 В глазах недвижных хлад кончины, Как мрамор, лоснится чело, И от соседственной долины Уж мертвеца до половины Пушистым снегом занесло. Примечания к первой части «Войнаровского»
1 Юрта — жилище диких сибирских обывателей. Они бывают летние и зимние, подвижные и постоянные; бывают бревенчатые, берестяные, иногда войлочные и кожаные.
2 Ясак — подать мехами, собираемая с сибирских народов.
3 Варнак — преступник, публично наказанный и заклейменный.
4 Байкал — святое море или озеро, справедливее Ангарский провал, лежит в Иркутской губернии между 51' и 58' северной широты и между 121' и 127' восточной долготы, считая от острова Ферро. Непостоянные ветры, беспрерывные жестокие бури и непроницаемые туманы, особенно в ноябре и декабре месяце бывающие на сем озере, были причиною многих бедствий. Часто во время весьма хорошей погоды ветр неожиданно и мгновенно переменяется, начинается буря, и до того спокойные и светлые воды Байкала подымаются горами, чернеют, пенятся, ревут, и все представляет ужасное и вместе величественное зрелище.
5 В стране той хладной и дубравной // В то время жил наш Миллер славный.
Миллер. Российский историограф Гергард-Фридрих Миллер родился 7 октября 1705 года в Вестфалии. Первое воспитание получил он под надзором отца своего, который был ректором Герфордской гимназии. Тогда еще открывалась в юноше склонность к истории. Он любил по вечерам в семейственном кругу рассказывать братьям и сестрам слышанное того утра о греках и римлянах, с жадностию читал жизни великих мужей древности; и когда Петр I проезжал в 1717 году чрез Герфорд, двенадцатилетний Миллер ушел тайным образом босой из отцовского дома, чтоб иметь случай посмотреть на Великого. На 17-м году возраста Миллер отправился в Лейпцигский университет, где довершил свое воспитание под руководством Готшеда, в свое время ученейшего мужа в Германии.
Между тем Петр, окончив войну с Швециею, занялся исключительно водворением просвещения в своем отечестве. Зная, что прежде заведения училищ нужно было образовать учителей, он учредил Академию; и, чтоб достигнуть своей цели, дал ей направление, соответственное своим видам. Все европейские заведения сего рода состоят из ученых людей, которые сочинениями своими обязаны способствовать успеху наук и искусств. С.-Петербургская Академия, сверх сей обязанности, имела другую: образование молодых россиян, которые, в свою очередь, должны были сообщать приобретенные познания своим соотечественникам. Она была светилом, которого благотворные лучи должны были распространяться во все концы России. Президенту ее Блюментросту поручено было вызвать для сего из Германии ученых, и по его-то приглашению Миллер прибыл в Россию.
Петра I не стало, но намерения его исполнялись: Академия открыла свои заседания 16 декабря 1725 года, и Миллер начал свое поприще в России преподаванием латинского языка, географии и истории в верхнем классе академической гимназии. Познания его, рачительность в исполнении возложенной на него обязанности и точное исполнение порученной ему секретарской должности, во время которой он издал три части комментариев, заслужили ему всеобщее уважение. В половине 1730 года Миллер произведен в профессоры истории и назначен действительным членом Академии.
Скорое его возвышение поселило зависть в людях, которые хотя уступали ему в познаниях, но полагали, что имеют равные с ним права на почести. Чтоб удалиться от неприятностей, Миллер под предлогом домашних обстоятельств поехал в чужие края и во время сего путешествия имел случай оказать услугу Академии, приобретши для нее нового члена, ученого ориенталиста Кера, который положил основание нынешнему Азиатскому минц-кабинету при Петербургской Академии наук.
Новое важнейшее поручение ожидало Миллера по возвращении его в Россию. В это время Петербургская Академия наук предприняла достойный ее труд. Снаряжена была экспедиция для приведения в известность земель, составляющих северную часть Азии. Профессор Делиль де ла-Крокер отправлен был для астрономических наблюдений; Гмелин должен был заняться описанием всего, что касалось до естественных наук, а Миллеру поручено было обратить внимание на географию, древности и историю народов, населяющих Сибирь. Путешествие сие, начатое в феврале 1733 года, продолжалось 10 лет. Не будем следовать за ученым исследователем во время его пути, наблюдать с ним вместе обычаи черемисов и вотяков и простые нравы телеутов, тунгузов и якутов. Довольно, если скажем, что он вел подробный журнал всему пути, сам заготовлял карты оному, с точным означением местности каждой страны, составлял исторические и географические описания городов, чрез которые проезжал, разбирал архивы оных и тщательно выписывал все, что находил в них для русской истории, срисовывал везде древности, какие ему попадались, и, кроме того, привез кучу замечаний о нравах, языке и вере народов, которых посещал. Сие множество трудов и суровый климат Сибири расстроили его здоровье. Он не мог ехать далее Якутска и больной возвратился в Петербург в 1743 году. Здесь к физическим болезням присоединились нравственные. В отсутствие Миллера сделан был президентом Академии Шумахер, человек познаний ограниченных, не прощавший Миллеру его достоинств. Посредственность ненавидит истинное дарование. Шумахер, с завистью смотревший на возвышение Миллера, еще более вознегодовал на него, когда сей возвратился из Сибири, предшествуемый славою, что кончил столь важное для наук поручение. Миллер за десятилетние труды свои получил вместо награды одни неприятности. Он не оспоривал у других права ползать перед сильными, не искал посторонними путями и непозволенными средствами того, чего имел право требовать, не унижал дарований своих, изменяя истине, а потому имел многих неприятелей. Тауберт, Теплов и даже великий наш Ломоносов, ни в чем не терпевший соперников, были врагами Миллера. На полезные труды его не обращали внимания, и далее, поверит ли этому потомство, диссертацию о начале русского народа, которую он напечатал на латинском и русском языках и готовился читать в публичном собрании Академии 5 сентября 1743 г. в день именин императрицы, запретили потому только, что историограф утверждал в ней, будто Рюрик вышел из Скандинавии. Несмотря на сии неприятности, Миллер, любивший науки не из личных видов и движимый любовию к общей пользе, был неусыпен в трудах своих. Казалось, что деятельность его возрастала с препятствиями, какие он встречал на каждом шагу. За работою ученый муж находил утешение от несправедливости людей, которых отзывы не доходили до его кабинета. По званию российского историографа в 1747 г. занимался он составлением сибирской и разными исследованиями по части российской истории и географии, составлял родословные таблицы российских великих князей, исправлял должность конференц-секретаря при Академии и был самым деятельным сотрудником в издании «Ежемесячных сочинений» с 1757 по 1764 год.
Со вступлением императрицы Екатерины занялась в России новая заря на горизонте наук. Заслуги Миллера были наконец уважены. По просьбе Ив. Ив. Бецкого назначен он был в 1763 году директором Московского воспитательного дома, а в 1766, по представлению графа Никиты Ивановича Панина и князя Александра Михайловича Голицына, определен в начальники Московского архива иностранных дел. Никто лучше Миллера не мог исполнить обязанностей, сопряженных с сим местом. Он радовался как дитя, когда получил оное, и по целым суткам проводил в сем хранилище отечественных хартий, занимаясь приготовлением материалов для российской истории и объяснением встречающихся в оной темных мест. Государыня, быв еще великою княжною, знала Миллера и во время пребывания его в Москве часто призывала его к себе для советов. Миллер был избран Академиею в 1767 году депутатом в Комиссию законов, находившуюся в Москве, и здесь предлагал различные планы для водворения наук и распространения просвещения в России. Когда комиссия переведена была в С.-Петербург, он получил от императрицы позволение остаться в Москве и, кроме архива иностранных дел, занялся по приказу государыни разбором архивов Разрядного и Сибирского приказа. Он работал с утра до ночи и жалел только, что ему минуло 63 года и он не будет иметь ни времени, ни силы для исполнения ожиданий монархини и соотечественников. В 1775 году Академия поручила ему написать ее историю от самого ее основания. В том году праздновали 50-летнее ее существование. Миллер, единственный из членов, который находился при ее основании, был свидетелем и участником в том, что в ней происходило во все время ее заседаний, и потому лучше всякого другого мог исполнить сие назначение. Окончив сию работу, он занялся по-прежнему извлечениями из архивских бумаг и приготовлениями материалов для русской истории. Необъятный труд сей занимал последние годы его жизни. Иногда для поправления своего здоровья отвлекал он себя поездками в города, лежащие поблизости Москвы; но и тут, чтоб употребить время с пользою, составлял историческое и географическое описание оных. Миллер скончался в 1783 году, имея 79 лет от роду.
Заслуги Миллера по нашей истории более или менее известны всякому образованному россиянину. Излишне было бы исчислять его сочинения. Здесь прибавим только, что нравственные его качества не уступали его познаниям. Миллер знал, что человек, готовящийся к исправлению других, должен сам собою подавать пример, что в писателе добродетельная жизнь есть лучшее предисловие к его сочинениям. Избрав Россию своим отечеством, он любил ее как родной ее сын, всегда предпочитал ее пользу частным выгодам, никогда не жаловался на оказанные ему несправедливости и везде, где мог, старался быть ей полезным. Никогда не унижал он достоинства своего лестью, искательством; никогда не старался выставлять себя: скромность, отличительная черта истинного таланта, и даже некоторая застенчивость составляли главные черты его характера. Многие особы, занимавшие после важнейшие места при дворе Екатерины, обязаны ему своим воспитанием. Он охотно помогал советами молодым людям из россиян или иностранным писателям, желавшим иметь сведения по части российской истории. В домашнем быту он служил образцом семейственного счастия, был лучшим супругом, лучшим отцом семейства. Он имел многих врагов, которые, завидуя его славе, старались очернить его в глазах современников; но справедливость восторжествовала: обвинения их, внушенные корыстолюбием, были опровергнуты, и Миллер в конце жизни своей имел утешение видеть, что истинное достоинство найдет всегда защитников и почитателей.
6 Доха — шуба вверх шерстью, из шкуры дикой козы.
7 Чебак — большая теплая шапка с ушами.
8 Заимка — вне города место, занятое под частный дом, или крестьянский двор с огородом и с другими принадлежностями; словом, русская дача или малороссийский хутор.
