50. ПЕТЕРГОФСКИЙ ПРАЗДНИК
Три песниПЕСНЯ 1
ПОЕЗДКА
Собрались, Поднялись В Петергоф пур ла фет,[135] Погулять, Щеголять Средь толпы ан туалет[136] Моя дочь, мон эпуз[137] И механик француз, Из театра кларнет, Наш племянник кадет, И наш общий родня, Фабрикант эполет, Потащили меня В Петергоф пур ла фет. Нанимать, Доставать Посылает жена Экипаж Де вояж,[138] Но линейка полна, Что зовут пар малис[139] Дилижанс de ла Сюис.[140] Вся линейка комплет,[141] А на нет — суда нет! Ах! рублей бы за шесть Иль за восемь рублей Все могли бы мы сесть, Вместе быть веселей! Омнибус, Как арбуз, Весь набит до верха, В дилижанс Тан de жанс[142] Набралось! Ха-ха-ха! Поневоле пришлось Нанимать ен карос.[143] Не постигну того, Как мы влезем в него; Л'ентерьер[144] занимать, Знать, гостям и жене, А на козлах торчать Суждено, видно, мне. Так сбылось! В ле карос Дочь, картонка, жена, Кларинет[145] И кадет — И карета полна! А узлов-то, узлов! Я побиться готов, Штук семнадцать, о муэн,[146] И овса, э дю фуэн,[147] — Дать ни взять омнибус! На запятках родня И механик француз, А на козлы меня! Я сижу, Весь дрожу, Так и колет в бока! То толчок, То скачок, И заснула рука; Уж парти де плезир![148] Признаюсь, он ne дир,[149] Хоть бы ввек не гулять, И во сне не видать! Но компанья сошлась, И взялся я за гуж — Как ни жутко, элас,[150] Не скажу, что не дюж. А народ Так и прет, Всё на праздник валит; Кто пешком, С узелком, Кто в телеге сидит! Тут с провизьей воза. Пыль и солнце в глаза! А детей-то, детей, И собак, и людей! Отчего, спросит свет, Так стремится народ? Что ты скажешь в ответ? Се ла мод! Се ла мод![151] ПЕСНЯ 2
УТРО
Пять часов В Петергоф Мы тянулись ком ca.[152] Всё в толпе Окюпе — [153] Не задеть колеса, Не задеть бы народ, Не нажить бы хлопот, Чтобы всё не финис[154] Просто пар ла полис.[155] А притом и поесть Дома не дали мне: Так приспичило сесть Поскорее жене. Аппетит Говорит: Поискать эн третер.[156] Я бы рад, Но парад Должен быть тут а лер,[157] И нельзя прозевать: Женка станет ругать, И родня, и француз Раскричатся, боюсь! Заморить червяка Я б купил кренделек, Но чужая рука Отняла кошелек. На развод Весь народ Вдруг нахлынул волной, Придавил, Разлучил И с гостьми, и с женой. Я ищу их, ищу, Хлопочу, хлопочу, Целый сад обежал, — Наконец отыскал! Где ж они — в Монплезир! Там расселись, сидят... Мне ж пришлося курир,[158] И меня же бранят: «Где гулял? Пропадал?» — Закричала жена. Дочь ворчит, Говорит: «Ах, как я голодна!» И кларнет, и кадет Говорят про обед; И француз, и родня — Все ругают меня. Ах! согласен и я, И давно бы пора, — Но беда в том моя, Что в кармане дира! Me пур туе [159] Наш француз Предложил заплатить: Политес, Же конфес![160] Их нельзя не хвалить! А тут кстати пришлось, Оно как бы, того-с, Без француза беда, — Даром пыль да вода. Ну, теперь поискать, Благо способы есть, Новых сил понабрать, Повкуснее поесть. Где б найти, Обрести Нам обедец мельер?[161] «Лиссабон» Не па бон, Мизерабль третер: Порсион тро пети, Ле пуле малъ роти,[162] А ле бер-чо, ле бер![163] Что за вкус! Кель одер![164] Этот «Герберг» ен тру,[165] Весь набитый битком, И стоит на ветру, И несет табаком! В суетах, Попыхах Де гарсон ан шемиз,[166] Беготня, Толкотня И превялый сервис![167] Мы едва через час Получили дю квас, Осетринки плохой, Бутерброд с колбасой... Тут компанья зовет, Тут маркера кричат, К нам уж он не дойдет, И пора в маскарад. Поднялись, Понеслись, Не доевши куска, Через сад Так спешат, Что, ей-богу, тоска! Я все пятки отбил, Не доел, не допил, Но другие бегут, Делать нечего тут! Отчего, спросит свет, Так спешит весь народ? Что ты скажешь в ответ? Се ла мод! Се ла мод![168] ПЕСНЯ 3
ВЕЧЕР
Мы спешим, Мы бежим К маскараду бегом, Здесь запрет: «Хода нет! Обойдите кругом!» Вот вошли наконец В Петергофский дворец, Обтоптали носки И попали в тиски! Мне толстяк генерал Наступил на мозоль; Камергер затолкал, Мочи нет, ма пароль! [169] Мудрена Мне жена: Так и лезет вперед, Л'эмпрюдант![170] Комендант Всех назад так и жмет! Посмотреть полонез Всяк, конечно, биен эз,[171] Но зачем же толкать! Силы нет устоять... Увлекаюсь толпой — Взад, вперед или вбок — Как носимый волной Среди моря челнок! Как помочь, Мою дочь Подцепил ен жен ом![172] А француз С мон эпуз[173] Что-то шепчет тайком. Ну, уж быть тут бедам! Как секурс[174] я подам? Не пробьешься никак... Вот я дан ле[175] дурак! Ну, уж праздник!.. скажу! Вдруг раздался ен крик. Что такое? — гляжу, Ан с женой истерик![176] За водой, Как шальной, Я стремглав побежал, Лишь пролез — В полонез, Как кур во щи, попал, И в него запряжен. Истерических жен Не могу не ругать! Как своих мне сыскать? Обошли весь дворец — Как вернулись назад, Маскараду конец, Все отправились в сад. Я бегу, Как могу, К Монплезиру, к Марли. Миллион Лампион[177] По аллеям зажгли; Точно день — яркий свет, А жены нет как нет! Где француз, где кларнет, Где племянник кадет? Их нигде не видать; Я везде побывал, Мочи нет продолжать, Как собака устал! Вот те на! Здесь жена, Здесь и дочь, и француз. Дье мерси, Пар иси[178] К ним как раз доберусь! Нет! Линейки катят, Проходить не велят. Ты ни взад, ни вперед — Видит глаз, зуб неймет! Нет линейкам конца, Всё их тянется ряд; Пот струится с лица, Ужас ноги болят! Проскакал, Испугал Адъютант на коне: Я — назад. Вдруг летят Плошек восемь ко мне! Как подался ком са[179] — Знать, задел за леса! Весь я салом облит, Как фонарщик на вид, — Хорошо ж погулял, Признаюсь, он пе дир:[180] Голодал и устал, Ну, парти де плезир![181] Промене Сан дине[182] И с потерею мем.[183] Ле мозоль, Ma пароль,[184] Отдавили совсем! Я на козлах торчал, В полонезе гулял, Всех своих растерял, И под соус попал! Отчего, спросит свет, Так я сунулся в брод? Что скажу я в ответ? Се ла мод! Се ла мод![185] <1841> 51
Ужель ты веришь наговорам, Сплетенным финнами на нас? Своим поверь ты лучше взорам, Они и здесь святой указ. Когда назад головку бросишь И королевой поглядишь, Себя любить ты нас не просишь, А ты любить себя велишь. И мы, покорствуя закону, Как ни ужасен наш мороз, Надели на тебя корону Из самых лучших наших роз. Январь 1841 52
Ах, правда ли ce qu'on dit,[186] Что в Чухляндию уж mardi[187] По белой дикой их дороге Решились и давай бог ноги? Что за поспешность? Лишь amorce[188] Вам представляет Гельсингфорс. Каких похвал, рукоплесканий, Каких восторгов, восклицаний Еще вам нужно, — что за спех? Вскружили голову у всех, Мы все вам жертвуем сердцами, В любви им не сравниться с нами. Чухонцы могут ли любить? Чухонец масло может сбить, Салакушку скоптить прекрасно, А чтобы полюбить так страстно, Как в Петербурге, — мудрено. Им это чувство не дано. В них не бряцает эта струнка, Их пища кислая фильбунка,[189] Они вам скажут: «Мюке бра!»[190] — И тем убьют уже бобра, А более и не просите; Но здесь вы только посмотрите Царицей — и мы все горим, Все про любовь вам говорим. Останьтесь здесь же, вакте флика,[191] Мы благодарны будем мюке,[192] И все мы закричим вот так: «Такаре мюскат,[193] так, так, так!» Февраль 1841 53. ВИДЕНИЕ В ГОСТИНИЦЕ ШЕВАЛДЫШЕВА
У Шевалдышева что-то Ночью я заснуть не мог. Иль мечта, или забота, А быть может, и от блох. Как ни силился, ни бился, Убедясь, что не засну, Я халат надеть решился, Трубку взял и сел к окну. Тут мне, видно, задремалось: Очи я вперил на двор, И мне точно показалось, Будто слышу разговор. На дворе передо мною Всё повозки, целый ряд; И они между собою Точно будто говорят. Между ними, в их компаньи, Как бывает и у нас, Старший по летам и в званьи Был зеленый тарантас. Он из города Сызрани Притащил откупщика И поставлен был на сани, Только на зиму пока... Но немножко покривился, Прибоченясь на дугу, Он к повозкам обратился: «Я совет вам дать могу: Из безделья, для науки, И пока наш двор затих, Потолкуем-ка от скуки Мы о господах своих. Ты, покрытая рогожей, Кто хозяин твой?» — «Купец, Белобрысый, краснорожий, Разбитной уж удалец; Мы с ним вечно разъезжаем, Не пропустим именин, Говорят, что мы гуляем, Но гуляет он один. А я, бедная, тащуся, Только он куда велит; По ухабам колыхнуся — И отвод уж мой отбит». С поотшибленной запяткой, Кибитчонка тут стоит. «Барин занят мой «девяткой», — Кибитчонка говорит, — Кое-как перебивался Мой покуда банкомет, Но до нитки проигрался, И меня он продает». Тут кибитка откидная Говорит: «Привезена Мною толстая, больная Городничего жена. Не ломоты, не припадки И не жар ее гнетут: Но супруг ее за взятки, Говорят, попал под суд. Судьи иногда суровы, Средствами Москва полна, Здесь останутся здоровы И шкатулка, и она». Тут повозка на колесах Говорит: «Уже весной Я примчалась, о процессах Барин всё хлопочет мой, Обо мне что всякий скажет, Видя участь здесь мою! Барин мой всё мажет, мажет, А я всё-таки стою». «Я так притащил поэта, — Тут заговорил возок, — Но останусь здесь до лета: Барин сердцем занемог, — Он увидел здесь графиню, Мысль его цветущих дней, Матушки-Москвы богиню, И останется при ней». Тут рассеялось виденье... Мой возок уж запряжен, И в Симбирское именье Я делами увлечен. Но оставить мне графиню, Мысль моих бывалых лет, Матушки-Москвы богиню, Грустно, право, мочи нет! 20 декабря 1842 54. АНГЛИЧАНИН
Иф ю плис,[194] мистер Джон, Вы скажит ту мей [195] жон, Я был немножко типси,[196] Я гулял уф саду, Я сказал гау ду ю ду[197] Одна цыганка Жипси.[198] Я ей руку давал, Он мой деньги украл. Я пошел уф полиция, Мой беда объявлял, Бат[199] я не получал Совсем, совсем джюстиция.[200] Офицер уф квартал Меня только ругал, Лит из но[201] деликатно! Он сказал: «Ты дурак, Ты пьян, как башмак!» Ду ю мин итс[202] приятно? Я сказал: «Нот ат ол,[203] Я имеет посол, Он можна заступиться. А не то так я сам, Мистер квартальный, с вам Готов в кулачки биться». Он велел меня взять, Мои руки вязать И спать с будочниками. Иф ю плис, мистер Джон, Вы скажит ту мей жон, Чтоб он пришла с деньгами И чек ченс[204] с офицер, И уф эта манер Ему дал деньги в руки, И с такая систем Отпускает, год дем,[205] Меня он на поруки. 2 февраля 1843 55. НЕПРИЯТНЫЙ СОСЕД
К Шевалдышеву из Тамбова В гостиницу приехал господин, И номер занял он один. Спросил поесть того, другого, И целый день в квартире просидел, Но только страх как надоел Ему сосед чрезмерно чистоплотный, Притом натуры премокротной: То харкал, кашлял и плевал, То рот и горло полоскал, То воду лил, то умывался. С досады он с гостиницей расстался... Его ж сосед, узнать нам довелось, Был англичанин Ватерклос. Декабрь 1842 — январь 1843 56. О ПЕВИЦЕ ГАРЦИИ ВИАРДО, КОТОРУЮ БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ПУБЛИКИ НАЗЫВАЕТ «ПЕР-Д'О»[206]
Что за вер-д'о, что за вер-д'о? Напрасно так певицу называют! Неужели не понимают, Какой небесный в ней кадо? [207] Скорее, слушая сирену, Шампанского игру и пену Припомним мы — так высоко И самый лучший Вев[208] Клико Не залетит, не унесется, Как песнь ее, когда зальется Соловушкою; э времан[209] Пред ней водица ле Креман. Она в «Сомнамбуле»,-в «Отелло» Заткнет за пояс Монтебелло, А про Моэт и Силлери, То даже и не говори! 10 декабря 1843 57. НОВЫЙ 1844
Фантазия Новый год сорок четвертый К нам пришел с сумой протертой, — Это жалко! говорят, Что он очень был богат И дарами весь навьючен. Оттого он так и скучен, Что дорогой пар газар [210] Растерял весь свой товар. Нес таланты он артистам, Остроумье журналистам, Нес искусство лекарям, Честность всем секретарям, Твердость духа и характер, Мог бы всякой беобахтер [211] Правосудье получить, Мог делец бы изучить Каждый собственное дело Да и правил бы им смело! Жалко, бедный, не донес, Всё дорогою протрес. Оттого-то так и скучен Новый год, — благополучен, Впрочем, ты для нас хоть тем, Что мы здравствуем, живем, Бьем баклуши и смеемся, Мы не из большого бьемся, Не читаем ничего, Что ж нам нужды до того, Остроумны ль журналисты, Наши русские артисты Хороши иль нет? Туда Мы не будем никогда. Мадам Виардо, Рубини Хороши, и Тамбурини Тот от них не отстает. Дело кончено, и вот Мы довольны свыше края. Есть нам радость и другая: Коль пройдет мадам Эстер Ле канкан де ля Шольер — Весь театр набит народом... Поздравляю с Новым годом! 30 декабря 1843 58. СКРИПКА
Говорят, есть в небе пери, Это — души здешних Мери, Лиз, Катишей и Аннет, Что оставили наш свет, Век заботный не доживши, Поблеснув и полюбивши, И отправясь в небеса, До зари! Там их краса Всё цветет, не увядая, Но она уж неземная; Перелет их в мир духов Обращает их в любовь, В чувство чистое, святое, Сонму ангелов родное, Но еще с ним не одно, — Они, точно как звено, Мир связуют с небесами — Их любовью, их мольбами. В небе им земного жаль! Часто одолеть печаль Пери не имеют силы: Хоры ангелов немилы В небе ясном, голубом, Сожалеют о земном, И с мечтою недоцветшей Всё о радости прошедшей Сокрушаться их удел. Рай наскучил, надоел... Как-то раз одна из пери Отпросилась, из-за двери Прыг — и в свет явилась вновь; Так сильна была любовь, Что искать пошла в Кремоне Итальянца Баритони. Баритони прежде жил В Петербурге и учил Петь, играть на фортепьянах, Упражнялся и в романах, Был учителем девиц, И одну из учениц Сбил совсем он с панталыку: Так вовлек ее в музыку, Что она сошла с ума, И, не ведая сама, С ним так долго, пела, пела, Что и замуж захотела За учителя. Нельзя ж!.. Папенька был князь и княж: Рассердился на девицу, Итальянца за границу Вытеснил, свою же дочь, Чтобы той беде помочь, Стал держать он очень тесно. Видеть было интересно, Как, бедняжечка, она, На тоску осуждена, То вздохнет, то зарыдает, То былое вспоминает, То молитву изольет, То, забывшись, запоет Песнь о радости минувшей, То надежде обманувшей Улыбается сквозь слез, То, в тумане детских грез, Предается упоенью И любви, и вдохновенью. Год прошел, другой настал; Деву бедную узнал Юноша, души высокой, Статный, видный, черноокой. Друг для друга создал их Рок, казалось, и жених Сердце предложил с рукою. Он восторженной душою Ждал ответа, но она Оставалась холодна. О любви другой мечтая, Сокрушаясь, увядая, Как убитая грозой, День встречала со слезой, Со слезой и ночь встречала; Наконец совсем завяла, Вся истлела, отцвела И с весною умерла. Над холодною могилой Девы юноша унылый Слезы горькие пролил, Горе в сердце схоронил И пошел путем-дорогой... Между тем весьма убогой, Всё сердясь на оборот, Изменивший весь расчет Музыкальных его планов, И уроков, и романов, Участь горькую кляня И беднея день от дня, В городе живет Кремоне Итальянец Баритони И на петербургских дев Месть питает он и гнев. В Петербурге нет заботы, А в Кремоне без работы Хлеба-соли не достать. В Петербурге поиграть, Проучить два-три дуэта — Тотчас слуги и карета, Да и денег там дают, Что и куры не клюют. Здесь же приучил он руки К Страдиварьевой науке. Скрипки стал клеить, чинить, Чтобы было чем прожить. У него старик был дядя, Чернокнижник, и он, глядя На него, и сам пристал К чародейству, и узнал Тайну дьявольской науки; Среди бедности и скуки, Месть вскормил в душе своей, Ада мрачного черней, Он во сне ей наслаждался И случая дожидался. И представился случай: Лет чрез десять невзначай Прилетела наша пери, Как сказали мы, и в двери К Баритони... Он чинил Скрипку, и не доклеил Только верха, как влетела Пери, радостно запела Песнь о жизни молодой, О любви своей святой. Баритони был не промах, Тот же час в чертах знакомых Он ту девушку узнал, От которой потерял Все надежды, рассердился, И затопал; и взбесился: «А! так это ты, змея? Это ты? .. Постой же, я Заморю тебя, запрячу, Отплачу за неудачу Петербургскую! — и дверь Запер на замок. — Теперь Ты в руках моих, и воли Я лишу тебя; все боли, Все беды, что перенес От тебя, реками слез Ты отплатишь мне в темнице Вековечной». И девице Кажет скрипку; а она, Злобою удивлена, Где любовь найти мечтала, Грустно, томно отвечала: «О, ты не узнал меня! Я всё та же! с того дня, Как «люблю» тебе сказала, Я любить не перестала, И не ты ль зажег любви Первый огнь в моей крови? И не всей ли я душою, Чтобы только жить с тобою, Всё на жертву принесла, И не я ли умерла От любви, от сожаленья? Нет! во мне нет измененья! Мне и в светлых небесах Было грустно; я в мечтах Одного тебя искала!» И бедняжка зарыдала, И так сладко излилась Жалоба ее, что с час Баритони, как прикован, Сам стоял, весь очарован. Но, взглянув на красоту Пери, вспомнил нищету, В коей жизнь его томилась, И вся злоба пробудилась... «Нет! тобой так беден я, От любви судьба моя Изменилась; за ошибку Отплати — ступай-ка в скрипку». Тут он пери в руки взял, Задушил ее и смял, В скрипку бедную запрятал, Чародейски запечатал, Обвязал и заклеил, И в продажу отпустил. Но ему не сдобровало: Скоро и его не стало, — Вес б нужде кряхтел, кряхтел И со злости околел. По Европе развозилась Долго скрипка; очутилась В Петербурге наконец, И нашелся ей купец, Тот же самый черноокой, Человек души высокой, Что так искренно любил Девушку и схоронил, И оплакал всей душою В юности своей — весною. Только начал он играть, Скрипка стала оживать: То раскатисто зальется Русской песней, то несется, Как молитва, в облака, То как будто бы тоска, Жалоба унылой девы, То как ангелов напевы, Торжество святых духов! .. Весь торжественный, без слов, Без дыханья, без движенья, Скрипки чудное он пенье Слушает, — и вдруг узнал, И к груди своей прижал, И не расстается с нею Мыслью, сердцем и душою, — С скрипкой он теперь одно. Непонятно, мудрено! Их согласье всех задачит! Он уныл — и скрипка плачет! Он восторжен — и она, Вдохновения полна, Радует, мутит, терзает, Двери неба отверзает! Что? Вы скрипку не узнали? Нет? Так Львова не слыхали! 1843 (?) 59. КОММЕРАЖИ [212]
ПОСВЯЩЕНО «À CES DAMES»[213] Трещоточки, чечеточки! Что разболтались вы? Что лезет за нелепица Из вашей головы! Вот этот, дескать, женится, А этому отказ; Вот тот за той волочится; Тому подбили глаз; А этот, с бакенбардами, Весь разорился в пух; А этот, что в отставке-то, С ума сошел, и вдруг! И сами вы, трещоточки, Узнали всё? .. Навряд! «Узнать-то не узнали мы, А только говорят! Поздравить с именинами Забыл графиню князь; А дочку как-то за сына Просватал он намнясь; Помолвка уже сделана, Конца бы только ждать... Графиня рассердилася, Не сходятся опять!», И знаете, трещоточки, Кто рассказал? .. Навряд! «Ну, кто — не знаем именно, А только говорят. И свадьба князя Зюзина Опять нейдет на лад; Он думал, тесть-то батюшка Неслыханно богат, А как пошел за справками, Так что же вышло? — Вздор! Именье всё заложено! Он на попятный двор!» И сам он вам, трещоточки, Признался в том? .. Навряд! «Признаться не признался он, А только говорят. Дочь хочет за полковника Карпухина отдать, И статского советника Желала бы поймать; И лейтенанта хочется; Она на тот предмет Дает балы богатые, — Однако толку нет!» Вы на балах, трещоточки, Бываете? .. Навряд! «Бывать-то не бываем мы, А только говорят! Да дочь сама проказница, Кокетка, уж сказать! Проводит, надувает всех — И женихов, и мать; И отчего манежится И так хитрит она? В учителя немецкого Секретно влюблена!» Да это вздор, трещоточки, Учитель стар, женат! «Про это уж не знаем мы, А только говорят! Как странно одевается Мадам Тюрлютютю: На плечах пуфы страшные, Камаль тре пуэнтю,[214] Беретец черный бархатный, Вся в кисточках спина, И косы три фальшивые, И вся насюрмлена!» А сами вы, трещоточки, Весь видели наряд? «Наряда не видали мы, А только говорят! Лев Буйволыч Медведев наш Как Львице досадил! В пикник к себе он в саночки Пантеру посадил; И Львица рассердилася, В большой азарт вошла, Назло Верблюду Власьичу Мазурку отдала!» И это вы, трещоточки, Проведали? .. Навряд! «Проведать не проведали, А только говорят! Поручик с камер-юнкером Затеяли дуэль; Исторья неприятная; Причиною мамзель: Мамзель ангажирована Поручиком была, Но как-то с камер-юнкером Вальсировать пошла!» Вы видели, трещоточки, Историю? .. Навряд! «Исторьи не видали мы, А только говорят. Графиня к старой тетушке Всё ездит по утрам; Но капитан молоденький Ее встречает там. Намеки ль, подозренье ли — Муж как-то завернул; Тут все перепугалися, Шум, гвалт и караул!» И сами вы, трещоточки, Тут встретились? .. Навряд! «Нет, правда, нас тут не было, А только говорят! Да сам Терентий Яковлич Поссорился с женой; Он к ней пришел нечаянно, Какой же он смешной! Барон Данило Карлович С ним встретился в сенях; Расспросы, слово за словом, — Расходятся на днях!» И точно вы, трещоточки, Уверены? .. Навряд! «Не то чтобы уверены, А только говорят! Пришла година горькая Для наших докторов: Животный магнетизм под них Подкапывает ров, — Вам стоит деревенскую Лишь бабу усыпить, Она сейчас пропишет вам, Чем мазаться, что пить!» И опыт уж, трещоточки, Вы сделали? .. Навряд! «Нет, опыта не делали, А только говорят! Но столько здесь уж фокусов Наделал магнетизм, Что дамы все восторжены! Ужасный фанатизм! Одна из них кобенится, Та испускает стон, А эта поэтически Описывает сон!» И что ж они, трещоточки, Здоровее? .. Навряд! «Признаться, не приметили, А только говорят! Приехал к нам из-за моря Француз магнетизер, Какие шутки строит он! Сказать — что профессор! Горбатых, косолапых лишь Он за нос подержал — Все ноги вдруг спрямилися И горб как не бывал!» И сами вы, трещоточки, Свидетели? .. Навряд! «Свидетелями не были, А только говорят! Какая-то есть палочка, И есть стакан воды, И палочку макает он Всё кончиком туды; А там он ей по воздуху Вокруг себя ведет, И как начнет рассказывать, Компанья вся заснет!» Да, может быть, трещоточки, От скуки люди спят? «Ну нет, довольно веселы Компаньи, говорят! Вдова одна профессорша Три двойни родила, И двадцать восемь месяцев Беременна была; Когда же разрешилася, Собрался факультет, Велел литографировать Родильницы портрет!» Портрет же вы, трещоточки, Имеете? .. Навряд! «Портрета не достали мы, А только говорят! Грибкова перессорилась Со всей родней своей. Хотя она и умница, Да толку нету ней: Всё пишет письма странные, Ругает наповал... И что же? — Понемножечку Всяк от нее отстал!» Скажите, вы, трещоточки, Знакомы с ней? .. Навряд! «Нет, с нею не знакомы мы, А только говорят! Поймали трех разбойников Недавно на Сенной; Их долго караулили... Один гулял с женой, Другой ходил с корзиною И продавал блины; А третий уж не помним с чем, Но все посажены!» И что ж, они, трещоточки, Признались? .. Иль грозят? «Не знаем, не разведали, А только говорят! На небе, меж планетами, Меркуриус горит; Наш астроном из Питера Всем выбраться велит: Он пишет, что дни майские Так будут горячи, Что крыши все растопятся И лопнут кирпичи!» Его трактат, трещоточки, Прочли вы весь? Навряд! «Прочесть нам не случалося, А только говорят! Комета появилася, Но, бедная, прошла Сквозь солнышко нечаянно И хвост свой отожгла. Теперь она, кургузая, Гуляет меж планет, Скромнехонько, инкогнито, Хвоста же нет как нет!» И астроном, трещоточки, Сказал вам то? .. Навряд! «Нет, с ним-то мы не знаемся, А только говорят! Японцы с кабардинцами Затеяли войну. За то, что те Китайскую Разрушили стену; И короля Сандвирского Задел опять Султан; Индейцы расшумелися, Кипит Алдагестан!» И это всё, трещоточки, В газетах есть? .. Навряд! «В газетах не написано, А только говорят! Из глуши, из Саратова, Приехал эконом; Рублями, депозитками Карман набит битком; Аллегри, бал и томболя, Рубини, Блаш и Лист, Другие наши прихоти, — Карман и пуст и чист!» Неужто он, трещоточки, Так был здесь тороват? «Не знаем, не знакомы с ним, А только говорят! И не на что отправиться Теперь ему домой; И даже шубы не на что Купить себе зимой; Он, верно, обанкрутится, Как жить он будет так, — В казну заподряженного Не выставит никак!» А что, в казну, трещоточки, Имеет он подряд? «Ну, это неизвестно нам, А только говорят! Шестнадцать камер-юнкеров Вчера произвели; Всех легкоконных латников В резерв перевели; Из егерей составили Кавалерийский полк; Теперь везде по городу Идет об этом толк». И что ж, прочли, трещоточки, Приказ о том? .. Навряд! «Приказа не видали мы, А только говорят! Престрашный шум за картами Вчера у графа был: Барон туза червонного Девяткою убил; В руках все были козыри, И даму граф держал... «Сыграли, как Мазепа, вы!» Барону он сказал». И что ж они, трещоточки, Поссорились? .. Навряд! «Не знаем мы... Поссорились, — А только говорят! У старика аптекаря Вчера сбежала дочь. Эпекакуану с арникой Он разводил всю ночь; Какой-то франт расчесанный Рецепт ему принес, Старик полез за спецьями, А дочку тот увез!» Наверное, трещоточки, Вы знаете? .. Навряд! «Ну, то есть не наверное, А только говорят! Директор департамента Всё ставит на своем, Он хочет, чтоб чиновники Все ездили верхом; Доклады только кончатся, Он всех их шлет в манеж И думает со временем Их выучить; но где ж!» Но это вздор, трещоточки, И где он вами взят? «Пожалуй, вздор, положимте! Однако ж говорят! Есть стихоплет, рифмач у нас, Не годный ни к чему. Делами занимается, Но принесут ему Доклад, расчеты, ведомость — А он твердит сонет; Дела его вверх дном идут, И в кассе денег нет!» А в кассе-то, трещоточки, Вы шарили? .. Навряд! «Нет, кассы не считали мы, А только говорят! Да он же и волочится За дамами всегда, По балам ездит, рыскает... Судите же, когда Он может вникнуть в жалобы Крестьян своих и как? Нет, просто в белом свете он Юродивый бедняк!» Трещоточки, чечеточки, Как разболтались вы! Что лезет за нелепица Из вашей головы! Во всё, везде вы суетесь, Как мухи, как шмели; И хоть кого, несносные, С ума бы вы свели! Трещоточек, чечеточек Так расплодился род, Что просто мочи нет от них, И оглушен народ! Когда б еще полезная Их направляла цель! Добру наставить юношу, Предостеречь мамзель, Коварной, злобной хитрости Завесу развернуть, Дать руку добродетели! А то ничуть, ничуть!.. Трещоточки, чечеточки Ни светят, ни горят, И сердцем не участвуют, А только говорят!!!... <1844> 60
Моя барыня Смирнова, Напишите мне два слова О своем житье-бытье, Faites moi cette amitié.[215] Я ж у Растопчиной обедал И leur coulebiak[216] отведал, И узнал, что в Фонтебло Il y en a des tableaux,[217] То есть не tableaux, обои — Шерстью вытканы герои, С пикой, с шлемом, à cheval,[218] И ла табль орижиналь,[219] Где Наполеон великий, Подстрекаем политикой, Экриве абдикасьон.[220] Только нужен пермисьон,[221] Чтобы всё вам показали. Верно, там вы не бывали, Всё бы дома... Нездорова... Ах вы, барыня Смирнова! Между 1842 и 1844 61. НОВЫЙ ГОД
Весь народ Говорит, Новый год, Говорит, Что принес, Говорит, Ничего-с, Говорит, Кому крест, Говорит, Кому пест, Говорит, Кому чин, Говорит, Кому блин, Говорит, Кому нос, Говорит, Ну, так что-с, Говорит, Всё равно-с, Говорит, Ничего-с, Говорит, Новый год, Говорит, Весь свой плод, Говорит, Раскидал, Говорит, Разбросал, Говорит, О газар, [222] Говорит, А мюзар,[223] Говорит, Опоздал, Говорит, Прозевал, Говорит, Заворчал, Говорит, Сам ты, брат, Говорит, Виноват, Говорит, Пар иси, [224] Говорит, Попроси, Говорит, Там подсунь, Говорит, Или плюнь, Говорит, Навяжись, Говорит, Отвяжись, Говорит, Де се фаст,[225] Говорит, Если даст, Говорит, Новый год, Говорит, Нам во плод, Говорит, Ля санте,[226] Говорит, Ля гете,[227] Говорит, Пур сеси, Пур сеси,[228] Уж мерси,[229] Говорит, Поклонись, Говорит, И крестись, Говорит, В свой черед, Говорит, Всё придет. Январь 1844 62. СВАДЕБНЫЙ ПОЕЗД КОЛОНИСТОВ
Каспар женится с Лизетом, — Колонисты поднялись, Кто со скрипкой, кто с кларнетом, Все в дорогу собрались. В первую телегу сели Музыканты все гурьбой И в минуту загремели «Либер Августин» [230] родной. Кто из них не уместился, Тот пешком, направя бег, За телегою пустился И гудит: «Аллес ист век!» [231] Сзади едет муж с женою, В ста телегах брачный бал Аккуратною рысцою, Чтоб и пеший не отстал. Хор невеста заключает, Рядом с ней сидит жених И под такт ей повторяет: «Либе Лисхен либет дих!» [232] Ей всегда дождаться должно, Чтоб звук музыки затих, И тогда сказать ей можно: «Каспар, я, их либе дих».[233] Музыканты прославляют Громко сей счастливый брак, И в награду ожидают Их картофель и табак. Пфейфен [234] старики тут курят, Молодые вальс, и ну! А старушки балагурят, Вспоминая старину. Веселитесь, колонисты! Для меня ваш пир горой, Скрипок визг, кларнетов свисты Стоят музыки иной. Загудите вы фальшиво, Визгните — цу штарк,[235] друзья! Всю беду поправит пиво, И никто вам не судья! 63. СПОР ЗА ВАФЛИ
Приехал в Красненький гулять Портной из немцев, Бутер-Фрессер;[236] Спросил он габель, лефель, мессер[237] И вафли приказал подать. Садится и глядит умильно, И в мыслях ест уже мейн герр,[238] Как вдруг вбегает офицер, И вафли выхватил насильно! «Чей эта вафля, узнавать Позвольте, гаспадин военный?» — «Ну, знать, твоя, мусье почтенный, Что вздумал за нее стоять!» — «А если мой, могу ль их кушаль?» — Сердито немец закричал. «Что, что, мусье? Я не расслушал!» — «Могу ль их кушаль? — я сказал». — «Ну, не сердись, сейчас другую Я прикажу подать тебе». Но немец в спесь вошел такую, Что раскричался не в себе: «Здесь всё равно! Ваш не забудет, Здесь ваш польтин и мой польтин! Здесь это всё, один польтин!» — «Врешь, немец, рубль уж это будет!» — «Нет, сами рубль вы, гаспадин! Что вы задумаль! Забияка! Я ваш маркель иль человек? Нет, нет, нет, я не человек!» — «Что ж, немец, что же ты? Собака?» 64. НАСТАВНИКУ-АББАТУ
На канапели Лежу, В Пролог, в Минеи Гляжу, Не понимаю Никак! Тебя ругаю, Дурак, Старый наставник, Француз, И твой наглавник, Картуз, И твой измятый Халат; Ах ты, проклятый Аббат! Чему учил нас? Спроси. Где город Вильнас, Нанси? Где Лиссабона, Мадрит, Лион, где Рона Бежит? Кто был римлянин Катон? Кто англичанин Невтон? Кто победитель Афин? Кто сочинитель Расин? Из Лафонтена «Cygale»,[239] Из Демосфена Morale.[240] С тобой склоняли Roza,[241] А не узнали Аза! Главной науки — Читать, Аз, веди, буки Не знать. Прямой ты, точный Фигляр! В лавке лубочный Товар. А уж в беседе Ты хват! И черт тебе де Не брат! Учишь прелестно Всему, И всё известно Уму! И не измерить Cela,[242] А как поверить! Voilà![243] На канапели Лежу, В Пролог, в Минеи Гляжу, Не понимаю Никак! Тебя ж ругаю, Дурак! 65. ПРОЕКТ ГРОСФАТЕРА
АНДАНТЕ Вот в полном разгаре и форсе[244] наш бал, Разгульно и живо оркестр заиграл. На пляски, на радость Зовут! И старый и малый пустились плясать; Старушки и дяди не то чтоб отстать — Встряхнувшись, вспрямившись, Идут. «Фетинья Матвевна, угодно ль со мной?» — «Пожалуй, Перфилий Савельич ты мой, Готова я прыгать С тобой. Мы можем гросфатер чудесно пройти. Ну, ясный мой сокол, взвивайся, лети, Вертись, увивайся За мной!» АЛЛЕГРО Эй, ну! Вы, дяди, матери, Смотрите же, в гросфатере Чур не зевать! Не унывать! Вот тащат что есть духу Полковницу-старуху. Она кряхтит, Как бык пыхтит И шевелит Огромнейшим веером. А дальше с офицером Бежит мамзель, Ком эль э б эль![245] Ее вся цель — Чтоб он в нее влюбился, Чтоб он на ней женился.. Me прене гард![246] Кавалергард Совсем на то не метит, И только что заметит — Он отойдет, И пропадет, И унырнет. АНДАНТЕ Ну, можно ль на бале марьяж[247] затевать? На бал не жениться — приходят плясать! Престранны мамзели, Времан.[248] Мы видели много примеров таких: Любезен, приятен, — а всё не жених, Уж мужем не будет Л'аман.[249] Вы слышали, свадьба Анеты с Лукой Разрушилась? Странно! Был случай такой. Что? Коммеражи, Пур сюр.[250] Сама виновата разбором Анет; Как вывели справки, ан 45 лет! Он ей показался Тро мюр.[251] А наш камер-юнкер чем хуже других? Нет, этот, позвольте, уж что за жених! Горбат он, и беден — Же пане.[252] А прапорщик Гриша, ну, вот хоть куда! Родня он, неправда! Седьмая вода, Но любит он слишком Ля данс.[253] С таким уж разбором и век не найти: Тот слишком высокий, а тот тро пети,[254] Тот слишком тщедушен, Тот кос; Да надо бы знать им и совесть, и честь! Конем не объедешь, как суженый есть. И нужны ли свадьбы — Вопрос. АЛЛЕГРО Эй, ну! Вы, дяди, матери! Смотрите же, в гросфатере Чур не зевать, Не отставать, Не унывать! Вот модница, кокетка, Как курица-наседка Вкруг петуха — Ха! Ха! Ха! Ха! Не без греха! То поведет глазами, То размахнет руками, То прыг, то скок, То под бочок! Ай, простачок, Смотри, оберегайся! Ты мне не попадайся! Держи свой кер,[255] А то малер,[256] Вотр сервитер.[257] Ты сердце потеряешь, Когда меня узнаешь; Не пощажу — Как погляжу, Обворожу! Я франтов, камергеров, Студентов, офицеров, Завербовав Под мой устав, Пиф паф, пиф паф! АНДАНТЕ Смотри, как пляшет, как рыщет! К чему ж! Сидела бы дома — есть дети и муж! Нельзя, чтоб не вышел Скандал! Что скажет посланник про наших про дам? Я чай, в чужих краях, позвольте, и там Всегда дамы ездят На бал. Но так уж нахально не прыгают, чай? Вот! шепчет с драгуном, гляди, примечай... Угодно ли завтра В бостон? Нет, я не играю; в один преферанс Три робера только, а после ля дане,[258] Оно для здоровья Тре бон.[259] Кто хочет быть счастлив, тот вам подражай. А вести какие? каков урожай? Овес уродился Сам-пять. А что, не читали вы новый роман Мадам Витурини «Мусье Кориолан»? Из римской исторьи Он взят. А слышали, Трындин ведь просит развод, С женой побранился у Баденских вод, И знаете, в чем был Их спор? Кто в доме хозяин — жена или он. Ну, слово за словом, и взяли закон, Оно бы конечно... Но вздор! АЛЛЕГРО Эй, ну! Вы, дяди, матери! Смотрите же, в гросфатере Чур не зевать! Не отставать! Не унывать! Вот щеголь поседелый Бежит в манишке белой. Ногой дрыгнет, Другой лягнет, И припрыгнет. Я, дескать, веселюся, Подагры не боюся; Я моложав, Же сюйз-ен брав.[260] И мой устав: Покуда тащат ноги, Не покидать тревоги! Я молодец, Младых сердец Большой ловец! Вот нате, посмотрите, Теперь люблю я Китти, А там Анет! А там Лизет! Но вдруг жилет С натуги расстегнулся, И щеголь спотыкнулся, И оземь бух! И крик старух Раздался вдруг. АНДАНТЕ Какой сумасшедший, какой вертопрах! Ну можно ль резвиться в преклонных летах! Всему есть на свете Сезон. Он статский советник, притом же женат, А всё веселится, но в списке наград Его пропустили — Резон! А слышали, ленту ведь дали тому! Как бишь его имя? Скажите, кому? Никак не припомню Сон ном.[261] А знаете, место ведь тот получил, Который... А этот, как перескочил! Вы слышали ночью Канон?[262] Ужель наводненье? Не знаю, пет-етр.[263] Но здесь что-то дует, открыли фенетр,[264] Нетрудно простуду Схватить. Ах, на лотерею возьмите билет! Охотно, пожалуй... Позвольте, но нет! Признаться, мне скучно Платить. А что, про алжирцев уже не слыхать? Нет, что-то в газетах случилось читать, Что их переводят В Бордо. Смотрите, очнулся и пляшет опять! Мы думали, полно — ему уж не встать!.. А больно ушиб, чай, Ле до.[265] АЛЛЕГРО Эй, ну! Вы, дяди, матери! Смотрите же, в гросфатере Чур не зевать! Не отставать! Не унывать! Вот дяди разъярились, С старухами схватились, Писать пошло, Ало, ало![266] О гран гало![267] Их даже не догонят, Старушки же бонтонят. Лер па, лер данс, Лер реверанс[268] — Всё ан каданс![269] Прекрасно бы; но что же? Вдруг люди помоложе Не в свой черед Бегут вперед; Задор берет Старушек-колотушек, Отчаянных болтушек; Их разговор Плю фор, плю фор[270] — И вышел вздор! Всё вместе вдруг смешалось, И каждому досталось: Кого толкнут, Кого прижмут, Раздались визги, крики, И плясуны-антики, С толпой старух, Теряя дух, По креслам бух! 66. РАЗГОВОР БАРИНА С АФОНЬКОЙ
Барин Здравия желаю, господа сенаторы, Я прихожу из банковой конторы, Не французский, не немецкий, человек российский. Приношу вам поклон низкий. Эй, малый! Жены моей приданый, Кривой крепостной, Удалая головка, долбленый глаз — Много ли вас? Афонька Один! Барин А, это ты, Афонька... Ты, который бежал, когда я женился? Да куда ж ты скрылся? Афонька А я, с позволения вашего, в деревне вашей под овином сидел. Барин Дурак! А если б этот овин сгорел? Афонька Я бы, с позволения вашего, вышедши, руки погрел. Барин Позвольте, господа сенаторы, какой он грубиян. Ну, скажи, пожалуйста, Афонька, Ты жил в моей деревне — Как мои мужики живут? Афонька Зажиточно. Барин Да как зажиточно? Афонька Да очень зажиточно! Барин Да как же, братец мой, зажиточно? Афонька А так зажиточно, Что в семи дворах один топор: Поутру дрова рубят, А вечером в кулак трубят. Барин Позвольте, господа сенаторы! Следовательно, мои мужики плотники и музыканты. Ну, скажи, пожалуйста, Афонька, как у меня хлеб уродился? Афонька Хорошо-с! Барин Да как хорошо? Афонька Да очень хорошо. Барин Да как же, братец ты мой, хорошо? Афонька А так хорошо, Что колос от колоса — Не слыхать девичья голоса; Сноп от снопа — Столбовая верста; А копна от копны — Целый день езды. Барин Позвольте, господа сенаторы! Следовательно, мой хлеб хорошо уродился. Что же, Афонька, хлеб-то мой продали Или сюда везут? Афонька Нет, его не продали и не сюда везут, А ваши шелудивые собаки разыгрались И уронили весь хлеб в лохань. Барин Позвольте, господа сенаторы! Следовательно, мой хлеб пропал! Афонька Нет, не пропал, а в потребу попал. Барин Что же из него сотворили? Афонька Бражку сварили. Барин Да пьяна ли эта брага? Афонька Пьяна. Барин Да как же пьяна? Афонька Да очинно пьяна. Барин Да как же, братец мой, пьяна? Афонька Да так пьяна, Что если старосте поднести, Да его милость тройным поленом оплести, То его милость и со двора не свезти. Барин Позвольте, господа сенаторы, Какой он грубиян! 67. РАУТ
Вот в раут Нас зовут — Место скуки, Где сидишь И глядишь, Сложив руки, Как толпой Целый рой Полусонных Стариков, Игроков Беспардонных, Молодиц И девиц Голоплечих, Корпусов И голов Человечьих, В тесноте, В духоте, Ходят, бродят, И себе И тебе Сон наводят. Там сидят Пятьдесят Кавалеров: — Туз сам-пят! — Без онеров! — Я ремиз! — Я пур сиз[271] Предлагаю! — Нет, пардон-с,[272] Я в ренонс Выступаю. — Короли! Пароли! Дама в сюрах Иль валет, А уж нет Об амурах, О вине, О войне, Про Россини, Про шассе, Балансе И помина. Дамы есть, Но не в честь Им собранье: Не умно, Не смешно Их болтанье. Вот беда! Нет следа Быть любезной. Где раут, Это труд Бесполезный! Толкотня, Стукотня Карамболи! Онеметь, Одуреть Поневоле! А в раут Все бегут, Как в беседу, — Нет, нет, нет! Се тро бет,[273] Не поеду! 68. СТАТУЯ
Статуя, как ты хороша! Тобой полна моя душа, Ты точно та, кого воображаю, Рисую в мыслях и ласкаю В бессонницах и сладком сне, Уж ты давно знакома мне. Уже не раз, томим мечтою, Я грудь твою и плечи целовал, Твой стан роскошный обнимал, Играл с прелестною ногою. Ах! Если бы я способ отыскал, Как оживить, воспламенить статую, Как влить в нее любовь такую, Какою я, бессмысленный, горю... Но я пустое говорю: Мне суждено статуей любоваться, А ей — всё камнем оставаться! 69. КАТЕРИНА-ШАРМАНКА
Я к коловратностям привык! Вся жизнь по мне — лантерн мажик,[274] Судьба — шарманщик итальянец! То погребение, то танец, То мотовство, то гран мизер,[275] То удивительный карьер, То будто рыба об лед бьешься! Отказ, как шест, где ни толкнешься! То свадьба, то война, то мир, Всё гум, гум, гум! Андер манир![276] Перед красоткой несравненной Ты, заколдованный, влюбленный, Стоишь в восторге, а жену,[277] Вот, дескать, я нашел жену! Родитель, маменька — согласны, Нашиты платья все атласны, Готовится почетный пир! Но вдруг — гум, гум! Андер манир! Твоя красотка изменилась, В другого молодца влюбилась, Преотвратительный гримас Тебе, и вместе с тем отказ! Ты, чтобы слишком не терзаться, Решился в службу записаться И статский заказал мундир... Ну, нет... гум, гум! Андер манир! Решили судьи, адвокаты, Что годен только ты в солдаты, Что ты не барин, а холоп; Тебе приговорили лоб! Что ж делать? Ты мечтами пылок! Готов, но закричал: «Затылок!» — Приемщик, ротный командир. Опять — гум, гум! Андер манир! Ком отрфуа,[278] казак ты вольный, По крайней мере тем довольный, Что молвить можешь: «Же м'ан ве»,[279] Но попадаешься вдове, Не слишком старой и богатой, А человек ты не женатый! Скакнул бы в свадебный навир,[280] Ан глядь... Гум, гум! Андер манир! Вдова имеет два процесса, Любовника имеет ньеса,[281] Любовник — озорник, бретер, А ты совсем не аматер[282] Процессов, распрей и дуэлей. Твои восторги охладели, Ты говоришь: «Же ме ретир!»[283] Опять — гум, гум! Андер манир! Тут попадаешь в ом д'аферы,[284] В приказчики и секретеры[285] К известному мусье ле конт.[286] И свой ты тут находишь конт,[287] — Он бон виван,[288] и не считает, Тебе всё слепо доверяет, Ты у него как в масле сыр, Но вдруг — гум, гум!.. Андер манир! Ле конт обкушался и лопнул; Наследник на тебя притопнул: «Давай-ка, дескать, мне отчет!» Оно тебе не без хлопот. Грозит тюрьма, грозят расправы, А сундуки не без потравы; Тебя повысосет вампир! Небось — гум, гум! .. Андер манир! Ты с ревизором помирился, Белее снега очутился; Все в воду спрятаны концы, И записался ты в купцы. Довольно выгодно торгуешь, Даешь обеды и пируешь; Но вдруг банкрутится банкир... Опять — гум, гум! Андер манир! По-прежнему — бедняк с сумою, Ты в белом свете сиротою; Тебя тоска, нужда гнетет; Но мысль подчас еще мелькнет, Что у судьбы, быть может, в кассе Еще есть стеклышко в запасе!.. Авось, аван ке де мурир,[289] Хоть раз — гум, гум!.. Андер манир! 70. ИСТОЛКОВАНИЕ ЛЮБВИ
«Что есть любовь?» — Спросил меня Петров, Мой дворник, страж, блюститель дома. — Любовь мне как-то незнакома». — Неправда, врешь, дурак, Ты только говоришь не так... Любовь есть то, к чему душа стремится, Любовь есть то, чем сердце веселится, И без чего прожить нам мудрено! — «А, понял я: любовь есть пенное вино!» 71. БРАЧНАЯ ДЕЛИКАТНОСТЬ
Один чувствительный священник Сказал почтенной попадье: «Тебя узнав, я стал твой пленник, Свободе я сказал адье».[290] — «И я с свободою рассталась, — В ответ сказала попадья, — С тобой как только обвенчалась, Рабыня стала я твоя!» 72. КН<ЯГИНЕ> А. ЛОБ<АНОВОЙ-РОСТОВСКОЙ>
Как ты поешь, как ты поешь, Какую сладость в душу льешь, Как жизни путь тобой светлеет, Душа как небо разумеет! Ей хочется лететь туда, Где ясно так горит звезда, Где сонмы ангелов ликуют, Где не страдают, не тоскуют, Но где все любят, все поют, Где вечной юностью цветут Все чувства, мысли, осязанья, Где все сбываются желанья. Но ты сама так хороша... В недоумении душа — Лететь ли ей или остаться, Чтобы тобою любоваться. Ты запоешь — здесь благодать, Так что жив небо улетать! 73. НА ГРЕХ МАСТЕРА НЕТ
Ах, пететр! Ах, пететр! Сюр пеше не па де метр.[291] Так куражу я себя, Безнадежно полюбя, Безотрадно изнывая, И фантазия живая Вечно повторяет мне, Днем, и ночью, и во сне: Ах, пететр! Ах, пететр! Сюр пеше не па де метр! Знаю, мне любить не след, И старенек я, и сед, И не мастер прифрантиться, Так чего ж могу добиться! Чего ждать мне? — Всё равно, Мне мерещится одно: Ах, пететр! Ах, пететр! Сюр пеше не па де метр! Молода и хороша Ты, кем стиснута душа, И смеешься надо мною — Вижу, но креплюсь душою! Может, время перейдет И любовь свое возьмет! Ах, пететр! Ах, пететр! Сюр пеше не па де метр! 74. ВЕЛИКОЛУЦКИЙ ФРАНЦУЗСКИЙ КАДРИЛЬ
(Шутка) Кель е фоль, кель е фоль, Ma тре бьен еме [292] сестрица! Кель е фоль, кель е фоль! Так влюбиться, ком се дроль![293] И грустна, И мрачна Лук Великих вестовщица; Ей печаль: Едет вдаль Ca пассьйон, сонмарешаль![294] Кель е фоль, кель е фоль, и проч. Тяжкий крест! Сет юн пест,[295] Переспелая девица: Как доска, Грудь плоска... А всё хочет муженька! Кель е фоль, кель е фоль, и проч. Да, такой Разбитной Мало видит и столица; Оз-амур Прет тужу р.[296] Эль с'анфлам[297] уж чересчур! Кель е фоль, кель е фоль, и проч. Сон лангаж, Дюр, соваж,[298] Жжет и щиплет, как горчица... И в Луках, И в гостях Ca сель вуа[299] приводит в страх! Кель е фоль, кель е фоль, и проч. На весь мир Лишь мантир[300] Что она за мастерица! Всех ноарсир,[301] Авилир — [302] Сонэюнак, премье плезир![303] Кель е фоль, кель е фоль, и проч. Пусть твердят, Говорят: Ву морде ком юн[304] волчица... Не робей! И смелей Те сервант и жанс[305] ты бей! Кель е фоль, кель е фоль, и проч. Что она Влюблена — Дива нет: ма сер[306] — девица, Но что маль,[307] Очень жаль — Не бывать ей марешаль![308] Кель е фоль, кель е фоль, Ma тре бьен еме сестрица! Кель е фоль, кель е фоль! Так влюбиться, ком се дроль! 75. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ФРАНЦУЗСКИЙ КАДРИЛЬ
Иль ну воль, иль ну воль [309] Беспрестанно, наш приказчик; Иль ну воль, иль ну воль Беспрестанно, ком се дроль![310] Всё равно Уж давно Мы себе не смотрим в ящик, Всё равно Уж давно Так у нас заведено. Иль ну воль, иль ну воль, и проч. Ла мадам По балам, А мусье, мужей образчик, Антанте, А идете[311] Так и хлещет в экарте! Иль ну воль, иль ну воль, и проч. Вот пора В юнкера Сыновей — кто им указчик! Эполет Их предмет, А именье марш в совет! Иль ну воль, иль ну воль, и проч. Мужичок Свой оброк Запустил — и в долгий ящик; Ты франтишь, Тарантишь, А в кармане — просто шиш! Иль ну воль, иль ну воль, и проч. 76
Я Мятлева Ивана, А не твоя, болвана. Свою ты прежде поищи! Твои, я чай, пожиже щи. 77. А. Д. БАРАТЫНСКОЙ
Что ни метте а ла фигюр,[312] Всё вам идет, же вуз-асюр![313] Что ни парле,[314] всё а пропо;[315] Комиссарьятский вы депо И главный арсенал амура: Простого даже вы бонжура[316] Не можете проговорить, Чтобы рублем не подарить! А исподлобья пар азар[317] Если вы бросите регар,[318] Так уж вуле не па вуле,[319] А нотр фрер[320] сейчас брюле![321] Вы так и ьеете ьостоком! При вас всегда стою я боком, Чтоб не растаять, не сгореть Иль пар амур[322] не умереть, Или не сделаться тут свит[323] Каштан роти[324] или пом кюит![325] 78. РАССКАЗ О РУССКОЙ КАМПАНИИ
Воеву,[326] дескать, мадам, Я сейчас расскажу вам, Как мусье Наполеон Из России выгнан вон И как встретили мы друга Ком са ла виль de[327] Калуга. Тут eue темен[328] лежит, Тут ле жен темен[329] бежит. Ну, Наполеон вуле[330] По eue темен але.[331] Мусье рюс,[332] ле жен избрав, Вдруг из пушки паф, паф, паф! И вуле не вуле па[333] — И бате,[334] бати, бата. Не вуле па и вуле — И бата, бати, бате, И бати, бато, батут, И Наполеон капут, А Рус мартир нах[335] Париж. Так французы взяли шиш. 79. ЕКАТ<ЕРИНЕ> СЕМ<ЕНОВНЕ> ЛАЗАРЕВОЙ
Род сновиденья, род мечтанья! Когда мне повстречались вы, Мои все лучшие — увы! — Изгладились воспоминанья, — Я позабыл Париж и Рим И вас одну «чок северим».[336] 80
Ах, Бартенева-мамзель, Ты — не дудка, не свирель, Не волынка, а такое Что-то чудное, святое, Что никак нельзя понять... Ты поешь, как благодать, Ты поешь, как упованье, Как сердечное рыданье, Ты поешь, как сам Амур, В дни, когда фезе ла кур[337] Душеньке и ей являлся В сладком сне и добивался К ее милости в мужья. Черт ли в песне соловья, В песне Гризи! Как твой голос Зазвучит, вдруг дыбом волос, Сердце всё расшевелит, Даже брюхо заболит. 81. ПРОЩАНИЕ ДВУХ БРАТЬЕВ, ДЬЯКОНА И КАПИТАНА
Капитан Расстаться должно непременно! Дьякон Прости, мой благородный брат! Капитан Смотри же ты, живи смиренно. Ты попиваешь? Дьякон Виноват! Но, милый братец, ведь порою Мы попиваем и с тобою. Капитан Молчи, молчи, молчи, болван! Ты дьякон, а я капитан! Дьякон (в сторону) На справки я расправлю крылья, Позвольте вас спросить, сударь, Где ныне царская фамилья? Капитан В Константинополь едет царь. Дьякон Неужто турки взбунтовались? Капитан Молчите, братец, мы заврались. Пойдемте лучше мы домой И выпьем алого с тобой. 82. ПРИЧИНА СТРАСТИ К СТИХОТВОРСТВУ
В сей день однажды на досуге Совет бессмертных собрался, Желающих, на земном круге Чтоб им подобный родился. Не помню, в утро ль, вечерком Они на вышний суд засели, Но отобедать уж успели И были все под куражом. Ведь там часов не разбирают, И кушают и куликают Без церемоньи, без чинов; Но что нам нужды до яденья, Послушаем, какие мненья Подал там старший из богов. «Эй, братцы! создадим Петрушу, Дадим ему прекрасну душу, Здоровья и веселья тьму И дар владеть людей сердцами». Тут все захлопали руками, Он продолжал: «Дадим ему Еще хозяюшку-графиню, Котора б превзошла богиню Умом и доблестью своей, Котора б редко улыбалась, Всегда б хозяйством занималась И счастием своих детей». Сказал, и вдруг Петра сварили — В котле ль, в кастрюльке ль, нужды нет — Но совершенным отпустили Для счастья прочих на сей свет. Тут Зависть лютая, лихая Сказала, злостию пылая И устремляя страшный взор: «А я ему подарю сына, Который будет прескотина И пренесносный стихотвор, И кто бы в свете ни родился, Ни умер или ни женился — Он, верно, будет сочинять, И как бы люди ни зевали, Как бы ушей ни затыкали, Не будет он переставать». Так видите, что мне не властно Людей стихами не морить, Велела Зависть так ужасно, Мне рок нельзя переменить. 83. ТРИ КРИТИЧЕСКИЕ ЧАСА
Часу в шестом Егор Степаныч Достал вина большой стакан, Напился как каналья пьян! Нам сказывал Матвей Иваныч, Вы знаете, что с ним знаком Сыздетства он, и в какой силе. Но что же делать с дураком? На улице его схватили Часу в шестом. Часу в седьмом Матвей Иваныч Еще на канапе лежит, Квартальный в дверь — и говорит: «Попался нам Егор Степаныч!» — «Ах, боже мой! Скажи, в каком Открыт бедняжка преступленье?» — «Напился пьян и с мужиком Подрался!» — «Пьян уж? Удивленье! Часу в седьмом! Часу в осьмом вы на поруки Его отдайте мне, друзья». — «Наш частный спит, не должен я, — Но вам отдам его я в руки». Квартальный, видно, был с умом, Смекнул, кто есть Матвей Иваныч И с кем в полиции знаком, И выпущен Егор Степаныч Часу в осьмом. 84. БАЛЛАДА
Подражание немецкому(На голос «Еду, еду...») Вдоль, вдоль, вдоль по дороге Шел, шел Клим мужичок, Вдруг, вдруг, вдруг ему роги Показал ни козел, ни бычок. Что ж, что ж, что ж бы такое, Как, как бы растолковать? Ну, ну, не что иное, Как только черт захотел попугать. Мой, мой мужик стал грозиться, Ну, и призрак исчез. Ах, ах, поменее б страшиться, И никогда не смущал бы нас бес. 85. РАЗМОЛВКА ПОПА С ДЬЯКОНОМ
«Нет, дьякон, ты уж слишком испиваешь Ты мало у меня Апостола читаешь, Прочти-ка, брат, увидишь тут: «Не пей вина, в нем бо есть блуд»». — «Нет, батюшка, меня вы извините, А сами лучше вы прочтите. Нам требник прямо говорит: «Вино да веселит Мужское Ретивое»». 86. В АЛЬБОМ ЗАИКЕ
Как мне, мой друг, тебя забыть? Не мо- не мо- не может быть, Скорей мертвец у-улыбнется, Скорее высушит реку, Скорее Рейн с Невой сольется, Скорей весь свет пере-ку-ку- Пере-ку-ку-ку-кувырнется! 87
Коллективное Надо помянуть, непременно помянуть надо: Трех Матрен, Да Луку с Петром; Помянуть надо и тех, которые, например: Бывшего поэта Панцербитера, Нашего прихода честного пресвитера, Купца Риттера, Резанова, славного русского кондитера, Всех православных христиан города Санкт-Питера Да покойника Юпитера. Надо помянуть, непременно надо: Московского поэта Вельяшева, Его превосходительство генерала Ивашева, И двоюродного братца нашего и вашего, Нашего Вальтера Скотта Масальского, Дона Мигуэля, короля Португальского, И господина городничего города Мосальского. Надо помянуть, помянуть надо, непременно надо: Покойного «Беседы» члена Кикина, Российского дворянина Боборыкина И известного в Банке члена Аникина. Надобно помянуть и тех, которые, например, между прочими: Раба божия Петрищева, Известного автора Радищева, Русского лексикографа Татищева, Сенатора с жилою на лбу Ртищева, Какого-то барина Станищева, Пушкина, не Мусина, не Онегинского, а Бобрищева, Ярославского актера Канищева, Нашего славного поэта шурина Павлищева, Сенатора Павла Ивановича Кутузова-Голенищева И, ради Христа, всякого доброго нищего. Надо еще помянуть, непременно надо: Бывшего французского короля Дисвитского, Бывшего варшавского коменданта Левицкого И полковника Хвитского, Американца Монрое, Виконта Дарлекура и его Ипенбое, И всех спасшихся от потопа при Ное, Музыкального Бетговена, И таможенного Овена, Александра Михайловича Гедеонова, Всех членов старшего и младшего дома Бурбонова, И супруга Берийского неизвестного, оного, Камер-юнкера Загряжского, Уездного заседателя города Ряжского, И отцов наших, держащихся вина фряжского, Славного лирика Ломоносова, Московского статистика Андросова И Петра Андреевича, князя Вяземского курносого, Оленина Стереотипа И Вигеля, Филиппова сына Филиппа, Бывшего камергера Приклонского, Г<осподина> Шафронского, Карманный грош кн<язя> Гр<игория> Волконского И уж Александра Македонского, Этого не обойдешь, не объедешь; надо Помянуть... покойника Винценгероде, Саксонского министра Люцероде, Графиню вице-канцлершу Нессельроде, Покойного скрыпача Роде, Хвостова в анакреонтическом роде. Уж как ты хочешь, надо помянуть Графа нашего приятеля Велегорского (Что не любит вина горского), А по нашему Велеурского, Покойного пресвитера Самбурского, Дершау, полицмейстера С.-Петербургского, Почтмейстера города Васильсурского. Надо помянуть — парикмахера Эмие, Ресторатора Дюме, Ланского, что губернатором в Костроме, Доктора Шулера, умершего в чуме, И полковника Бартоломе. Повара али историографа Миллера, Немецкого поэта Шиллера И Пинети, славного ташеншпилера.[338] Надобно помянуть (особенно тебе) Арндта, Да англичанина Warnta, Известного механика Мокдуано, Москетти, московского сопрано, И всех тех, которые напиваются рано; Натуралиста Кювье И суконных фабрикантов города Лувье, Французского языка учителя Жиля, Отставного английского министра Пиля И живописца-аматера[339] Киля. Надобно помянуть: Жуковского балладника И Марса, питерского помадника. Надо помянуть господ: Чулкова, Носкова, Башмакова, Сапожкова, Да при них и генерала Пяткина И князя Ростовского-Касаткина. Начало 1833 СЕНСАЦИИ И ЗАМЕЧАНИЯ ГОСПОЖИ КУРДЮКОВОЙ ЗА ГРАНИЦЕЮ, ДАН Л'ЭТРАНЖЕ
<ГЕРМАНИЯ>
Де бон тамбур де баск
Дерьер ле монтанье.[340]
(Русская народная пословица)
1
ОТЪЕЗД
Мне сказали доктора: «Мадам Курдюков! Пора Вам бы на воды в Германью... Там найдете вы компанью Лордов, графов и князей — Препорядочных людей. Вам понравится Европа. Право, мешкать иль не фо па,[341] А то будете малад.[342] Отправляйтесь-ка в Кронштадт». Вот в дорогу я пустилась: В город Питер дотащилась И промыслила билет Для себя, э пур Анет,[343] И пур Харитон ле медник. Сюр ле пироскаф[344] «Наследник» Погрузила экипаж, Приготовилась в вояж. Но на Бердовой машине Вздумалось моей кузине Бедную меня, малад, Проводить жюск'а[345] Кронштадт. Берег весь кипит народом Перед нашим пароходом: Де мамзель, де кавалье,[346] Де попы, дез офисье,[347] Де коляски, де кареты, Де старушки, де кадеты, Одним словом, всякий сброд. Задымился пароход, В колокольчик застучали, Все платками замахали, Завозились ле мушуар,[348] Все кричат: «Адье, бонсуар, Ревене, не м'ублие па!»[349] Отвязалася зацепа, Мы пустились по водам, Как старинная мадам При начале менуэта. Не догонит нас карета: Мы летим, как соколы! Рассекаются валы, Дом за домом пропадает, Меньше, меньше убывает, И ле Петербург исчез В мрачной синеве небес. Пригорюнясь об отчизне, Я подумала о жизни. Право, то ж бывает с ней: Много в юности затей, Передряг, любви, — невзгоды Протекут, промчатся годы, И вся эта кутерьма Исчезает, как дома. Кстати, берег Петергофа Нам синеется. Здорово, Старый друг минувших лет! Я была эн пе кокет,[350] Помню, N. N. волочился, И чуть-чуть... Но он женился, Завладела им жена... Я осталася верна Господину Курдюкову. Но адье[351] и Петергофу; Вот является Кронштадт. Сердцу русскому он клад: Он Петра напоминает; Дух Петра в нем обитает, И теперь его гранит «Не ме туш па»[352] говорит. Вот и пироскаф «Наследник»! О великий проповедник Всех морских тревог и мук, Ты, мусье, капитан Кук, Дай твое мне красноречье, Дай перо нечеловечье, Описать на твой манер Наше странствие пар мер.[353] Я взошла. Зовут обедать! Хорошо б дине[354] отведать, Но куда — уж места нет! Пропадает мой обед. Я на палубу взбежала, Капитана отыскала, Говорю: мон капитен,[355] Он в ответ мне: «Нихт ферштейн!»[356] Немец на беду копченый, По-французски не ученый. Я не знаю л'алеман;[357] Ну, признаться, — се шарман![358] Уж мне это компанейство: Настоящее злодейство — Привилегию давать, Чтоб меня не понимать, Чтоб осталась я голодной! Я с улыбкой благородной Отошла, но мой обед Отомстила сюр Анет.[359] С ней за всё, про всё ругалась. Тут с кузиной я рассталась: Бердова машина прочь. Солнце скрылось, вот уж ночь, Что ж не едем? Там с паспортом Что-то возится над портом Аккуратный капитан: Хочет знать, пуркуа, коман[360] Отправляемся в дорогу. Было время, слава богу, Рассмотреть, но ах, гате,[361] Всё у нас формалите![362] Есть всегда крючок запасный. Но вот полночь. Месяц ясный Расходился в небесах, И на дремлющих волнах Он излил свое сиянье. В сердце томное мечтанье О былом, о старине; Мне явились, как во сне, Те боскеты, те приюты, Роковые те минуты, Где впервые Курдюков Объявил мне про любовь. Я жеманилась сначала, Но потом сама сказала, Поразнежась: «Пуркуа па?[363] Адресуйтесь а папа!»[364] Но вот подъезжает шлюпка. В ней, раздутый, точно губка, Офицер сидит рябой. «Отправляйся, бог с тобой! — Он кричит, подав бумаги. — Пассажиры — не бродяги; Капитейн, адье, фарцу!»[365] Дело, стало быть, к концу. Точно, пароход дымится; Мы идем, волна клубится Под колесами у нас, И Кронштадт пропал из глаз. Посмотреть бы, компаньоны Каковы, что за фасоны?[366] Одним словом, кто они? А то, боже сохрани, Не диковинка, пететер,[367] Так сказать, се компрометер.[368] Ну, приступим: вуаси[369] Знатный барин де Рюсси.[370] Он в плаще, в очках, в фуражке; Не узнаешь по замашке, Кто такой. Но вот малер,[371] С ним заговорил актер, Просто из французской труппы. А вон там, какие группы! Офицеры, шкипера, Шамбеляны,[372] повара — Разночинство, развращенье, Вавилонское смешенье! Вот опять актер франсе[373] Разговор рекомансе[374] С графом, будто б с своим братом. Я бы с этим сопостатом Поступила, но гляжу — Всюду то же нахожу: В креслах Гамбсова изделья, Что дарят для новоселья, Дама знатная сидит. С нею каждый говорит, Всяк подходит, кто желает, И с сигаркой подседает. Вон с козлиной бородой, Знать, французик молодой, Во всю мочь горланит песни; Не умолкнет он, хоть тресни. А тут N. N., балагур, Что а муа фезе ла кур,[375] Говорит стихи плохие, Иногда хоть и смешные, Me пуртан са не ва па...[376] Здесь фамилия попа. Для меня весьма забавный Поп наш русский, православный: Бритый, чесаный, одет, Как отставленный корнет За дурное поведенье, — Ну, какое здесь почтенье? Поп, по мне, без бороды Не годится никуды. Ходит под руку с женою Иль с сестричкой молодою, Когда ж говорит адью,[377] Так целует попадью, Что не знаешь, что и будет: Ну а вдруг он честь забудет И приличия? Тогда Все мы денемся куда? Дамам будет очень стыдно, Даже несколько обидно: Есть ведь дамы без мужей. Батька, лесс бьен оближе![378] Тут толкуют о натуре, Больше ж о литературе, Аматеры де вояж,[379] И какую ералашь! То Вольтера, Ламартина, То другого господина Превозносят до небес; То Байрону перевес Присуждают официально, То Гюго бранят формально; А там, далее от них, Целый фронт старух больных Чулки вяжут что есть мочи С утра раннего до ночи. Так успели надоесть, Что не знаешь, где и сесть. Тут гуляет горделиво Цампа, что ли, Альмавива, В синей епанче одет! Эн курье де кабинет,[380] Англичанин с рожей красной. Верно, человек опасный! Он ни с кем не говорит; То сигарку закурит, То присядет, то напьется, То сам про себя смеется, То глядит на фирмаман,[381] И всегда ан мувеман.[382] Так мы плыли двое суток; Очень скучно, кроме шуток; Как вдруг появился мне Остров Борнгольм в стороне. Остров Борнгольм! Кто не знает? Русский всякий тут вздыхает, Потому что Карамзин Сочинил роман один Пречувствительный, презнатный, И притом весьма приятный. Мне же — что таить грехи? — Очень нравятся стихи: «Законы осуждают Предмет моей любви», — Они напоминают Волнение в крови, Когда, будучи при месте, Кажется, рублей за двести, Мой супруг попал под суд, Как я их певала тут! Как я в горести мечтала, Что в Борнгольме я вздыхала. В мыслях слились Курдюков, И законы, и любовь. Он неправ, конечно, — что же, Он мой муж, великий боже! Я, законная жена, Сожалеть о нем должна. Но еще одна секунда — И уж берег Травемюнда. Наяву ли то, во сне? Я в немецкой стороне! Для меня все вещи новы: И немецкие коровы, И немецкая трава! Закружилась голова; Вне себя от восхищенья; Всё предмет мне удивленья! Но морской мой кончен путь, И пора мне отдохнуть. 2
ЛЮБЕК
Город Любек град ганзейский; Из исторьи европейской, Кажется, л'абе [383] Милот, Помню я, что был комплот[384] В старину меж городами, Чтоб торговыми делами Им заведовать, и так, Чтобы не входил никак В город ни король, ни воин, Кто в Ганзу не удостоен! Всем тогда была гроза Знаменитая Ганза. Даже Новгород великий, Подстрекаем политикой, В тот вмешался заговор. Русский царь был паз-анкор[385] Обладатель полвселенной. На тот счет опять почтенный, Помнится мне, Карамзин Написал роман один. Я сама его читала, В Марфы ужасть как желала, Но теперь не та эпок:[386] Женщина! вяжи чулок, Не задумывай о речи, Как алор,[387] у них при вече. Нет! Теперь болтливых баб Вмиг квартальный цап-царап. Город Любек так построен, Что внимания достоин: В нем всё кирки, не дома, Много пищи для ума, Всюду старина святая. Плоховата мостовая, Me села, са м'эт-эгаль.[388] А какая катедраль![389] Что за штуки в ней встречают! Там куранты час играют, Кажется, ле «Огюстин».[390] Ангел выскочит один, Молотком бьет об колонну, И к нему идут к поклону Куклы в царских епанчах, В гарнитуровых штанах. Хоть о том толкуют розно, Но оно весьма курьезно. Там какого-то Голбейн Кажут также ле десейн:[391] Во всю стену всё скелеты И фигуры разодеты — Л'амперер, ле пап,[392] купец, Рыцарь, воин из немец, Королева, столяриха, Баронесса и портниха. Этот называют вздор Ле проказы де ла мор.[393] Я всё мельком осмотрела, Видеть город захотела И пошла: везде в чепце Вижу даму на крыльце, Да и не одну — десятки, Ан мант курт,[394] и все порядки Соблюдают прежних лет: Есть и фартук, и корсет, И платочек, и корзинка, Будто б про запас для рынка. А мужчины — немцы тип: Есть у всякого ла пип[395] И ла каннь,[396] и фрак предлинный, И кюлот[397] — костюм старинный, И ле букль, и ле сулье — Веритабль кавалье![398] Кучера, ткачи, маркеры — Всех их, право, в гувернеры Мы забрали б в старину! Им была лафа ше ну![399] Нынче времена иные: Наши русачки лихие Рады немцам указать. Хваты, нечего сказать! У моих меньших сестричек Гувернантка из калмычек, А у братцев гувернер Бывший Н. Н. шассер,[400] Сын приказчика простого, Человека крепостного, Но который, же ле гаж,[401] Навострился ан вояж[402] — Так и режет по-французски. Но мой эстома[403] по-русски Говорит: пора дине,[404] Полно, дескать, промене.[405] Вверх носить ко мне забота; Я поем у табель д'ота.[406] Вот вхожу, хозяин сам Молвил: «Зецен зи,[407] мадам». Но потом и сам садится! Ну, куда ж это годится, Чтоб трактирщик за столом Сам сидел, как галант-ом?[408] Вот ла суп — одна водица! С луком, с тестом, и корица Так и плавает по нем. Незавидно, подождем, Дальше будет что такое. Вот ле беф,[409] язык, жаркое, Рыба, утка и гемис.[410] Это ле премье сервис.[411] Ко всему дают варенье. Что за странное смешенье! А съедят, н'ейе па пер.[412] И затем фромаж и бер.[413] Кушать мясо с черносливом, Запивать всё это пивом, — Тотчас будет ла колик.[414] Немец к этому привык, Но я русская, не немка! Всё равно, давай поем-ка, Что-то будет? Ничего! Но готовы ле шево.[415] Город Любек оставляю, Путь мой в Гамбург направляю. Постильон[416] сидит верхом, Важно хлопает бичом, Но потом в рожочек медный Так он подувает, бедный, Что краснехонек, как рак. Это — музыкальный знак. Да! Рожок, по мне, кокарда Земли Глука и Моцарта, И Бетговена времан.[417] Музыкант-то селеман[418] Неискусен — так играет, Что нам уши раздирает: То завякает козой, То как бык мычит порой, То визгнет как поросенок, То заплачет как ребенок, То скрипит, ме сет-эгаль.[419] Колыбель де «Ла Весталь»[420] В этих звуках полудиких. Так начало рек великих — Неприметный ручеек; Так невидный червячок — Той материи начало, Что роскошно украшала Между нами не одну Генеральскую жену! В гору постильон слезает, Трубку вяло набивает, Лошади идут шажком, А он возле них пешком. Я кричу — он в ус не дует, По-немецки мне толкует, Что карета тяжела, — Вишь подъехал с чем, вола![421] Жалко, что не угодила. Я в Москве ее купила За три тысячи рублей — Не менять же, дуралей! Вот шлагбаум — тут за дорогу Марков пять платить, ей-богу! Хуже тракта нет у нас. По-немецки: «Вас ист дас? —[422] Рассердясь, я закричала, — Махен зи[423] шосей сначала, И тогда я заплачу, А теперь нихтс[424] не хочу!» Немец в хохот и мне кажет, Что шлагбаум он не отвяжет, Пока денег не отдам. Что ж мне спорить? Я мадам! Не стоять же здесь с каретой. Посоветавшись с Анетой, Отдала, и вскоре вот Мы на станцьи — новый счет! За шмир-гельд, тринк-гельд,[425] барьеры Здесь на разные манеры. Отдувайся, кошелек: Мигом весь уйдет оброк. Право, экая досада! Не доеду до Бад-Бада, И придется мне стоять Или деньги занимать. 3
ГАМБУРГ
Город Гамбург — город важный, По коммерции вальяжный, Богатейшие мезон![426] Право, он ope резон,[427] Если б назвали столицей Город Гамбург, и царицей Всей торговли де Эвроп.[428] Любек перед ним холоп, Просто дрянь. Здесь есть кареты, Шарабан, кабриолеты, Кавалеры а шеваль,[429] Гард есть даже насьональ,[430] В длинных чекменях казацких, В киверах гголусолдатских, Маршируют с ла мюзик,[431] А напереди — мужик, Русский, с бородою длинной. Таблие[432] на нем лосиный, Ходит с топором в руке И в медвежьем колпаке. Надобно сказать вприбавок, Что солдаты все из лавок Набраны, а комендант Их — сигарный фабрикант. Я б у гамбургцев спросила: Для чего им эта сила? На кого тире л'эпе?[433] Ныне, дье мерси, ла пе,[434] Не ко времени пруэсы,[435] Где их были фортересы,[436] Бастионы, палисад, Там теперь прекрасный сад — Всё дорожки, всё боскеты, Клумбы, лавочки, генгеты,[437] Где, с утра затея пир, Немцы прославляют мир. Нужны ль трубы, барабаны? Не драбанты, а кауфманы[438] Славу здесь должны стяжать, А не сабли обнажать. Недурна моя квартера: Где же лучше «Бельведера»? Он стоит дан ле милье,[439] Перед вашими ле-зье[440] Юнфернштиг и Эспланада, Это Гамбурга фасада. Гамбург точно как товар: Много в нем пур ле регар,[441] И квартал весь этот новый — Как в куске конец хазовый, Как на пачке экрито:[442] Развернешь — уже не то. Раз пошла я для прогулки Дальше, что же? — Закоулки, Неопрятность, теснота. Магазинов красота Даже там еще пленяет, Но оно лишь объясняет, Каковы у них ресурс.[443] Вот здесь Гамбурга ла бурс.[444] Дом большой, и в нем две залы. Наверху одни журналы; Тут с утра купцы сидят И молчание хранят; Даже тут и чхнуть не смеешь, Поневоле оробеешь, А внизу везде, глядишь, Всё развешены афиш,[445] Но не тут дела сплетают, Курс монет определяют, Нет, на то есть ан дегор[446] Крышею покрытый двор, Как загон скота в Украйне. Я поудивилась крайне Здесь такой аномали...[447] Как гамбургцев ни хвали, А всё люди, человеки!.. Тут индейцы, турки, греки, Англичане, де франсе — [448] Словом, тут народы все. Ровно в час ла порт[449] открыли, Но меня не пропустили, Потому что я мадам И к коммерческим делам Не принадлежу по полу, Виновата, по подолу!! Я им: «Се бьен пе галан!» — [450] Молвила ан м'ан аллан[451] И наверх подняла палец. Это принял за сигналец Фьякр, стоявший в стороне, Мигом повернул ко мне С сивой тощею лошадкой И с колясочкой прегадкой! Я должна была гремпе;[452] Ужасть, ком сет-эскарпе![453] Дверку он за мной захлопнул, «Ну, вогин?»[454] — спросил и топнул. Я, признаться, стала в пень, Говорю: «Л'эглиз, жарден,[455] Иль ле порт,[456] куда угодно», — Не могу еще свободно По-немецки объяснять. Он стал лошадь погонять, Но куда, ей-ей, не знаю. Только вижу, примечаю, Что с коляской же марше[457] Прямо так через марше, — [458] Люди впереди и сзади; Не кричит он: «Пади, пади!» — Лишь бичом на воздух бьет, И расходится народ. Догадаешься — прекрасно; А не то, так преопасно, Вот, ше ну канд иль а ди:[459] «Баба чертова, поди!» — Оглянулась, осердилась, Но зато посторонилась. Э же трув, се трез-эзе,[460] Но муэн сивилизе.[461] По проулкам крючковатым Час благим мы едем шагом, Вдруг он мне: «Даст ист ле порт!»[462] Поглядела я: кой черт? Всё трактирчики, генгеты.[463] Где ж брандвахта? Где пикеты? Где пакгаузы? Где ле ке?[464] Только корабли в реке. Вижу я, что для торговли, Точно как для рыбной ловли, Нужно только приманить, А потом уж не мутить, Не подчаливать к мереже, Не шуметь, избави боже! Лишь сначала волю дай, Там гляди и не мешай! «Ну, мусье, вези нах обен!»[465] — Я сказала. Бесподобен Фьякр мой! Понял эту цель, И привез а Сен-Мишель.[466] Кирка важная, большая, Точно церковь, и какая Башня знатная при ней! Верно, в триста саженей. Я наверх взойти решилась; Лезла, лезла, дотащилась. Что тут за прекрасный вид! Глаз куда ни поглядит, Города везде, селенья, Эльбы, Везера теченье. Есть с чего сойти с ума! Кель шарман панорама![467] Где-то в книге я читала, Будто б, не увидя бала, Город — он не пе жюже.[468] Как же быть? Мне, госпоже, Напроситься невозможно; Разве очень осторожно. Но что вижу? Ба, ба, ба, Вот счастливая судьба! Объявляется о бале, Нынче ж вечером в воксале. Не хочу его манке,[469] — Кликнула эн лон-лаке[470] И отправилась. При входе Заплатила марк, по моде Скинула манто в сенях И вошла. Что вижу? Ах! Как кур во щи я попала: Вся битком набита зала, И какой ужасный сброд! Всё ремесленный народ; Всё де дам, ком иль не фо па![471] Чуть не сделалось сенкопа.[472] Трубок дым, попойка, крик И прескверная мюзик![473] Я назад, меня хватает Эн мусье,[474] и вдруг сажает На колени, как мамзель. Курдюков бы на дуэль Его вызвал за продерзость. Но я вырвалась, о мерзость!! Как узнают — нет, сан брюи[475] Я уеду дан ла нюи.[476] Но карета расхилилась И еще не починилась. Побранила я ме жанс,[477] Записалась в дилижанс. Дилижанс узнать не худо; Хоть до Бремена покуда, А уж после в Оснабрюк. Заказала я семь брюк В Гамбурге для Харитона, Для себя — два амазона, И мантилью пур[478] Анет, Да купила я лорнет, Парасоль,[479] часы стенные, Вещи разные иные. Харитон их соберет И с каретой привезет. Деньги как подобралися. Экой Гамбург! Провалися, Уж замечено всегда: Русским в Гамбурге беда — Всё так дешево, красиво, И сидельцы так учтиво Всё умеют предложить, Что нельзя и не купить. Нам всегда гостинцы нужны; Мы и с тем, и с этим дружны: И ма тант,[480] и ле доктер[481] И Коко, Жано, ма сер — [482] Всё на память тут приходит И так далеко заводит, Что на первую пору В кошельке ужасный тру,[483] А уж далее что будет, Русский думать позабудет. Потранжирить, помотать — Вот что русскому под стать! Что же делать? Виновата — Я по-русски таровата: Всем знакомым де кадо,[484] И себе ту се киль фо[485] В Гамбурге я накупила. Так карету погрузила, Что пур муа и пур Анет[486] Даже сесть уж места нет. Русская хотя известна Ла рыдвань четвероместна: Важи, погреб, чемодан, Сундуки дерьер, деван[487] — Примут издали за гору, И на почтах не без спору: Все ее тяжелину Поставляют нам в вину. Но не кончены заботы, Я потребовала счеты Из отель де Бельведер.[488] Верно, са сера тре шер[489] — Не условилась сначала, Спесь мне как-то помешала: Здесь зовут меня контес[490] — Торговаться, са м'абес![491] Русских многих поддевают Только тем, что величают Иль мон пренс,[492] или мон конт![493] И тогда им будто гонт[494] Счеты видеть, торговаться И в обман не отдаваться. Как они, попалась я. Но, признаться, мысль моя, Что давно нас раскусили И давно уж сочинили Басенку про русских бар: «Ле корбо и ле ренар».[495]
