Помоги проекту - поделись книгой:
Человек — «владыка мира»; чтобы понять его величие, необходимо рассмотреть его место в природе и обществе. «Человек со всеми дарованиями, находящимися в нем, тогда только является в полном сиянии, когда взираем мы на него яко на часть бесконечныя цепи действительно существующих веществ». Так опять вместо религиозно-масонского идеала — «человек раб божий» — Новиков развивает учение о величии человеческой природы.
Проповеди неравенства и сословности Новиков противопоставляет идею равенства. «Богатство и знатность рода не точно проистекают из человеческия природы». «Высокомерие богача или дворянина есть смешная гордость». Равенство людей Новиков мотивирует их природой, их высоким положением в мире живых существ, их возможностью «мир себе представлять, об оном размышлять и рассуждать». Новиков никогда не говорит о «чине и должности», разделяющих людей. В центре его философии Человек с большой буквы. Именно отсюда проистекает рассуждение, что людей можно «почитать за властителей». «И потому всякий человек может некоторым образом сказать сам в себе: «Весь мир мне принадлежит».
Новиков отлично понимает, что в реальной действительности дело обстоит иначе, что в крепостной России равенства нет, и нет прежде всего потому, что торжествует сословный строй, существуют дворяне, не желающие этого равенства. «Правда, — пишет Новиков, — есть много и таких людей, которые, ослепляясь тщетною гордынею, думают о себе очень много». Именно поэтому для Новикова дворянин, богатый, ослепленный своей сословностью, не есть «истинный человек». «Но мы постараемся доказать, что таковый высокомерный горделивец ни истинныя своея цены, ни высокого достоинства человеческого отнюдь не знает и превозносится тем, что к человеческой природе или не точно принадлежит, или составляет малейшую частицу его совершенств». Более того, люди, «кои сами свое высокое человеческое достояние ногами попирают... которые противятся врожденным благородным побуждениям», «такие люди, конечно, заслуживают, чтоб мы их за диких в человеческом только образе скитающихся зверей почитали и к чести человечества строжее с ними поступали, нежели наша склонность ко кротости нам повелевает». Нетрудно заметить, что в данном случае утверждается на философском языке то, что составляло пафос литературно-сатирической деятельности Новикова в «Трутне» и «Живописце». Дворян — Безрассуда, Трифона Панкратьевича и Григория Сидоровича — Новиков разоблачал именно за то, что они в своем помещичьем тиранстве утратили все человеческие черты.
Просветительская вера в человека, признание его внесословной ценности составляет существо новиковского философского учения. Облечено же оно в форму этической теории, выражаемой часто фразеологией, заимствованной из арсенала абстрактно-христианской религиозности. Что это так, видно из дальнейшего развития новиковской «науки о человеке». Ее подлинный политический смысл со всей силой развертывается в его учении «о человеке как цели и человеке как средстве».
Новиков пишет: «Всякая вещь в мире есть цель всех других и средство ко всем другим». Все новиковские доказательства величия человека, его места в мире как «владыки», «как части бесконечный цепи действительно существующих веществ», его «божественности» и составляют первую часть формулы — «человек как цель». Таким образом, «величие», «достоинство», «божественность» даны человеку от рождения. Но этого, учит Новиков, еще недостаточно. Свое величие человек еще должен осуществить, проявить и, главное, утвердить в своей жизни. Получив от рождения «величие», человек может легко утратить его, превратиться в «ничтожество», в «насекомое», в «нечеловека». Так оказывается, что действительное достоинство человека зависит не от бога, а от самого человека, и прежде всего от его общественно-полезной деятельности, которая одна в состоянии сделать «истинного человека». Учение об этой деятельности и составляет идейный смысл второй части новиковской формулы: «человек как средство». «Если бы люди были токмо единою целию всех вещей сего мира, а при том не были б средством оных; то были бы они подобны шмелям, которые у трудолюбивых пчел поядают мед, а сами оного не делают. Тщетная честь! бедное достоинство, которое людей ровняло б со свиниями, проядающими все время жизни своея и в сластолюбии валяющимися во грязи, и которые уже после смерти становятся средством». Во всей этой гневной тираде ясно слышен голос издателя «Трутня», сделавшего эпиграфом своего журнала строки о трудолюбивых пчелах и трутнях («они работают, а вы их труд ядите»), которые раскрывали существо социальных взаимоотношений между помещиками и крестьянами.
Итак, свое величие человек должен утвердить при своей жизни в общественной деятельности. «Истинные человеки не должны тако проводити жизнь», они обязаны «отечеству служить и быть полезными». «Какое величие! какое достоинство! какое превосходство! Всякий, в государстве ли, в земле ли какой или во граде живущий человек, почитая себя средством, долженствует своему отечеству и каждому своему сочеловеку служить и быть полезен». Таков новиковский идеал человека-гражданина, достоинство свое утверждающего служением отечеству и своим согражданам, — «истинный патриот и прямой человек». В связи с этим высказывается Новиковым наивная, но светлая просветительская мечта о торжестве истинно человеческих отношений в его дорогом отечестве, когда уничтожится сословность, исчезнет рабство, когда все люди, поняв смысл «науки о человеке», станут свое истинное величие осуществлять в деятельности на благо родины и всех сограждан. «Здесь да вообразит себе каждый из человеков, которые по достоинству человеческому живут как цари мира, себя средством почитают, окрест себя только единое устрояют благо, во всех частях себя до совершенства довести стараются и всякое благодеяние чинят не из какого другого намерения, как только из единого удовольствия творить добро». «Какое благородное упражнение, какое гармоническое велелепие, какая искренняя любовь, верность, честность и справедливость в таковых местах будут встречаться на улицах! И когда единое сие воображение вливает уже во все наши жилы сладчайшее чувствие удовольствия, то что ж бы было, если бы сие в самом деле исполнялось? если бы всякий человек по величию своего достоинства поступал?»
Вряд ли надо доказывать, что все это учение Новикова «о человеке как средстве» глубоко и органически враждебно и дворянско-сословной, и церковной, и масонской морали. Новиков ставит своей задачей воспитывать в человеке чувство достоинства, патриотизма, ненависть к унижающим его сословным привилегиям, желание осуществить свое истинное величие в общественно-полезной деятельности.
Новиковский человек, осознающий свое величие, от рождения достигает своего достоинства, своей «божественности» здесь, на земле, в общежитии, гражданской патриотической общественно-политической деятельности. Белинский, говоря о «положительном герое», «о хороших людях на Руси», указывал, что всегда «в них человеческое в прямом противоречии с тою общественною средою, в которой они живут».[1] Смысл новиковской проповеди в «высвобождении» этой «человечности». «Хороший человек на Руси, — пишет далее Белинский, — может быть иногда героем добра, в полном смысле слова». [2] Лучшей характеристики новиковского идеала человека нельзя дать. Он враждебен дворянско-масонским представлениям о человеке, и в этом его сила. В то же время он далек от радищевского учения о человеке-революционере, и в этом его слабость. Новиковский человек — это действительно «герой добра», каким был, например, сам Новиков.
Условия реакции наложили свой отпечаток на сформулированное Новиковым учение о человеке. Но действуя осторожно и робко, он все же, говоря о деятельности, совершенно определенно давал понять, что речь идет именно о деятельности общественно-политической. В этом отношении характерно такое его суждение в сочинении «Истины»: «Соболезновать о том, что истина и правосудие изгнаны из света, а не стараться возвратить их, значит то же, чтобы, поджав руки, кричать на пожар». Это, собственно, первое осуждение политического режима после разгрома пугачевского восстания. Это прямой выпад против пассивности дворянской интеллигенции, отказавшейся от общественной деятельности и бежавшей в масонство. Сам Новиков не сидел сложа руки, он звал «на пожар», страстно желая, чтоб «истина» и «правосудие» воцарились в отечестве. Но делал это как просветитель, веруя в просвещение, в печатное слово, в возможность мирным путем решить великие социальные вопросы. Это была его беда. Одновременно с ним действовал в литературе и общественной жизни Фонвизин, которого дворянский страх перед революцией загнал в страшный, безвыходный идейный тупик политической концепции просвещенного абсолютизма. Это било тоже бедой талантливейшего и смелого сатирика, убедившегося в крахе своих надежд на возможность прихода просвещенного государя. Только Радищев, первый русский революционер, разрешил идейный кризис русского просвещения, указав на ясный и единственно правильный путь — народную революцию. Поэтому только Радищев смог создать подлинно гуманную новую нравственность, в центре которой был тоже человек-деятель, только деятельность эта была особого рода — борьба, революционное обновление отечества. Поэтому положительный герой Радищева не «герой добра», а «прорицатель вольности», революционер, «мститель», «истинный сын отечества».
В обстановке общественного подъема 80-х годов развертывается с новой силой и огромная практическая работа Новикова-просветителя и новая в своем качестве деятельность Новикова-философа. Новое может быть определено одним словом: политика. Новиков теперь пристально интересовался политикой. Он стал писать сам на политические темы, стал нацеливать широкие круги своих читателей на политические проблемы. Политика прежде всего господствовала в газете «Московские ведомости». Центральные политические события эпохи — революционная война американского народа против «разбойников-англичан», утверждение республиканского режима за океаном — были в центре внимания Новикова-редактора. Сообщая подробнейшие сведения о ходе революции, о героизме народа, с оружием в руках защищавшего свои права, печатая многочисленные статьи, прославлявшие справедливость и самоотвержение в борьбе за независимость, Новиков не скрывал своего сочувствия народу, стремившемуся к вольности.
Этической теории Новикова всегда был чужд догматический характер. Будучи по природе своей практической философией, она живо учитывала меняющийся характер общественных интересов, стараясь быть нужной и полезной согражданам на различных ступенях их политического и нравственного развития. В 70-е годы на страницах «Утреннего света» Новиков развивал учение о добродетели и человеке как средстве. В 80-е годы на страницах «Московского издания» он акцентирует другой элемент этики — теорию подчинения страстей разуму. В ряде статей журнала и, прежде всего, в философском «Предисловии» Новиков останавливает свое внимание только на тех страстях, господство которых над человеком влечет за собой политические, бедственные для простого «питателя», последствия. Этими страстями оказываются: «честолюбие», «сладострастие» и «сребролюбие». Именно эти страсти, утверждает Новиков, приносят обществу бедствия, потому что им следует в каждом отдельном случае не абстрактная личность, а конкретный социальный человек — дворянин, вельможа, министр, государь. Так в учении о страстях Новиков стремится покинуть область отвлеченных моральных категорий и переходит к вопросам общественным, социальным. Поэтому и оказывается возможным ставить в журнале ряд политических вопросов, разрешать на страницах журнала проблему взаимоотношений правительства и народа. Этика становится политикой — в этом заключено то новое в философских убеждениях Новикова, что нашло свое выражение сначала в «Московском издании», а потом и во всей последующей философской, редакторской и просветительской деятельности Новикова 80-х годов.
Нет никакого сомнения, что великие события крестьянской войны, возглавленной Пугачевым, обнажившие с небывалой силой социальные противоречия русской общественной жизни, показавшие, что коренные проблемы социального бытия народа решаются в сфере политики, а но морали, способствовали и общей радикализации передовой русской литературы 80-х годов и повышению общественной активности Новикова-просветителя, Новикова-философа. Вот почему следом за «Московским изданием» появляется журнал «Прибавление к Московским ведомостям» (1783—1784 гг.), где были напечатаны замечательные работы Новикова о воспитании и о торговле, знаменовавшие новый этап в развитии социально-политических воззрений русского просветителя.
С начала 80-х годов Новиков проявляет интерес к вопросам торговли. Как книгоиздатель он выпускает год за годом ряд книг, трактующих эту проблему («Историческое описание российской коммерции», «История о аглинской торговле, мануфактурах, селениях и мореплавании оныя в древние, средние, новейшие времена до 1776 г., с достоверным показанием справедливых причин нынешней войны в Северной Америке» и т. д.). Свою газету «Московские ведомости» он наполняет многочисленными практическими сведениями о торговле: печатает вексельный курс, периодически сообщает сводку цен на продукты и товары в Москве, дает переводные статьи, описывающие торговые центры Европы, характеризующие торговлю отдельных европейских стран, и т. д. В специальном обращении, напечатанном в «Московских ведомостях», Новиков уведомлял, что в новом журнале «Прибавление к Московским ведомостям» читатели получат много нужных и полезных для себя сведений. В частности: «Купечество российское, — писал он, — отменную от сих «Прибавлений» получить может пользу; ибо оно от сего чтения приобретает достаточное сведение о всех продуктах и товарах, в каких местах можно получить их в большем количестве и с большими выгодами перед другими городами».
В журнале «Прибавление к Московским ведомостям» Новиков напечатает несколько теоретических статей по вопросам торговли, принадлежащих видным экономическим и политическим писателям века. С особым вниманием отнесся Новиков к Рейналю и его замечательному капитальному сочинению «Философская и политическая история обеих Индий». Но возглавляет многочисленные переводные статьи о торговле оригинальное сочинение, принадлежащее самому Новикову, под названием «О торговле вообще». Первый и естественный вопрос, возникающий при чтении этого журнала и данной статьи, — почему проблема торговли привлекла такое внимание Новикова?
«Крепостное общество, — пишет Ленин, — всегда было более сложным, чем общество рабовладельческое. В нем был большой элемент развития торговли, промышленности, что вело еще в то время к капитализму». [1] Развитие буржуазных отношений в XVIII веке, особенно в конце его, приняло интенсивные формы. Говоря о создании национальных связей в феодальной России, о ликвидации былой раздробленности между отдельными землями и княжествами, Ленин писал: «Только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было не родовыми связями... и даже не их продолжением и обобщением; оно вызывалось усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было ничем иным как созданием связей буржуазных». [2]
Таким образом, «...в крепостном обществе, по мере развития торговли, возникновения всемирного рынка, по мере развития денежного обращения, возникал новый класс — класс капиталистов». [1]
Расцвет и развитие торговли — показатель успехов роста новых, враждебных феодализму, буржуазных отношений. XVIII век — век бурного наступления капитализма, век нанесения сокрушительных ударов феодализму. Американская революция утверждала первую в XVIII веке буржуазную республику. Французская буржуазия идеологически возглавила движение широких народных масс против феодально-абсолютистского режима Людовика XVI. Русские крепостные во главе с Пугачевым полтора года сражались против крепостничества, рабства, за вольность и землю. В эту эпоху широкого антифеодального движения ясны были преимущества и прогрессивность нового, буржуазного строя. Торговля была внешним показателем не только успехов нового класса, но и нового строя в целом, вызревающего внутри старой формации. Вот почему вопросы торговли были в центре внимания передовой мысли тех лет. Вот почему по вопросам торговли французские просветители, ученые и политические деятели выступали с теоретическими работами — книгами, трактатами, статьями. Вот почему антикрепостническая борьба Новикова, развернутая им в эпоху «Трутня» и «Живописца», привела его в 80-е годы к постановке вопросов о политических, экономических и социальных преимуществах нового, антифеодального общественного строя. Именно этим и вызвана замечательная его работа «О торговле вообще».
Сочинение это, огромное по своему содержанию — философскому, экономическому, историческому, — заслуживает специального исследования, тем более что оно ни разу не подвергалось изучению. В данной статье я могу коснуться лишь некоторых его моментов, некоторых проблем.
Прежде всего необходимо указать на то, что понимает Новиков под темой о торговле вообще. Касаясь подробно вопросов собственно торговли, давая очерк развития мировой коммерции, показывая, как до появления торговли в родовом строе существовал обмен, который не может быть назван торговлей, ибо торговля начинается тогда, когда «меняющий» стремится к «выгоде», к получению «прибытка», Новиков в то же время не ограничивается этой сферой обращения товаров и подробно говорит о совокупности экономических и политических отношений в новом, в конечном счете буржуазно-демократическом обществе.
Основной пафос нового сочинения — в установлении главных черт этого антифеодального государства. Первый вопрос, подвергнутый тщательной разработке Новиковым, — о новом принципе разделения людей на сословия. В обществе, о котором говорит он, где народ «благоденствует», а государство «процветает», нет
Основным условием развития общественного благоденствия, расцвета промышленности, искусств и торговли является
В «Трутне» и «Живописце» Новиков осуждал рабство с моральных позиций. Теперь Новиков доказывает: потрясающая бедность и нищета крестьян — следствие крепостного права, ибо в рабском государстве бесчисленны «угнетательные подати» и «способы вымучивания денег у подданных». Рабство — причина «нерачительности» крестьянина. Рабство — экономически невыгодно, от него страдает не только земледелец, но и все государство, ибо «труд земледельца служит основанием благосостояния всех других гражданских классов». Отсюда вывод — только свободный труд создает условия для процветания земледелия, государства и всех сограждан. «Единая и достаточная пружина земледелия есть известный расход и соразмерно прибыльная цена жатвы земледельца. Без сея пружины работает он для собственной только своея необходимости, и государство лишается множества натуральных произведений».
Идеальное государство будущего, по Новикову, это государство свободных тружеников, где осуществлен принцип обязательного труда всех граждан. «Нужное упражнение граждан в государстве единое есть средство к умножению народа». «От сего единого зависит цветущее состояние всякого особенного гражданина». «Понятие, соединяемое нами со словом упражнение, заключает такое состояние граждан, в котором всякий из них от надлежащей своей работы удобно и выгодно нужное получает пропитание». Новые «гражданские классы» этого общества — земледельцы, ремесленники, работники, фабриканты и купцы. Все люди в обществе «пропитание» доставляют себе своей работой. Лучшая форма государственного правления — республика. Именно в республике расцветает торговля, приносящая выгоду и государству и частным гражданам. «Всеобщий опыт доказывает, — пишет Новиков, — что деспотические государства всех менее, а республики всех более кредита имеют: сие происходит по большей части от недостатка торговли в деспотических государствах и от удобности оной в республиках».
Вольность и республиканский строй народ завоевывает в борьбе с тиранами «Всеобщий опыт» истории и тут надежное доказательство для Новикова. Голландия «необходимостию принуждена была свергнуть с себя тиранское иго». Англия «для подкрепления толикой чрезмерности искусственного могущества» обременила «чрезмерными налогами» Северную Америку, что привело к ослаблению «еще более ее многолюдна» и «унижало прилежание и земледелие». Вследствие этого «Северная Америка взбунтовалась: налоги сии слишком были отяготительны для ее и несправедливы».
В государстве свободных тружеников будет достигнут не только материальный достаток, но и расцветут промышленность, науки, просвещение, укрепится и разовьется подлинная мощь государства. Новиков с восторгом говорит о творческом, созидательном характере свободного человека-труженика. «Действенность и трудолюбие, владычествующие преимущественно между рукодельцами, производят всегда некоторый степень просвещения, познаний и благонравия... Рачительность возбудит в целой нации дух и ум». В свободном государстве только «тот гражданин не получает успеха, который не старается рачительно пользоваться своими способностями». Зато именно в этом государстве «бывает всеобщее соревнование, при котором самый прилежнейший, остроумнейший, бережливейший гражданин в каждом состоянии получает награду».
В то же время с прежней просветительской страстью писателя-сатирика Новиков говорит о дворянах, этих общественных паразитах: «Не те члены государства, которые, отягощая трудящихся, сами не споспешествуют нисколько общему благосостоянию, не они составляют внешнее могущество и внутреннее благополучие государства: таких граждан надлежит почитать мертвыми в политическом смысле, бесполезными, отяготительными для государства, могущими истребить прочие его силы, получаемые им от полезных своих членов».
Кодекс просветительской морали, развернутый Новиковым на страницах «Утреннего света», его учение о гражданских обязанностях человека, осуществляющего себя как личность только в общеполезной деятельности и труде, находят свое дальнейшее развитие на страницах «Прибавлений». Будущие свободные труженики в своей практической деятельности осуществляют кодекс новиковской морали. «В государстве должны быть такие граждане, которые имели бы случай и способы силами своими и способностями содействовать общему благу; они должны быть нескудны, дабы приобретать себе пропитание и потребности самоудобнейшим и выгоднейшим образом; они должны иметь силы для продолжения, распространения и усовершения своего приобретения и для приведения себя чрез то в состояние удовлетворять потребностям государства, удобно платить свои подати и, наконец, поддерживать взаимно благосостояние друг друга».
Таково общество будущего, общество без крепостного права. Как просветитель Новиков страстно изыскивал средства, которые содействовали бы осуществлению проповедуемых им принципов. Главное из них — доказательство своим соотечественникам преимуществ нового общественного строя перед старым — феодально-крепостническим и самодержавным. Как некогда Русский философ Яков Козельский в своем сочинении «Философические предложения» стремился доказать право и необходимость простых людей, частных граждан заниматься политикой, так и Новиков «открывает философским оком пружины, поддерживающие и скрепляющие сию великую громаду политического благосостояния», стремясь научить своих читателей «рассмотреть то, каким образом они действуют». С целью научения каждого гражданина размышлять «о своих важнейших интересах» Новиков и печатает это свое сочинение. Каждый должен быть политиком — вот какой тезис выдвигает Новиков-просветитель. А «око политика ищет везде причин и действий, связь между собою имеющих, и преследует их даже до самого простейшего их вида; таким образом, научен будучи правилами и опытом, может он судить о влиянии, какое должно произвести каждое обстоятельство в определенном случае».
Прямо обращаясь к своим читателям, которым всегда стремился «сделать пользу и угождение», Новиков заставляет их оглядеться вокруг себя, задуматься над своим положением бесправных подданных русского самодержца, сознательно представить себе общественные выгоды нового политического и экономического строя и подчинить свою жизнь высокой цели достижения идеала народного счастья. «Когда видим мы скудость граждан и слабость и повреждение государств, последующие вообще от недостатка упражнения и путей к пропитанию; когда рассуждаем мы о печальном жребии бедных, которые, не могши найти работы, становятся тягостию государству либо частным его гражданам и которых праздная и худая жизнь, равную склонность к праздности и пороку вливает в потомство их, столько же сожаления достойное; когда, наконец, рассуждаем мы о гражданине, который с пролитием пота и со всею охотою к работе не может приобрести себе более, нежели сколько необходимо ему на содержание себя и домашних: своих: то должны мы высоко ценить выгоды, доставляемые торговлею чрез открытие новых и удобных ветвей пропитания, и почитать счастливым то государство, которого граждане, одушевляемы будучи всеобщею действенностию, находят в работе своей обильные пропитания источники. Здесь всякому гражданину предлежат способы возвыситься прилежностию и предприимчивостию; здесь процветает многонародие, здесь богатство разделяется по всем частным членам государства, и менее чувствуемо здесь то вредное неравновесие в имуществе граждан, навлекающее на бедных все публичные тягости, которых, однако, не могут они сносить не разорись совсем, и увольняющее богатых от принятия в том участия, ибо имеют они способы отвращать от себя все тягости. Государство, которого подданные довольным заняты упражнением, может надежно собирать подати, да еще и увеличивать оные, пока оставляет оно подданным способы к надлежащему приобретению».
Несомненно, Новиков идеализирует это будущее антифеодальное буржуазное государство. Он не видел и не мог увидеть, как свободный земледелец, работник и ремесленник попадал в новую кабалу к капиталисту, фабриканту и купцу-скупщику, как свобода человека оказывалась на деле лишь свободой собственников. Но мы знаем, что эти иллюзии и заблуждения у борцов против феодализма и крепостничества возникали закономерно и объяснялись эпохой, в которую жили эти деятели. Сила же нового сочинения Новикова — в его открытой политической направленности против феодализма, против русского крепостническо-самодержавного строя. До радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву», этой революционной энциклопедии русской общественной мысли, данное новиковское сочинение, пожалуй, является самым крупным достижением политической мысли русского просвещения. Роль и значение этой работы Новикова определяются еще тем фактом, что она получила небывалое распространение, ибо была напечатана в «Прибавлениях к Московским ведомостям», тираж которых достигал четырех тысяч экземпляров. Тысячи русских людей из разных кругов общества — дворян, разночинцев, купцов — читали «Прибавление», знакомились с его философскими и политическими статьями, «приобучаясь размышлять о своих важнейших интересах».
Журнал Новикова «Прибавление» попал и в руки Екатерины II. Именно за статью, напечатанную в нем, русская самодержица и начала полицейские преследования Новикова. Читая этот журнал, Екатерина понимала, какой политической силой стал просветительский центр, созданный Новиковым в Москве. Вот почему она, по словам своего секретаря Храповицкого, считала Новикова «умным и опасным человеком». Вот почему его писательская, философская, издательско-просветительская деятельность расшатывала устои самодержавно-крепостнического государства. Вот почему именно с выхода «Прибавлений» начались преследования Новикова, ограничение его писательской и издательской деятельности, преследования, закончившиеся разгромом всего просветительского дела и в 1792 году — арестом мужественного просветителя.
Но разъяренная Екатерина не только заточила ненавистного ей человека в крепость, она сочла нужным отнять у самоотверженного писателя его честное имя. Специальным манифестом он был «опубликован» обманщиком, невеждой и шарлатаном. Выпущенный из крепости после смерти Екатерины, в 1796 году, он вынужден был удалиться в деревню, где жил изолированный от общества, больной, разоренный, обремененный долгами. В 1818 году, в возрасте 74 лет, Новиков умер. Однако выпущенные Новиковым книги, его сочинения, его огромный просветительский опыт уничтожить было нельзя. Уже в первое десятилетие нового века на этот опыт опирались не только его многочисленные ученики и последователи, — молодые деятели русской культуры, — но и декабристы.
Деятели первого этапа русского освободительного движения — декабристы·— отчетливо понимали, откуда началось «вольномыслие» в России Декабрист Николай Тургенев писал: «Во главе движения, поднятого масонскими обществами, находился Новиков, человек очень замечательный и тем больше достойный почета и уважения со стороны друзей человечества, что он был мало оценен в стране, которую прославили его крупные и полезные произведения. Те из его современников, которые его хорошо знали, которые могли видеть непосредственные результаты его стараний, его деятельности, часто скорбели о безразличии русской публики, которая позволила этому апостолу добра стареть и умирать в уголке обширной империи, забытому, бедному, одному, подавленному тяжестью несчастий; они всегда краснели от стыда за неблагодарность русской литературы, которая не нашла ни слова утешения человеку, которому на стольким обязана!» [1]
Декабристы и Пушкин первыми признали огромные заслуги Новикова перед русской литературой, общественной мыслью и культурой. Они потребовали снятия с него печати гнусного царского «опубликования», призвали к внимательному изучению его наследия. В дальнейшем революционные демократы — Белинский, Герцен, Огарев и Добролюбов — неоднократно напоминали передовому русскому обществу о плодотворной деятельности одного из первых русских просветителей. Их проникнутые чувством благодарности и любви выступления в защиту Новикова противостояли потоку лжи и клеветы, исходившему со страниц многочисленных сочинений буржуазных и либеральных ученых.
В 1868 году Герцен написал для «Колокола» специальную статью о Новикове и Радищеве: «Наши святые, наши пророки, паши первые сеятели, первые борцы, погибшие в неравной борьбе, начинают подымать головы из глубины своих могил, где они лежали под печатями императорской полиции».
Вещие слова сбылись: «наши пророки, наши первые сеятели» из далекого прошлого пришли в наше сегодня, их имена живы и дороги советскому народу, строящему коммунизм. Мы бережно храним наследство и с благодарностью чтим память первых борцов, погибших в неравной борьбе с реакционным царизмом.
В наши дни, когда революционеры всех стран с надеждой смотрят на Советский Союз как на очаг освободительной борьбы трудящихся всего мира, мы полны чувства национальной гордости от сознания, что история России знает множество славных деятелей освободительного движения, замечательных просветителей, писателей и философов, поднимавших свой честный мужественный голос в защиту угнетенного народа, отдававших все свои силы борьбе за свободу человека, за светлое будущее своей горячо любимой родины. «Руководители революционных рабочих всех стран с жадностью изучают поучительнейшую историю-рабочего класса России, его прошлое, прошлое России, зная, что кроме России реакционной существовала ещё Россия революционная, Россия Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых. Всё это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса».[2]
ОТ РЕДАКТОРА
Все собранные в настоящем томе сочинения H. И. Новикова воспроизводятся или по текстам журналов, в которых они были впервые напечатаны («Трутень», «Пустомеля», «Санктпетербургские ученые ведомости», «Утренний свет», «Московское издание», «Прибавления к Московским ведомостям»), или по текстам первых изданий новиковских книг: «Опыт исторического словаря о российских писателях», «Древняя российская вивлиофика» и др. Исключение сделано для «Живописца», который воспроизводится по так называемому третьему изданию 1775 года (обоснование этого см. в комментариях). Отсутствие рукописей художественных, критических и историко-философских произведений Новикова не позволило восстановить места, явно пострадавшие от цензуры («Английская прогулка» и «Отрывок путешествия в***» в «Живописце», глава «О свободе», оказавшаяся выпущенной в сочинении «О торговле вообще»).
При редактировании текста были устранены опечатки, довольно многочисленные в журнальных публикациях. Кроме того, редактор счел себя обязанным привести сочинения Новикова в соответствие с современной орфографией и пунктуацией, за исключением тех случаев, когда необходимо было сохранить особенности произношения и смысловые отклонения литературного языка XVIII века.
Все условные написания, восходящие к устаревшим нормам правописания и не отражающиеся на произношении слов, были заменены редактором современными. Поэтому в данном издании печатается вместо «разъежжал» — разъезжал, вместо «щастье» — счастье, вместо «естьли» — если, вместо «етот» — этот и т. д.
В случаях, когда у Новикова обнаруживалось колебание в правописании некоторых слов, редактор выбирал форму, совпадающую с современной нормой (например, «истинна» и «истина», «еклога» и «эклога»). Но у Новикова оказалось немало форм, отразивших еще не установившуюся грамматическую норму, отчего одно и то же слово писалось различно, например «англичане» и «агличане», «английский», «англинский» и «аглицкий», «перукмахер» и «парикмахер». В таких случаях редактор сохранял новиковское правописание. В то же время в случаях, когда слова претерпевали изменения в морфологическом строе, редактор не изменял их и сохранял, например слова «обработывать» или «в постеле», так как в именительном падеже было не современное «постель», а «постеля».
В целях облегчения восприятия текста в художественных произведениях прямая речь, печатавшаяся в авторских изданиях в строку, выделена и дается с абзаца.
В «Опыте исторического словаря» редактором устранены опечатки в датах, а также ошибки и неточности в написании отдельных фамилий. Эти поправки оговорены в подстрочных примечаниях. Настоящий тип издания не позволял научно-критически воспроизвести текст «Словаря», нуждающегося к тому же в обширном комментарии. Редактор попытался лишь помимо исправления некоторых ошибок дать читателю необходимые сведения о годе рождения и смерти писателей, заключенные им в квадратные скобки. Отсутствие дат или воспроизведение только одной даты объясняется тем, что редактор не обнаружил в известных и доступных ему источниках нужных сведений. Вопрос после даты или вторая цифра означают отсутствие точных сведений или указывают лишь приблизительно век или десятилетие, когда жил тот или иной писатель.
В случаях, когда внутри новиковского текста указывалась дата рождения или смерти писателя, не совпадающая с правильной датой, стоящей в квадратных скобках, редактор не исправлял ошибок.
В установлении дат малоизвестных писателей, сведения о которых нигде не собраны и не систематизированы, принимал участие проф. П. H Берков.
Многим статьям Новикова, собранным в разделах «Критика» и «История и философия», заглавия даны редактором, и потому они заключены в квадратные скобки.
ПРОЗА
ТРУТЕНЬ {*}
Они работают, а вы их труд ядите.
Г.
Господа читатели!
Сколько вы ни думайте, однакож, верно, не отгадаете намерения, с которым выдаю сей журнал, ежели я сам о том вам не скажу. Впрочем, это и не тайна. Господа читатели, вы люди скромные, так я без всякого опасения на вас в том положиться могу. Послушайте ж, дело пойдет о моей слабости: я знаю, что леность считается не из последних пороков; знаю, что она непримиримый враг трудолюбия; ведаю, что она человека делает неспособным к пользе общественной и своей участной; что человек, обладаемый сим пороком, недостоин соболезнования; но со всем тем никак не могу ее преодолеть. Порок сей так мною овладел, что ни за какие не могу приняться дела и для того очень много у себя теряю. В праздничные дни к большим боярам ездить на поклон почитается за необходимость: ибо те, которые сие исполняют, находят свое счастие гораздо скорее; но меня к тому леность не допускает. Чтение книг почитаю весьма полезным; но лень не допускает сие исполнять. Просвещать разум науками и познаниями нужно; но лень препятствует: словом, я сделался вечным невольником презрения достойной лености и могу во оной равняться с наиленивейшими гишпанцами. Часто по целой неделе просиживаю дома. Для того только, что лень одеться. Ни с кем не имею переписки затем, что лень не допускает. От лености никакой еще и службы по сие время не избрал: ибо всякая служба не сходна с моею склонностию. Военная кажется мне очень беспокойною и угнетающею человечество: она нужна, и без нее никак не можно обойтися; она почтенна; но она не по моим склонностям. Приказная хлопотлива, надобно помнить наизусть все законы и указы, а без того попадешь в беду за неправое решение. Надлежит знать все пронырствы, в делах употребляемые, чтобы не быть кем обмануту, и иметь смотрение за такими людьми, которые чаще и тверже всего говорят: «Дай за работу»; а это очень трудно. И хотя она и по сие время еще гораздо наживна, но, однакож, она не по моим склонностям. Придворная всех покойнее и была бы легче всех, ежели бы не надлежало знать наизусть науку притворства гораздо в вышнем степене, нежели сколько должно знать ее актеру: тот притворно входит в разные страсти временно; а сей беспрестанно то же делает; а того-то я и не могу терпеть. Придворный человек всем льстит, говорит не то, что думает, кажется всем ласков и снисходителен, хотя и чрезвычайно надут гордостию. Всех обнадеживает, и тогда же позабывает; всем обещает, и никому не держит слова; не имеет истинных друзей, но имеет льстецов; а сам также льстит и угождает случайным людям. Кажется охотником до того, от чего имеет отвращение. Хвалит с улыбкою тогда, когда внутренно терзается завистию. В случае нужды никого не щадит, жертвует всем для снискания своего счастия; а иногда, полно, не забывает ли и человечество! Ничего не делает, а показывает, будто отягощен делами: словом, говорит и делает почти всегда противу своего желания; а часто и противу здравого рассудка. Сия служба блистательна, но очень скользка и скоро тускнеет; короче сказать, и она не по моим склонностям. Рассуждая таким образом, по сие время не сделал еще правильного заключения о том, что подлинно ли таковы сии службы или леность, препятствуя мне в которую-нибудь из них вступить, заставляет о них неправильно думать: но утвердился только в том, чтобы ни в одну из них не вступать. К чему ж потребен я в обществе?
Г. издатель!
Я не знаю, отчего во многих вкралося предрассуждение, что русские ничего так хорошо делать не могут, как иностранные. Я видал, как многие, в прочем разумные, люди, рассматривая разные вещи, русскими мастерами деланные, хулили их для того только, что они не иностранными деланы мастерами. А незнающие и иностранные вещи, когда скажут им нарочно, что они русские, без всякого знания, по одному только предрассуждению, или еще и по наслышке хулят. Намедни сие случилося, и я вам это сообщаю для напечатания; пусть увидят все, до какой глупости иногда пристрастие нас доводит. Одному моему приятелю надобно было шить платье; мы ему советовали, чтобы он на то платье взял сукна Ямбургской фабрики, уверяя его, что те сукна в доброте и в цветах ничем аглинским сукнам не уступают, не говоря, что они аглинских ценою дешевле: но он и слушать того не хотел, чтобы русские сукна были добротою равны аглинским. Он был тогда не очень здоров и для того просил меня, чтобы съездил я на гостиный двор и взял ему образцы аглинских сукон. Я поехал, и как мне сие предрассуждение всегда казалося смешным, то захотелось мне уверить моего приятеля в его несправедливости. Я взял образцов аглинских сукон и ямбургских и, положа в одну бумажку, показал моему приятелю, сказав, что это аглинские сукна; он выбрал ямбургские и, любуюся их добротою, шутил надо мною, говоря, что он ямбургские сукна тогда покупать будет, когда они таковы же будут добротою, как аглинские. Послали за весьма искусным портным, показали ему образцы. Я ему потихоньку сказал, что тут одни аглинские, а другие ямбургские, чтобы он выбрал из них аглинские. Портной, рассматривая белое и палевое ямбургское сукно, сказал, что они аглинские. Я внутренно радовался их ошибке, и после, взяв ямбургское сукно, отдали портному. Портной через два дни принес платье; приятель мой оное надел и был весьма доволен. Наконец я ему объявил его ошибку; портной сказал, что сии сукна между собою добротою так близки, что и различить почти невозможно, а приятель мой тому верить не хотел. Я отдал ему излишние деньги: ибо ямбургские продаются по 3 руб. по 75 копеек, а аглинские той же доброты по 5 рублей. Приятель мой наконец согласился поверить, но после сказал: «Ямбургские сукна хотя и хороши, однакож столько не проносятся».
Г. издатель! сколько нашей братьи, которые по наслышке о вещах судят. Желательно бы было, чтобы сие предрассуждение искоренилося и чтобы наши русские художники и ремесленники были одобрены и равнялися во всем с иностранными, чему примеров мы уже видели довольно.
Слуга ваш **.
Г. издатель!
За что вы на нас прогневались, что целые четыре недели не видали мы ни одного листа. Если вы на кого осердились, так чем же виноваты мы прочие? и за что нас беспричинно лишать удовольствия читать ваши листы. Пожалуйте прервите свое молчание и начните попрежнему свой журнал издавать, вы многим сделаете удовольствие, а особливо мне.
Г. издателя
покорный слуга
Г. Беспристрастный читатель, признаюсь, что я пред вами неправ и слова своего, чтобы всякую неделю издавать листы, не сдержал: но я не совсем в том виноват. Я бы охотно сообщил вам причины, меня к тому принудившие, но для избежания хлопот я о том умалчиваю; во удовольствие ваше листы попрежнему издаются: впрочем, для меня весьма лестно слышать, что беспристрастному читателю мое издание угодно и приносит удовольствие.
Г. Трутень! пожалуй скажи, с каким намерением издаешь ты свой журнал?
С тем, чтобы принести пользу и увеселение моим согражданам.
Очень хорошо, намерение препохвальное. Но ты какой от того ожидаешь пользы?
Польза будет велика, если только я заслужу внимание и похвалу разумных и беспристрастных читателей и благоволение знатных господ и покровительство.
Первое отчасти исполняется; что ж надлежит до последнего, то не думаю, чтобы ты имел в том успех. Ведаешь ли, полно, ты, друг мой, кто и чем заслуживают благоволение знатных господ и покровительство?
Конечно, ведаю: те, кои говорят им правду, показывают их слабости и нечаянные проступки и от оных их остерегают. Наконец, все те, которые приносят пользу отечеству, всегда заслуживают их покровительство и защищение.
Худо же ты их знаешь. Напротив твоего мнения, покровительство некоторых господ заслуживают только те, кои им угождают каким бы то ни было средством, позволенным или непозволенным. Защищение те, которые льстят их слабостям; выхваляют бесстыдно во глаза тех, коих внутренно почитают скотами; те, кои прославляют их добродетели, милосердие, кротость или кто к чему пристрастен; удивляются стройности их тела, хвалят телодвижения: и словом, те, кои других бесстыднее, а говорящие им истину и показывающие их слабости всегда бывают ненавидимы и обыкновенно слывут невежами, грубиянами и злонравными людьми. Теперь рассуждай, что тебе надобно писать, когда хочешь заслужить их покровительство.
Так, по твоему мнению, в знатных господах нет ни единого добродетельного человека.
Есть, только мало таких, которые помнят истину, любят добродетель и не позабывают, что они такие же человеки, как и те, кои их беднее, и что они в знатные возводятся достоинства для того только, чтобы больше могли делать благодеяний человечеству, помогать бедным и защищать утесняемых; а таких и очень мало, кои могут остерегаться ядотворного языка льстецов.
Да ведь и знатные господа такие же, как и мы, человеки и, следовательно, тем же подвержены слабостям. Так как же ты хочешь, чтобы они не делали ни малейших погрешностей; дорога, по коей они идут, гораздо скольщае нашей, и, следовательно, чаще и претыкаются. По твоему мнению, знатный господин должен быть больше человека.
Нет: я хочу, чтобы он был только человек, но человек, поелику отличен от прочих знатностию своего сана, потолику бы отличался и добродетелию; чтобы, восходя на степень знатности, не позабывал, что те бедные, от коих он отличен, осталися еще такими ж бедными и что они требуют его помощи, так же как и он сам требовал, в подобном находясь состоянии; чтобы не затворял своего слуха от просьбы бедных и тем не скучал, что он может делать добро, чтобы старался о благосостоянии государства больше, нежели о самом себе, и чтобы не откладывал того до завтра, что нынче может сделать, ради того, что нужда времени не терпит.
Очень хорошо: ты хочешь, чтобы они пеклися о благосостоянии других, лишаяся своего; чтобы, других покоя, сами беспокоилися; короче сказать, памятуя других, себя позабывали: на таком основании кто пожелал бы знатного достоинства? сие бы преимущество лишало выгод жить для себя, и какая бы польза тогда была в знатном чине?
Та, что они утешаться могут тем, что они возведены на такой степень, что могут делать другим добро, чем малочиновные и бедные люди утешаться не могут. Немалая ли это отличность, что он признан добродетельнейшим многих подобных ему человеков и могущим делать добро. Вот что прямо добродетельного человека утешать может.
Поделиться книгой: