Пробуждение

– Пойду-ка я, пожалуй, вдоль этого забора. Вы спросите у меня, почему ты Кристиан так решил? а я отвечу – неизвестно сколько земли было у этого фермера, может ему тут пол леса принадлежало, а по соседству еще такой же фермер живет, у которого банк не такой свирепый был или дети поумнее.

Через каждые пять или семь метров можно было увидеть уходящие в лесную чащу столбы, вдоль которых я продолжил свой путь. Шел и гадал, каких животных разводил бывший хозяин этих мест.

– Я бы, мой фюрер, непременно занялся бы лошадьми. Благородные, прекрасные и умные животные. К тому же, можно их на скачки выставлять, а там всегда бешенные деньги водятся. Интересно, а есть в Советах скачки, а если выиграть и стать миллионером, можно потом коммунистом оставаться?

Разрывая сплетенную высокую траву перед собой шаркающими ногами, я обнаружил голову коровы. Не череп или какие-то вросшие в землю останки, а свежую, даже мухи еще не успели найти это сокровище. Голова лежала в траве и привлекала запахом крови хищных животных со всей округи.

– Вот, мой фюрер, и выяснили мы, чем тут местный землевладелец занимался.

Свежую, еще истекающей кровью, голову, явно не отрубили, а отгрызли! Шея ее была вся изодрана от усилий открутить, оторвать голову от туловища. Я присел, рассмотрел ее и понял, что листва скрывала от меня тушу этой коровы, которую с этой точки уже можно было увидеть. Но привлекала меня теперь не она, а тот, кто склонился над ней и, кажется, погрузился по пояс в ее брюхо, как будто отыскивая там что-то важное. Раздавался хруст, чавканье и тонкие постанывания от явного удовольствия, которое получал обладатель этой туши. Я замер, сил убегать у меня уже не было. Вообще-то, даже будучи в самой лучшей форме, вряд ли человек способен убежать от медведя, или кто там сейчас заканчивает свой завтрак? Немного успокоившись, я увидел торчавшие из туши коровы человеческие ноги, которые то тряслись, то упирались, помогая добраться до нужного куска. Мне бы уже нужно привыкнуть чудесам, которые предлагает мне мой мозг. Но сердце забилось в неистовом темпе, голова закружилась и захотелось рухнуть в забытье.

– Как думаете дорогой фюрер? Если спугнуть, превратится наш новый знакомый в птицу, или тут другое животное ждать нужно, – в очередной раз я обратился к своему влиятельному приятелю в тяжелую минуту своей жизни.

Странно, но разговор с высшим руководством немецкого командования вновь успокоил меня. Довольно долго вообще ничего не происходило, точнее сказать первоначальная картина не менялась. Зверь или кто-то еще продолжал разбираться со своей жертвой и не я, не природа не собирались ему мешать. Раскинувшиеся над ним высокие стройные березы одобрительно покачивались из стороны в сторону, наблюдали за функционированием пищевой цепи на практике. Я решил попятится назад и облокотился на древесный столб от забора, который тут же рухнул под моим слабым напором. Странный человек поднял голову. Да, все-таки это был человек. Им оказался довольно тощий старик, с длинной седой бородой и взлохмаченными волосами. Он вымазался в крови и пережевывал мясо быстрыми и частыми движениями челюстью. Затем проглотил кусок и вальяжно зевнул, разминая нижнюю челюсть. Даже из далека мне было видно, что рот его, как у хищной рыбы был забит множеством острых зубов. Но никакой реакции от него не последовало, он продолжил есть. Похоже, он не слишком восприимчив к опасности во время приема пищи или вообще никого в этом лесу не боится.

– Ну что дорогой фюрер, пожалуй, не будем отвлекать местное население от завтрака.

Я уселся поудобнее и уже начал дремать, гладя на умиротворяющую картину из жизни живой природы. Мой сон отогнал звук выстрела, прозвучавший настолько близко, что у меня заложило уши. Старик поднял голову от своей коровы и бросился бежать, используя все четыре конечности.

Я привстал, попятился назад и понял почему выстрел был таким оглушительным. В пяти метрах от меня стоял мальчик с ружьем и целился в меня. Последнее, что я услышал – это второй выстрел.

***

Ранение не было для меня смертельным, я очнулся в бревенчатом доме, похоже, что это место служило госпиталем. Пахло лекарствами и уже непривычной чистотой, неожиданно, но оказывается и у нее есть запах. Больницы на войне особое, почти религиозное место. Кто-то находит здесь тихий приют и возможность насладиться заботливыми голосами медсестер или подивиться непонятными почти ветхозаветными терминами, которыми так обильно снабжена речь врача, когда они встречаются со своей паствой из пациентов. Другие находят здесь жалостливых медсестричек, которые готовы пригреть молодого солдатика в своих жарких объятьях или врачей, которые не против продать спирт. Больница – место мистическое, здесь каждый находит свое успокоение по нраву.

Ко мне подошла медсестра и что-то спросила на непонятном мне языке. Сделала укол, после которого я уснул, за что был ей безмерно благодарен. Несколько дней подряд ко мне относились как к дорогому гостю. Еды почти не давали, но у меня была чистая постель и я постоянно спал. Сны были красочными и утомительными, мозг усиленно пытался переработать мою долгую лесную прогулку. Судорожно отыскивал полочки, где могли бы поместиться новые воспоминания. Выстраивал логические цепочки пережитых ужасов с моими прежними днями. В общем, наводил порядок – занимался своими прямыми обязанностями. Пока мозг разбирался с мрачным опытом моей лесной жизни, он проявил заботу и развлекал меня приятными картинами прошлого.

Отсыпаясь в теплой постели, я отчетливо слышал треск кинопроектора, видел огромный черно-белый экран, слышал музыку фортепьяно в фойе перед началом сеанса и ощущал во рту приятные покалывания от шампанского. Заново с трепетом прикасался к ее спине. Она положила голову мне на плечо, пышные черные полосы защекотали шею. Фильм меня больше не интересовал. Я внимательно рассматривал ее носик, поглаживал руки и добрался до коленей. Она притворилась, что не заметила. Мне стало обидно, что она не прижалась в ответ.

По дороге из кинотеатра мы постоянно останавливались и целовались. Беспрестанно признавались друг другу в любви, говорили комплименты: сплошные наивные глупости о волосах, глазах, губах. Не сговариваясь мы шли до моего дома. Я снимал квартиру в центре города. Ее окна выходили на крохотные площадь с фонтаном, она больше напоминала внутренний двор, чем площадь, но туристы любили это место. Вокруг фонтана художники выставляли свои картины на продажу. Летом они не тратили время на ночные сборы своих работ, каждый из них поочерёдно оставался присматривать за расставленными на брусчатке полотнами.

Похоже, ночной сторож слишком надеялся на честность горожан и туристов. Он надвинул на лицо шляпу и крепок спал в своём раздвижном походном кресле. Мы прошлись вдоль рядов с картинами, споря какие из них лучше. Ей понравились синие пышные цветы в огромной белой вазе, а мне натюрморт с виноградными гроздями. Немного покрутив головой по сторонам, я прихватил синие цветы вместе с вазой, и мы нырнули в мой подъезд. Моментально вбежали на второй этаж и провались в пасть моей маленькой квартиры. Я протянул ей картину.

– Я-то уже думала, что мне придется возвращаться с этого свидания без цветов.

– Я бы принес их раньше, но забыл спросить какие твои любимые.

Она потянула за бретельки и белое платье упало на старинный паркет. Я отошел на шаг назад, пристально посмотрел на нее, чтобы запомнить каждую мелочь. Оставить себе это воспоминание на всю оставшуюся жизнь. Она улыбалась, ей я явно нравилось стоять передо мной почти обнаженной. Я подошёл и прижал ее к себе. Она податливо отвечала мне взаимностью.

Она оттопырила попу, для того чтобы мой рука удобней двигалась между ног. Начала покусывать мою шею. Палец пробрался меду двух набухших складок и начал нащупывать маленький бугорок. Левой рукой я играл с ее набухшим сосочком, похожим на вишневую косточку. Она застонала, я стянул с нее трусики, и мы рухнули на кровать. Провел языком по животу, который непроизвольно подёргивался от моих прикосновений. Пальцами раздвинул укрытие, где прятался клитор, и провел по нему языком. Все тело ее вздрогнуло и замерло в ожидании следующего прикосновения, я впился в него ртом. Стоны превратились в крики. Она положила руку мне на голову. Она достигла высшей точки, и мне уже не нужно ей мешать получать свою долю наслаждения. Тело ее успокоилось и замерло, но все еще подрагивало от каждого моего прикосновения к ней.

Она очнулась через пару минут. Скользнула вниз и впилась в мой член губами. Я обхватил ее голову руками, пропустив между пальцев густые волосы. Слегка помогал ей, покачиваясь в такт с ее головой. Член у нее во рту начал пульсировать, я немного усилил темп, и как расточительный сеятель, отправил все свое семя в оду лунку. Она посмотрела на меня с низу, сглотнула, высунула розовый язык и широко улыбнулась.

****

Мне сложно сказать сколько дней или часов я провел в больнице. Я постоянно спал и совсем потерял чувство времени. Помню только, что среди ночи меня разбудили двое людей в военной форме, посадили в кузов какого-то грузовика и отправили в населённый пункт побольше, где находились другие пленные немцы. Люди жили в больших бараках, их бритые головы были похожи на футбольные мячи, все носили иностранную форму без знаков отличия. К вечеру я от них уже не отличался – мене сменили прическу и выдали свежую одежду. Какова же была моя радость увидеть кого-то и поговорить на родном языке.

Меня каждый день допрашивали. Усаживали за стол напротив двух человек, один из которых был военнослужащий, а другой переводчик. Было понятно, что переводил тоже, как и я немец, но, вероятно, захваченный еще раньше меня. Военные менялись, но задавали одинаковые вопросы, все тщательно переписывали, затем я уходил. Мне было жутко страшно. Представлял, как после очередного разговора меня расстреляют за неверный ответ.

– Мы подтвердили данные о вашем дворянском происхождении и офицерском звании, – неожиданно закончил один из допросов очередной военный.

Начиная с этого вечера вместе с пустым бульоном мне стали приносить несколько кусочков ржаного хлеба, самого вкусного хлеба в жизни. Кормили в лагере только для поддержания жизни, голове едва хватало калорий обдумывать происходящее. Говорить о физической работе совсем нечего, на нее точно уже не было никаких сил. Первый же нормальный прием пищи сильно поднял мое настроение, в сердце необоснованно повеселело, а мир стал красочнее.

Через несколько дней ко мне пришел пожилой человек.

– Поздравляю, дорогой товарищ, – сказал он, – ты на земле свободных людей и равных возможностей для всех.

– Спасибо, – с недоумением ответил я, не понимая, к чему может привести этот разговор.

Его звали Карл Гюнтер, он перешел на сторону нашего сегодняшнего противника по собственной воле, еще в двадцатые годы.

– Мы создали организацию «Свободный Рейх», которая должна получить власть, украденную у немецких коммунистов буржуями в 1918 г.

Он долго рассказывал, как он вместе с Куртом Эснером создавал Баварскую советскую республику, как прозорливо марксисты предсказали карах капитализма, какие великие философы жили в одно время с нами и так далее. Больше всего из его выступления меня заинтересовало то, что, оказывается, Советы не заставляют офицеров работать насильно, а если те все-таки соглашаются трудится, им выплачивают жалование и кормят. Дослушав его лекцию о скором пришествии коммунизма на землю, я принял его предложение вступить в их организацию. Старик не стал скрывать свою радость и поручил мне написать послание для солдат Рейха с призывом сложить оружие.

Вскоре я совсем окреп и стал способен на творчество. Тексты для солдат у меня были самыми простыми – коммунизм даст свободу, все люди равны и так далее. Моему начальству нравилось. Вскоре они сами начали приносить их тексты для исправлений и правок. Похоже, мне стали доверять. Мне попадались письма наших солдат, которые они якобы написали, но не успели отправить своим возлюбленным. Были обращения немецких военачальников с рассуждениями о бесполезности продолжения войны, послания с критикой руководителей, причем как Советов, так и Рейха.

Несколько раз я выступал перед новыми военнопленными, мой голос записывали на пленку, а затем прокручивали по радио. Похоже, какое-то время я был популярен. Мне даже начала нравиться моя работа, и я предлагал собственные идеи для пропаганды. Очень гордился листовками с информацией о тайных счетах немецкого командования в американских банках, огромные суммы, спрятанные у союзников, должны были создать у солдат ощущение, что верхушка нацистской партии сама не верит в победу и готовит себе отходные пути.

Я все чаще начал заглядывать в лагерную библиотеку за книгами о коммунизме на немецком. Они стали вызывать у меня все больший интерес. На полках отыскался новый словарь, почему-то он никого до меня не заинтересовал. Листок выдачи и приема книги был совершенно пустым, а сама книга производила впечатление нетронутой. Постепенно я начал осваивать язык и уже набирался смелости заводить простые разговоры с нашими то ли охранниками, то ли тюремщиками.

– Добрый день товарищ! В этом году колхозы собрали большой урожай хлопка? – я тренировал язык самыми, как мне казалось, нейтральными вопросами из краткого разговорника в конце словаря. Солдаты смеялись или снисходительно улыбались в ответ на мои фразы.

– Да, да. Урожай большой в этом году. Будем шить робы для немецких преступников.

За работой время стремительно побежало быстрым горным ручьем. Лето незаметно сменила осень, нам выдали дровяную печку в барак. Мне разрешали писать свои тексты рядом с ней. Печка стала мне настолько дорога, что я дал ей имя – Мэри и исправно кормил дровами. С Мери я проводил все свое время. Странно, но практически каждый день меня охватывало чувство вдохновения, не оставляло желание продолжать писать. Погружение в творческий поток преображало мой организм, давало сил не замечать холод, переносить тяготы плена, заставляло продолжать жить.

Карл вернулся в мой барак на следующий день, после того как выпал первый снег.

– Товарищ, нам жизненно важно построить металлургический завод. Стройка будет колоссальной, вокруг предприятия вырастет новый город. В нем не будет угнетения и несправедливости. Завод необходим фронту сегодня, а завтра без металлургии совсем не обойтись. Мы будем восстанавливать Европу – наш дом, строить обновленный свободный мир, – незамедлительно начал он свою пламенную речь.

– Карл, я совершенно ничего не понимаю в строительстве, а в металлургии тем более, – убеждал я своего куратора.

– Наше время не может ждать, профессии теперь нужно осваивать быстро, на практике. «Свободная Германия» поручает тебе возглавить трудовой отряд из военнопленных, который оправляется на место стройки уже завтра. Карл выдал мне список, где кириллицей были написаны немецкие имена.

– Знакомься, – вдруг улыбнулся он, – это твоя новая семья, береги их! Они, также как и ты решили, строить новый справедливый мир. Они твои трудоармейцы, а ты их офицер.

– А что будет с моей переводческой работой?

– Не волнуйся, твое дело продолжат другие товарищи с новой силой.

– Я хочу встретиться с ними, передать бумаги.

– Нет нужды. Не переживай. У них актуальный взгляд на мир, твои советы им не помогут, а у тебя другие задачи.

На следующий день меня на легковой машине довезли до вокзала, где уже выстроившись вдоль перрона, стояли тридцать человек. Перед отправлением им выдали новую советскую форму выглядели они как новобранцы, передовой отряд интернационала. Вот только погода уже стала совсем зимней, снег определенно никуда в ближайшее время не собирается, а мои трудоармейцы стояли без верхней одежды. Ко мне подошел советский офицер, молодой хорошо, выбритый или, возможно, совсем еще безбородый в силу возраста. Почти детское лицо его могло указывать, что он вчерашний выпускник военного вуза, или вообще не успел его закончить.

– Доброе утро, Кристиан. – произнес он на немецком с берлинским акцентом. – Меня зовут Михаил Терехов, мой отряд будет сопровождать вас до места назначения. Мы ждем грузовик с теплой одеждой и пайками в дорогу. Прошу вас, займитесь распределением груза.

Грузовик не заставил себя долго ждать, в его кузове оказались куртки, сделанные из ваты. Мне они показались странными и бесполезными. Как же я был за них благодарен, когда оказался в настоящем морозе. Ничего настолько практичного и удобного я никогда до этого не встречал. В одежде было удобно работать и из нее легко было выпаривать вшей.

Поезд состоял из вагонов, которые обычно используют для перевозки посылок или ящиков. Меня разместили в офицерском вагоне, там стояла печка, похожая на Мери, и были спальные места. Несколько дней со мной ехали советские военнослужащие. Я очень хотел узнать о том, как сейчас выглядит фронт. Мои конвоиры разговаривали мало, я почти ничего не понимал из-за слабого знания языка, а на мои вопросы они не отвечали.

Через окно в вагоне мне удавалось посмотреть, как менялась природа за окном, как лиственные деревья сменялись еловыми лесами, по мере того, как мы преодолевали обширные реки, как пролетали маленькие деревеньки, я все больше поражался, насколько обширна и разнообразна страна. Зима с каждым километром получала все больше прав, природа признавала ее хозяйкой этих мест, сугробы росли поминутно, а холод начинал пробираться даже в наш теплый вагон. Во время остановок мы устраивали перекличку людей из всех вагонов. На каждой станции не хватало одного или несколько человек. Трупов никто не выдавал, может их выкидывали, чтобы скрыть убийства во время ссоры, а может кому-то удавалось сбежать.

До стройки добралось двадцать три человека. На месте нашего назначения уже стояло три грузовика. Все строители нового мира погрузились в кузов и по горным серпантинам отправились до нашего нового эдема. Горная дорога оказалась совсем непростой, грузовик буксовал, жалобно рычал, проворачивая колесами, и нам приходилось толкать в непреодолимую для него гору.

***

Стройка уже шла полным ходом. По намеченным фундаментам было понятно, как много работы нам предстоит. Михаил ненадолго затерялся среди суетившихся строителей, не обращающих на нас никакого внимания.

Он вернулся не один. Рядом шел высокий человек, распознать в нем офицера было невозможно. На нем болталась рабочая одежда не по размеру, он был небрит и совсем не заботился об аккуратности своей бороды. Глаза были уставшие, прикрытые густыми бровями.

– Кристиан, переходите под распоряжение нового командира. – сообщил Михаил.

Перед отъездом Михаил выдал мне мешок сухарей и несколько коробков со спичками. Он монотонно произнес: «Все другие строительный инструменты нужно получать в начале дня, а после выполненной работы сдавать на склад под личную роспись. Кристиан, запомните, вы несете полную ответственность за имущество предприятия. В случае намеренной порчи вас могут расстрелять как вредителя».

Нашего нового командира звали Антон. Михаил отправился обратно тем же поездом. Мы участвовали в погрузке каких-то ящиков в вагоны, а затем проводили его в обратный путь.

Антон долго и упорно что-то объяснял мне после отхода поезда. Я почти ничего не понял. Он говорил очень быстро, не учитывал, что я не носитель, а только изучаю его сложный язык. Я просил повторить вопросы по несколько раз, но так не смог дать ни на один из них ответ. Примерно через полчаса Антон совсем разозлился, развернулся и ушел.

Для двадцати трех человек выделили только одну пещеру под землей. Антон назвал ее неизвестным мне словом – «землянка». С трудом я понял, что новые землянки мы должны построить своими руками. За несколько дней мой словарный запас обогатился словами: доски, подпорки, бревна. Технология строительства теплого дома под землей оказалась достаточно простой. Прежде всего нужно аккуратно снять верхний слой земли, убрать его в отдельное место. Затем вырыть котлован, соорудить ступенчатый спуск в него, брусьями укрепить стенки котлована, в середине вкопать опорные столбы для установления крыши, которую покрывают снятым заранее верхним слоем земли.

Мою бригаду расширили до двадцати пяти человек, так мы стали маленькой ячейкой огромной трудовой армии. Пополнилась наша бригада тоже немцами. Оказывается, в Советах живет много переселенцев из Германии. Первые несколько дней по поручению Антона я опрашивал свой отряд, записывал имена, краткую биографию и опыт участия в боевых действиях. На каждого человека мне выдали по одному листку бумаги и одну папку для бумаг с надписью: «Бекаллаг».

Антон разместил меня работать в его собственном бараке, здесь стоял письменный стол, кровать, в углу была оборудована небольшая кухня. Он позволял мне работать там с шести тридцати утра и до двенадцати дня. Начал я с новых людей моего отряда. Мне самому хотелось с ними познакомиться и понять, чего от них ожидать. Больше всего меня интересовали истории этих странных советских немцев. Первым на разговор ко мне попал Мейстер Иван Федорович.

– Ваш года рождения? – начал я с заранее необходимых для заполнения вопросов.

– 24 декабря 1923 года

– Место рождения?

– Автономная Социалистическая Республика Немцев Поволжья, город Энгельск.

Я старательно заполнил графу – проживание и засомневался, правильно ли я понял. Затем попросил повторить название места на немецком.

– В Союзе есть автономия для немцев? – мне нужно было уточнить верность названия непонятного географического объекта.

– Была автономия для немцев. – пояснил Иван.

Он вынул из кармана завязанную в небольшой платочек стопку бумаг и протянул мне карточку, где было указано: Заполняется на главу семьи: Федора Генриховича Мейстера. Год рождения; 1901 г. Место рождения: Саратовская губерния. Национальность: немец. Род занятий: мастер Ремонтно-механического завода. Проживает: АСР Немцев Поволжья, город Энгельск. Основание: Приказ народного комиссара внутренних дел СССР номер 00439 от 25 июля 1937 года.

На обратной стороне карточки был список членов семьи: Анна Федоровна Мейстер (супруга), Иван Федорович Мейстер (сын), Мария Федоровна Мейстер (дочь).

Позже я заполнил много таких карточек, но та была первая. Я поначалу долго и старательно, а затем уже все быстрее вписывал в графе прибыл – «Бекаллаг».

В комнату вошел Антон, мы посмотрели на него и не сговариваясь встали. Антон показал жестом, что нам можно сесть. Он прошел в угол, где была расположена его импровизированная кухня, и поставил кипятиться чайник на электрической плитке. Затем, уселся в углу ждать свой чай и начал нас слушать.

– Отец не дожил, сердечный приступ в дороге был. Но он всегда поддерживал советскую власть, – Иван произнес эти слова со стремлением убедить своих слушателей в произошедшей ошибке, по-видимому он полагал, что не должен здесь находиться. Он даже на секунду повернул свою голову к Антону. Не знаю, нашел ли он там сочувствие.

– Какие у вас политические убеждения? – продолжал я задавать заготовленные вопросы.

– У меня коммунистические убеждения, – проговорил Иван, – хотел пойти на фронт и доказать все на деле.

– Почему не пошли? – этот вопрос скорее интересовал больше меня.

– Не взяли. Я в военкомат приходил записываться добровольцем. Сказали: «происхождение мое не позволяет стать красноармейцем». Но как же не позволяет? Я же сын рабочего!

Я представил, как мог бы встретиться с ним на поле боя. Лицом к лицу в воздушной баталии. С каким жаром этот человек желал бы меня убить. У него мотивации было бы достаточно с первой секунды. Как же страстно он желает доказать этим людям свою верность.

– А охотиться или рыбачить умеете? – Антон сказал, что мне нужно было сформировать отряд для добычи продовольствия, поэтому я выискивал людей с такими способностями.

– Нет, простите, этому не обучен. Я в городе вырос. Но готов освоить любую профессию.

– Благодарю, уверен, вы будете хорошим строителем.

На этом беседа с Иваном закончилась. Я попросил его позвать следующего человека в очереди на знакомство со мной. Он прикрыл за собой дверь и мы остались с Антоном на едине.

– Я знаю, что тебе сейчас кажется, – сказал Антон, перекрикивая звук закипевшего чайника, – все дело в национальности. Твой фюрер так решает все вопросы. Еврей, значит вор или жулик, австриец – достойный и культурный человек, а в этой дремучей стране все наоборот: немец – убийца и предатель, а еврей – талант и трудяга. Понятные мысли.

Я очень удивился его словам. Антон – человек очень эмоциональный, это я уже понял, но подобной откровенности не ожидал.

Пойми, не было у нас столько времени, чтобы объяснить людям, что их качества от национальности не зависят. Советская всласть по-другому государство строит, ей безразлично, какой ты национальности. В Энгельск сейчас оборонные заводы, которые из других частей страны переправили. Сам посуди, кто для вас лучший объект для вербовки. Сперва-наперво к немцам же и пойдете дружбы искать. На какой сумме сломается наш человек? А еще расскажите ему об избранности и исключительности. Кто же устоит? Не успели мы еще нового советского человека вырастить. Мы…– Антон осекся и замолчал.

Мой начальник налил кипяток в две железные кружки, где уже дожидались влаги засохшие лепестки. Чай, выросший где-то под солнцем, пропитавшийся его энергией, а затем обезвоженный, ухватился за бурлящий кипяток и в благодарность наполнил промерзший барак ароматом юга. Антон протянул одну из чашек мне со словами: «Мы свои древнегреческие мифы сейчас пишем».

– Разрешите, – в дверной проем просунулась мужская голова.

– Да, проходите, пожалуйста, – ответил я, указывая на стул.

– Кох Семен Павлович, – немедленно представился мой новый посетитель.

– Прошу вас, – я сделал глоток обжигающего чая, похожего по крепости на кофе. Покажите вашу карточку?

– Да, извините. – он протянул мне истрёпанный кусок бумаги, зажатый в руке.

Заполняется на главу семьи: Кох Семен Павлович. Год рождения; 1907 г. Место рождения: Нижегородская губерния. Национальность: немец. Род занятий: кулацкий элемент. Проживает: Горьковская область, г.Шарья Основание: Совместным постановлением СНК СССР № 90 и ЦИК СССР № 40 от 13 ноября 1930 г.

– Какие у вас взгляды?

– Какие у меня могут быть взгляды, – дернув плечами ответил Семен.

– Семья моя по призыву Екатерины Второй приехала. В этой стране предки мои нашли свою родину. Мы в дела политические никогда не лезли, работали честно, поэтому и лошадей, и коров у нас в избытке было. Земля, матушка, тоже к нам отзывчива была. Мы супротив власти никогда не шли.

– А в Рейхе, отношения с родственниками поддерживаете?

– Какие у нас там могут быть родственники? А если и были таковые, как же мы теперь найдем-то их, сколько времени минуло.