Помоги проекту - поделись книгой:
– Просто хочешь подраться, а?
– Твоя правда, маленькая госпожа! – без всякого смущения созналась Лиса, рассмеявшись. – Говорят, у нас, лис, нрав буйный, беспокойный и полный обмана. Но в память о своем учителе я не даю себе воли: веду жизнь благочестивую, не разбойничаю, никого не дурачу, не причиняю бед и несчастий, поединков ради забавы не затеваю. Веришь ли, скучно бывает – сил нет. И как же мне теперь упустить такой счастливый случай, когда твой товарищ сам на драку напрашивается? Ведь напрашиваешься? – поворотилась она к Кочевнику.
– Да, – без колебаний отвечал ей Кочевник.
Лиса улыбнулась, и в груди его будто узел какой вдруг развязался, стало легко, хорошо. Значит, все он правильно сделал.
– Знаешь, на рассвете берег моря делается непереносимо прекрасен, – сказала Лиса и впервые, пожалуй, посмотрела на него без досады. – Подобной красоты не передать словами, и кисть бессильна запечатлеть ее, и память не может вполне удержать. Если бы мне предложили выбрать место для смерти, я захотела бы увидеть рассвет на морском берегу. Давай там будем биться?
Кочевник просто кивнул.
Он-то думал, что стоило бы выбирать место для жизни, а для смерти любое сойдет. Но девушки часто бывают капризны, слишком разборчивы и много беспокоятся о пустяках. Взять хоть его сестер. Или ту же Птицу. Да и пусть их, ему что ли жалко?
Птица сидела на ограде, взъерошенная и тревожная. Когда Кочевник подошел, чтобы взять ее на предплечье, отчаянно зашептала, вытянув шею:
– Ах, какой ты! Зачем, ну зачем сразу драться полез?! Кто так делает? Надо было по-другому! Ведь она говорила о любви!
– Кто? – удивился Кочевник.
– Да лиса же, дурень! – прошипела ему в ухо Птица. – Для начала неплохо бы и влюбиться. А, чтобы влюбиться, все-таки и видеться нужно, и поговорить хоть немножко – вот как она говорила! Так мы бы и остались пожить в этом городе у моря, чтобы тебе с лисой этой познакомиться, а потом…
– О! – только и ответил Кочевник. А и так, наверное, можно было! Стоило бы ему слушать эту лису внимательней, а не только глазеть на нее. Но теперь уж ничего не поделаешь. Сказанного слова-то не проглотишь, и поединку быть. Так он Птице и сказал:
– Теперь уж ничего не поделаешь. Забирайся, пойдем, – и подставил ей руку.
Но Птица все не унималась.
– Не ходи, отступись, откажись! Ведь это лиса! Демон! Могущественный дух! Ты всей ее силы не знаешь! Нет человека, который против нее может выстоять. Тебе ее не одолеть! – и, чуть не всхлипнув, добавила: – Пропадешь ты! Погубит она тебя, ох, погубит!
– Раньше смерти не хорони, – Кочевник легонько щелкнул Птицу по клюву. – Если эта лиса моя суженая, так, глядишь, и одолею?
Птица исподлобья, взглянула на него и тихо, устало молвила:
– Ас чего же ты взял, что эта лиса – твоя суженая?
– Ну… она ведь может обращаться в бобра? Просто не хочет. А, если захочет, то…
– И дались же тебе эти бобры, в самом деле! – в сердцах воскликнула птица и глаза ее полыхнули гневным золотом, но и тотчас печально угасли. – Нет, прости. Все из-за меня. Я одна виновата. Если б я могла отнести тебя прямиком в Поднебесную страну, не пришлось бы нам бродить по городам и весям, и тогда ты не встретил бы эту лису, а я…
– Да кому нужна эта Поднебесная страна, – сказал ей Кочевник, а про себя подумал, что, и правда, никому не нужна – раз лиса эта здесь.
Птица устремила на него ясный, испытующий взор. Вдруг спросила:
– Скажи… а ты хотел бы, чтобы сыновья твоих сыновей оседлали мир? Сожгли селенья? Разрушили города? Чтобы сытая от крови степная трава взошла там, где был камень – ну, вот это вот все?
Кочевник в ответ только хмыкнул. Кто такого захочет? Он – точно нет. Птице ли не знать? Не первый день знакомы вроде бы.
– Так хочешь или нет? – настойчиво допытывалась Птица.
Он нахмурился.
Пророчество старца немного его беспокоило. Но не настолько, чтобы он отступился от этой Лисы. Он буркнул в ответ:
– Сначала женюсь. На этой Лисе. О сыновьях сыновей подумаю позже.
– Значит, не хочешь?
Он медленно покачал головой. Нет. Точно нет. Вот ведь привязалась!
– И я не хочу, – вздохнула Птица. – Не хочу видеть воинства, собранные, чтобы сразиться в оный великий день. Жестоких героев. Небо отверстое и пламень огненный. Может, этот мир не так и хорош, но я не хочу приближать его гибель.
Кочевник все никак не мог взять в толк, к чему она клонит.
Не хочет губить этот мир? Это она опять о пророчестве?
– Что? – Птица зло взъерошила перья. – Меня, знаешь, как-то забыли спросить, призывая из пламени, хочу ли я способствовать столь ужасным событиям! – сказала она, но, поразмыслив, печально вздохнула. – Хотя… может, все дело в том, что я слишком маленькая, а потому не способна оценить великие замыслы.
– Не маленькая ты. Нормальная, – привычно буркнул Кочевник.
– Нет, – поникла Птица. – Если бы я могла унести тебя на спине… Если бы мы сразу улетели на небо… А так мы все шли и шли по земле, я смотрела на города и селения, те самые, знаешь, что сожгут и разрушат… И они мне так понравились! Я и представить не могла, что здесь так красиво! Пещеры в скалах, где можно укрыться от непогоды. Долины в цвету. Великие и малые воды. Усыпанные звездами ночные небеса, чтобы брести во тьме, не спотыкаясь. Ну, или лететь.
– Лететь, не спотыкаясь? – не удержался от улыбки Кочевник.
– Ой, ладно, – сварливо ответила обычно кроткая Птица. – Не такая уж я и дурочка. Я видела и бедность, болезни, несправедливость. Большое зло и малое зло. Но… как говорят, агай муу – сэрэг. Худшее из времен – война. А куда бы ни вела нас с тобою судьба, мы приведем войну в этот мир. Вот в чем все дело.
– Да люди и сами неплохо с этим справляются, – справедливости ради заметил Кочевник. – Устраивают войны. Без всяких пророчеств.
– Вот и пусть справляются сами, – отрезала Птица. – А я не хочу. Мне не нравятся битвы, град и огонь, смешанные с кровью. Разруха, пожарища, вопли и стоны. Торжествующий трубный глас. Великие замыслы. Подвиги. Мне нравится простые вещи. Скучные вещи. Понимаешь? Разговоры о пустяках. О том, что приготовить на ужин. И будет ли к вечеру дождь. Малые радости. Тихие дни. Простые, скучные вещи. Что? – она взглянула сердито, точно Кочевник собирался возразить ей (нет, он не собирался). – Вы, люди, вечно мечтаете о чудесных вещах и чудесных событиях. Почему же чудесные, благовещие твари, как я, не могут мечтать о простых и обычных вещах?
Кочевник совсем запутался с этими пророчествами и мечтами благовещих зверей, о чем и уведомил Птицу. Обычно-то они жили душа в душу: Птица любила поговорить, а он любил ее слушать, засыпая сладко и крепко под неумолчный, как ручей, ясный, серебряный голос, но теперь было неподходящее время для болтовни. Он немного спешил.
Скоро рассвет.
– Тут дело вот в чем: сильные чувства могут изменить рисунок судьбы, – отводя виновато золотые глаза, пояснила Птица. – Гнев, обида. Но и любовь тоже годится. А тебе так понравилась эта лиса! Вот я и подумала – если бы вам полюбить друг друга как следует и пожениться, мы могли бы немного пожить здесь, у моря, а затем отправиться с этой лисой на далекие острова, в страну восходящего солнца. И тогда судьба не найдет нас. Никакой войны не будет. Будут тихие дни. Лисенята будут играть в винограднике. Будет простая, скучная жизнь. Но я ошиблась и теперь тебя ждет только смерть. Все из-за меня. Оттого, что я пыталась обмануть судьбу…
Кочевник ласково погладил ее по взъерошенным перьям.
Хотел бы он вытереть ей и безудержно бегущие слезы. Но Хан-Гароди плачут огнем и у Птицы из глаз буквально сыпались искры, медленно гасли на сырой, холодной земле.
– Не плачь. Ну, не плачь, – только и смог сказать ей Кочевник.
Лиса, все это время стоявшая неподалеку, слушала их беседу чрезвычайно внимательно, однако не вмешивалась до поры – видно, учтивости ради (даже когда Птица отзывалась о ней без всякой учтивости). Теперь же сказала:
– Не убивайся ты понапрасну, маленькая госпожа. Если следуешь пророчеству, оно наделяет тебя силой и уверенностью, это верно. Но пророчество не отнимет у тебя свободы выбора, если сам ее не отдашь. Каждый выбирает свой собственный путь. Прямой путь или глухие, окольные тропы – это все дороги судьбы. И ты бы должна знать, что случайных встреч на дорогах судьбы не бывает. У судьбы нет причин без причины сводить посторонних.
– А, так ты тоже об этом знаешь, сестрица Лиса? – шмыгнув клювом, с неожиданной едкостью отозвалась Птица.
Лиса чуть заметно пожала плечами.
– Я демон, екай. Не человек. Какое мне дело до судьбы и пророчеств? Я следую только своим желаниям.
– Но ты же благочестивая лиса, – несколько удивленно заметила птица.
– Потому что мне так хочется, – сказала Лиса. – А ты думаешь, желать можно только чего-то дурного? Намерения, грезы, желания и мечты, темные или светлые – все это нити, из которых судьба сплетает узор, – она, вытянув ногу, стала чертить углом деревянной подошвы в пыли линии, приговаривая: – Видишь? Этот человек хочет на мне жениться. Я хочу убить его. Ты хочешь, чтобы не было войны. Любопытно – не правда ли? – что за рисунок получится, когда нити эти пересекутся, запутаются, соединятся, – Лиса потянулась, вскинула тонкие белые руки. Уцелевший рукав упал до плеча. Сказала Кочевнику: – Не хотелось бы показаться невежливой, икокудзин-сан, но рассвет уже близко. Пойдем, подеремся? Или так и будем тут стоять бесконечно и разговаривать?
Очень красивая она была.
Краше города Джидды, краше сестрицы Башалай. А может, краше всего, что он только видел на свете.
– Не ходи с ней, – зашептала отчаянно Птица. – Не ходи! Не ходи! Тебе ее не одолеть. Эта лиса тебя погубит. Погубит!
Кочевник посмотрел в глубокое черное небо. Только лиса – зверь или демон – могла учуять рассвет.
Рассвет пахнет росой. Будто только что прошел дождь. Он глубоко, всей душою, вздохнул, но едва смог уловить этот сладкий, рассветный дух.
Умирать не хотелось.
Он никогда не боялся смерти – но и не искал ее. О любви не думал. До судьбы ему и дела не было. Сколько он себя помнил – он просто хотел домой. Вернуться домой, жить спокойно, мирно, как в давние-давние времена, прошлые прекрасные времена, когда не было ни богов, ни героев, а было лишь высокое синее небо и бескрайняя степь.
Но теперь, если он даже вернется домой, без этой лисы степь для него будет пустой и тоскливой.
Чужой.
Странно, как жизнь может измениться в мгновение ока, и его любовь, смерть и судьба словно три вздорных старухи, что передрались, перессорились между собой, беспечно побросав свою пряжу, а все нити у них перепутались.
«Лисенята в винограднике, да? – подумал с усмешкой Кочевник. – Это хорошо. А шаман пусть утрется со своими пророчествами».
– Не плачь. Ну, не плачь. Пойдем, – он протянул Птице руку. – Мне надо одолеть эту лису. И забрать ее с собой. Или последовать за ней. Как уж выйдет. А без нее мне так и так не жить. Да не реви ты!
Но Птица снова тихо заплакала.
– Лисы могут принимать любое обличье и проникать куда угодно, – сказала через вздохи и слезы. – Говоря попросту, кем бы ты ни был, лиса всегда может стать тем, кто тебя превзойдет. Аты., ты ведь можешь быть только собой. Потому тебе ее не одолеть. Только мы, ездовые птицы богов и героев, способны противостоять этим демонам. А человека в поединке с лисой спасет только чудо.
– Чудеса случаются, тебе ли не знать, – сказал ей Кочевник.
Но Птицу мало утешили эти слова. Он видел страх в золотых как пламя глазах.
Он не знал, как объяснить, как сказать ей, что бояться не надо. Нельзя.
Что все, к чему только стоит стремиться, за что стоит бороться, лежит по ту сторону страха. Страх – оковы души, ярмо, тяжкий гнет. Страх стирает краски и всю радость жизни.
Если бы он в свое время испугался угроз и побоев, то никогда бы не смог вернуться домой. Не решился бы принять из рук вздорного старца чудесную Птицу, не узнал бы, что такое любовь.
Страх – первый враг, которого любому надо бы одолеть, вот и все.
Но он не знал, как сказать ей. Да что там, столько слов Кочевник и за год бы не произнес, а от мысли, что надо сказать их прямо сейчас и все разом, даже взмок.
Резко рванув ворот дэгэла, чтобы перевести дух, нащупал у сердца тот обрезанный рукав – и сердце взыграло. Обрадовался сильно.
Вот оно! То, что надо.
Он не знал, как сказать ей, но теперь мог ее просто утешить. Обнова – да если еще угодить – успокоит любую девушку лучше тысячи слов! Будь она даже Хан-Гароди, чудесной птицей, рожденная силой огня.
Потянул из-за пазухи лоскут красного шелка, спросил у лисы:
– Можно, я возьму это?
– Ты уже это взял, – насмешливо отвечала лиса.
– Можно, я возьму это… насовсем?
– Ну возьми.
Кочевник кивнул – спасибо, мол – и подошел к Птице, что маялась страхом, тревогой.
Достал из ножен свой серебряный хутага, сложил пополам нежный, переливчатый шелк и прорезал сверху. Бережно натянул на Птицу. Пригладил ей перья.
– Ты вроде хотела попонку? Такая подойдет?
Обрывки красных шелковых нитей трепетали на ветру. Море в лукавом свете зари неустанно катило алые волны к розовым скалам.
Занимался рассвет.
Последнее солнце
Он не знает, – говорит богиня, – что ворота Аида стоят настежь, и что это его последнее солнце.
Солнце поднималось из моря, и первые лучи его словно бы нарочно расцветили гребни волн ру-_ биновым, кровавым блеском. Корабль вошел в пролив. Упали паруса, с грохотом побежала якорная цепь. Шлюп, отчаливший от правого борта, приближался к берегу, лавируя между лодок и множества других судов, больших и малых.
У пирса и смотровых площадок толпились стайки любопытных. Для жителей портового города уходить в море было делом обычным. Рыбаки, торговцы и матросы – все они, так или иначе, кормились от его щедрот. Но вернуться каждый раз считалось большой удачей, оттого любой прибывший корабль приветствовали с берега, оставив на время все свои заботы, хоть два-три человека. Однако же корабль, на парусе которого красовалась бычья голова с цветком на лбу, ничуть на рады были видеть в порту Южных Врат.
Его встречали – редчайший случай! – проклятиями и бранью, и беспокойство, вызванное прибытием злосчастного судна, никак не унималось, а, напротив, расползалось по всему порту, и даже городу – как расползается опасная зараза, завезенная из дальних, чужеземных краев.
Из шлюпа выбрались трое. Взгляды их были так же надменны и тяжелы как поступь. Блистающими драконьими крыльями бились от ветра плащи – алый, белый и золотой. Ладони лежали на рукоятях обоюдоострых топоров, висевших у пояса, и намеренно выставленных напоказ. Это можно было счесть ненужной заносчивостью, а можно – и необходимой предосторожностью, ибо страх, внушаемый повсеместно рыцарями Быка и Чаши, столько же укрощал толпу, сколько и будоражил.
Рыцарям плевали вслед, проклинаемые же рыцари равнодушно зашагали прямиком к трактиру «Лепесток Ветра». Впереди шел мечник в алом плаще. Рослый, светловолосый, он отличался спокойной решимостью движений, свойственной людям, с детства привыкшим противостоять опасности и собственному страху. Два шрама перечеркивали, почти сводили на нет красоту юного лица. Человек несведущий счел бы его предводителем этого маленького отряда, но человек сведущий объяснил бы, что первый удар в битве обычно принимали на себя рыцари низшего ранга – самые молодые и самые никчемные, и это было вполне разумно. Безудержная отвага молодых если не сокрушала, то устрашала врага, а у никчемных появлялась возможность переиграть судьбу, или хоть погибнуть с честью.
Остановившись у трактира, Алый прислушался – из распахнутого окна, увитого настурциями, доносился глубокий, временами срывающийся в бас голос, напевавший то ли молитву неведомому богу, то ли заклинание:
Алый мягко, по-кошачьи отступил назад, оглянулся на своих спутников.
– Это точно он, – сказал негромко Белый.
– Но что он…?
Поделиться книгой: