— А как же. Еще предлагаю обсудить нашу новую комсогруппу совместную с мальчишками из 219-й школы.
— Про мальчишек не всем интересно. Я знаю, Олька к ним равнодушна.
— Конечно, Галка, я равнодушна. А что в них хорошего, поясни?
— Ну, не скажи, мне нравится Витька Лямин, он живет в доме Толстого, как раз напротив Мирки. Симпатичный парень, высокий, стройный…
— Подтверждаю, высокий, стройный и вежливый. Если попросишь помочь, не откажет.
— Ох, подумаешь, высокий! А на лице ум не просматривается.
— Это мы еще выясним. Во всяком случае, мы хоть нормально будем на мальчишек смотреть, а не как на музейные экспонаты!
Дискуссия про мальчишек была продолжена на полянке у Щучьего озера, куда мы довольно быстро добрались по длинной Озерной улице, которая шла мимо Комаровского кладбища. До этого, правда я показала подругам дом, где мы с Полиной Михайловной жили два лета, он не изменился с тех пор. Озеро оказалось в этот день довольно безлюдным, нам никто не мешал, маленькие дети не визжали, парни не играли рядом в волейбол, и вообще было тихо и благостно. Да и солнышко теплыми лучами грело юные стройные тела не совсем одетых дев.
— Все, девчонки, раскладывайте по тарелкам бутерброды и салат, а вы, Тамара и Нонночка, как самые высокие, вместо мальчишек разливайте напитки. Мама нам дала все-таки одну бутылочку с вином и разрешила ее выпить. Напиваться не будем.
— А помните, как мы встречали Новый год у Инны, пили в первый раз настоящее вино и закусывали любимой докторской колбасой?
— А потом, напившись, все легли на широченную Кочубеевскую кровать и мигом уснули…
— Зато самостоятельно без взрослых встретили Новый год.
— Ладно, крикухи. Предлагаю тост за организатора разных мероприятий, помнящую, что, где и когда надо делать! Ура!
— Только я бы добавила пожелание, чтобы Олька не обижала своими критическими замечаниями кое-кого кое-когда! Например, это она написала «Недругу»:
Она услужлива всегда, всегда сотрет с доски усердно, Учителю глядит в глаза и поправляет всех примерно. Урок немецкого идет. Кто вдруг забудет одно слово — Она уж тут как тут, встает, ответит и садится снова. А подсказать она боится, ведь будет же учитель злиться. И потому она сидит, как сом в воде, и все молчит. — Ладно, исправлюсь. Я уже работаю над собой. Но стишок-песенка про математичку Екатерину Леонидовну не мой, но, кажется, неплохой. Прочитаю по бумажке, а вы подпевайте.
Как у наших у ворот Катя песенки поет: «Я ль не лучше всех, не красивей всех, Не румяней всех, не кудрявей всех, Не ловчее всех, не толстее всех? Не я ль не люблю тройки? Не я ли ставлю двойки? Не меня ли все не любят? Не меня ли ненавидят? Меня!!!» — Если уж пошли стишки про училок, то я прочитаю про историчку Лидию Ивановну:
Наша пуговка сердита: грязь кругом, окно открыто, Парты вкривь и вкось стоят, стол уехал вдруг назад. Ох, несчастный мы народ: Пуговка речу ведет. Выпучив глаза и губы, Пуговка спешит сказать, Что-де все Хламиде будет вынуждена рассказать. Но теперь совсем другое — мы и все кругом у нас: Только дверь она откроет, видит: тихо, чистый класс. Форточку мы закрываем, не «пробрала» чтоб она. (Любит, хитрая какая, когда Пуговка больна.) Мы пальцами на тыкаем и гвоздочки не сдаем, «Корчму» смехом не встречаем, слово Пуговке даем. И в музее замечаний мы давно не получаем — Обещанье мы сдержали — мы музей не посещали! — Жалко, что Пуговку сменила молодая, но не такая яркая училка. Девчонки, вы ешьте, а то мне от мамы попадет. Ритка, комсорг, давай говори тост!
— Предлагаю выпить за учителей, все-таки они у нас неплохие.
— Пьем, закусываем, а я вам напомню фельетон из журнала про нашего рыжего физика Василия Ивановича, не забыли его?
Звонок. 8 «А» шумным потоком вливается в дверь кабинета. Раздается кашель, чиханье, всхлипывания. Кругом мгла: ничего не видно из-за дыма. Что такое? Дымовая завеса? Новый опыт? Или опять лопнула колба? Нет, просто «Барбаросса» пускает дым из носа. Из разных углов кабинета разносятся стоны: «Мооооожнооо открыыыть фооорточкуу?»
«Нельзя» — отвечает он, закуривая новую папиросу и начиная урок.
— Инночка, а еще ему был посвящен стишок:
Жил на свете Барбаросса, Любил курить он папиросы, Всегда вонял его кафтан, А сам он был большой болван! Любил он занижать отметки И к стенкам ставить учениц, И им, бедняжкам, закон Ленца Не захотел он объяснить, Но берегись, тиран вонючий! Тебе не долго мучить нас! Мы, Барбаросса, гад ползучий, Из тебя сделаем «gut квас»! — Ну, девчонки, все-таки Вася еще неплохой дядька. Не чета Ивану Михайловичу, согласны?
— Да, Иван любит повыпендриваться, чтобы мы с него глаз не сводили. Девчонки из десятого класса говорят, что у них он ведет себя так же. Пытается влюбить их в себя. Кажется, у него уже начался роман с одной ученицей.
— Тамарка, не может быть! Что она в нем нашла? Противный тип. Послушайте, что я про него написала в журнале:
Тиха украинская ночь. Сидит Иван на стуле в классе, Своей дремоты превозмочь Иван не хочет. Чуть трепещут черны Ивановы власы, И глупых учениц умы и старый класс их озаряет. И вот хохочут все кругом. Вдруг в классе шепот и смятенье. Иван смеется, и кругом все замерли от возмущенья И на оскал его глядят. А он души во всем не чает, Что всех улыбкой восхищает. Он вызывает всех подряд. Иван готов нам всем поклясться, что Пушкин может сокращаться. Иван готов лечь в гроб кровавый, но нам что делать? Боже правый! Что делать с Гоголем тут нам? Ведь Гоголь нам не по умам! Конец всем мукам и страданьям. Иван на плахе. Тут звонок спасает грешника звучаньем. «Свободны!» — грешник говорит и вон из класса он спешит. — Здо́рово! Молодец! А эти строчки помните?
Глаза, как капли, нос, как у цапли, Кончик трясется, смех раздается. Весь извиваясь, дрожит и приседает. Ругает — бледнеет, смеется — краснеет, Зубы свои скалит, ноги выставляет, Власы дыбом подымает и все снова повторяет. И при этом-то у всех вызывает дружный смех… — Злючки, давайте сменим тему. Мне почему-то пришло на ум, что весной, когда будет солнышко, мы будем прыгать через скакалку во дворе Толстовского дома и вовсю готовиться к экзаменам. Ритка, помнишь, как мы готовились в прошлом году на нашем балконе? Расскажи девчонкам.
— Да, это было забавно. Я рано утром приходила к Ольке, Рита Александровна кормила нас завтраком, и мы шли с книжками и тетрадками на балкон. Там мы садились на стулья и начинали подготовку. Помню, как готовились по истории.
Одна читала текст вслух, другая в это время лицом к солнцу закрывала глаза и слушала, потом засыпала. Та, которая читала, ее будила, потом менялись ролями. Олька при этом злилась, а я смеялась, но обе сдали на пятерки.
— Молодцы, девчонки! Я так усердно не могла готовиться. Вы обе очень организованные, недаром комсомольские лидеры. Я полчаса выдерживала эту дурацкую историю, потом бежала на Рубинштейна смотреть на окна Лямина. Знаете, по секрету вам скажу, что начала вести список мальчишек, в которых сейчас влюблена или была. Уже больше двадцати.
— Галка, как говорят у нас некоторые иностранцы, «моя твоя понимай нет»!
— А я пока на них даже не смотрю. Может, это защитная реакция, знаю, что в меня влюбиться нельзя из-за глаза. Хорошо, когда не дразнят, как в детстве «косоглазая».
— Зря ты так думаешь, это раньше, до операции было заметно, а последние два года я, например, и не замечаю. Ты, подруга, очень даже симпатичная.
— Я присоединяюсь к мнению Мирки, считаю, что с верхней частью тела у тебя все в порядке, а вот с кривыми ножками надо еще поработать. Бери пример с меня. Я, когда хожу, носки, как балерина, выворачиваю, разрабатываю красивую походку.
— Инка молодец, следит за фигурой. Помните, когда мы всем классом ходили в Щербаковские бани, одна тетка в очереди сказала, что у нее ножки по форме напоминают бутылочки, я это запомнила.
— Вы как хотите, а мне все равно, какие у меня ножки! Я занята улучшением голоса. Хожу к одной бывшей певице, она ставит мне дыхание.
— Томочка, у тебя и так дивный голос. И личико симпатичное, а золотистая копна волос делает тебя похожей на героиню русских сказок. Не зря же Иван посадил тебя на первую парту и скалит зубы именно перед тобой.
— Ну уж, Нонночка, и скажешь ты!
— Все, девчонки! Предлагаю стаканчиком оставшегося лимонада чокнуться за нас — умниц и красавиц, и спеть хором наш экзаменационный гимн. Я написала его крупно на тетрадном листе. Мелодия знакомая.
— А у кого слуха нет и голоса?
— У всех есть голос. Инка, пой, не выделяйся из коллектива!
Хороши весной в саду цветочки, Но плохи экзамены весной. Знаешь вечерочком, что сдавать утрочком, Сразу жизнь становится иной. Мое счастье где-то недалеко. Если вытащу я «тот» билет, На него широко, на него глубоко Я тотчас сумею дать ответ. В нашей жизни всякое бывает. Если вытащу «не тот» билет, Ноги примерзают, пол весь уплывает, Тут нужна подсказка и совет. Мастерски подсказывать умеем. (Этим отличается наш класс.) Тут мы не робеем, тут мы не робеем, И азарт охватывает нас. Пальцы, наши ноги, наше тело Букву помогают написать. Действуем мы смело, действуем умело. Тут уж мы сумеем подсказать. — Напоследок предлагаю хором прокричать короткие эпиграммы, они помещены в конце журнала.
Первая — Комсомольцам:
Довольно жить нам двойкой, тройкой! Пора пятерки получать! Побольше думать и учиться, А каинов не воспитать! Вторая — ученицам 9 «А»:
С утра садимся мы за парты, Мы рады голову сломать И, презирая всех на свете, Орем: «Сорвем урок опять»! Третья — учителям:
О чем шумите вы, учителя? Пора понять, что мы не дети. Пора понять, что много бед на свете И двойкой нас не испугать! Мы всё успели до шести часов: выпили, закусили, за собой убрали, обсудили кучу проблем, спели хором и сказали соло всё, что думали и писали в прошлом году, наметили кое-какие планы на этот год, а главное, еще раз убедились, какие мы дружные и активные, притом что бываем злыми и противными.
В поезде, собравшись в «могучую кучку» и заглядывая в страницу литературного журнала, мы громко запели «Былину об ученицах мудрых и глупых»:
Понастроено школ на Руси, понаделано. И не мало, а ровно полтысячи. В каждой школе по тысячи просвещаются. Среди тех просвещающихся есть и мы, три десяточка, Три десяточка девиц на подбор, все красивые юные девицы. Утром в школу приходят во лучшую, во храм всех премудростей долгих. А премудрости все крыты пылию, крыты пылию, плесенью, паутиною. А наукам тем девиц научивают девы старые, толстые, тонкие. И средь них лишь одно утешение, есть средь них два козла отпущения, Два витязя младые — смелые. Девы старые, витязи храбрые Просвещают девиц, знанья алчущих. Говорят им про царства далекие, Про леса, города тридесятые, и про физику, штуку прехитрую, И про алгебру, вещь непонятную, и бинокли трубой Галилеевой Именуют, ничуть не смущаяся. Землю нашу, кормилицу-матушку Дерзновенно «планетой» прикликали, воздух чистый, природой дарованный, Называют химической смесию. Обучаются девицы юные Обучаются там десять годиков, десять годиков, как один годок. После всех их снабжают бумажками, в коих писано, где обучалися, А прилежным вручают медали, золотые медали, серебряны. И выходят во свет девы юные, девы юные, как одна все красивые. Головы всех их премудростью книжною до краев, до макушки наполнены. Слава школе-десятилетке! Слава! Слава! Слава девам и толстым, и тонким! Слава! Слава! При расставании подруги дружно постановили: Олькин день рождения прошел отлично!
1956 год
Алтай
24.08. Полтора месяца назад мы с Ниной приехали в экспедицию в Камень-на-Оби. В управлении выяснилось, что в экспедиции есть только одно место. Мы тащили спички, кто где будет работать. Я вытащила горы, Нина — равнину. Ехать мне надо далеко и сложно, об этом предупредил начальник экспедиции. К тому же там ждут парня, так как работа предстоит физически тяжелая. Докажу, что я не хуже. По ужасной дороге я добралась до Барнаула. В 23 часа, чтобы убить время, пошла в кино, а после сеанса гуляла по темному городу. Наконец улеглась на скамейке перед зданием отделения милиции. Не страшно. «Моя милиция меня бережет». И правда, мент растолкал меня, сказал, что спать на лавках не положено. В Бийске на турбазе, где остановилась на ночлег, познакомилась с греком, симпатичным дядькой по имени Омирос — по-нашему, Гомер. Мы проговорили с ним до ночи, его жизнь меня просто потрясла. Буду рассказывать в институте о нем! Многое запомнила. Например, это:
«Греческие фашисты оказались сильней нас. Эти сволочи осмелели. Наших товарищей забирали прямо из дома, без суда сажали в тюрьмы и лагеря. Уходить в горы, как в войну, было глупо. Однажды пришли домой за мной и братом. Мать плакала, кричала, но нас увели. Девять месяцев меня держали в концентрационном лагере. Сейчас то время кажется сном. Трудно поверить, что это было. Голые камни в открытом море. Проволоки нет — зачем, все равно не убежать. И солнце, солнце с утра до вечера, никакой тени. Хочешь пить, а воду не дают, кормят соленой бурдой. Это, пожалуй, самое ужасное. Если просишь воду, они из шланга заливают ее прямо в горло.
Многие не выдерживали. Самое простое издевательство — иголки под ногти или ногти щипцами. Не стоит рассказов этот остров».
Я сидела с широко открытыми глазами. Вдруг заметила, что на правой руке у Гомера не было ногтей. Боже, ужас какой! И такое с ним происходило, когда я ходила в кино и ездила в пионерские лагеря.
28.08. Вернулась после путешествия в Аккем. Устала. Замерзла. Голодная. Мокрая. Довольная. Ноги и руки в ранах. Сидеть не могу, на лошади отбила зад. Хожу на полусогнутых. Сейчас лягу спать. Хорошо дома!
Нет, не уснула, вспоминаю тот день, когда мы должны были пройти тридцать километров. Дорога шла круто вверх, почти под углом 90°, под ногами лошадей только перекатываются камни. Моя лошадь все время спотыкается. В одном месте я лежу прямо на крупе, настолько резко пошел спуск. Непонятно, почему я не скатываюсь. Конечно, все-таки скатилась вместе с седлом на камень и больно ушибла бедро. Не проходит и тридцати минут, как мы переходим по валунам речку. Мальчишки предупреждают:
— Ольга, слезь, а то конь завалится!
Но я не слезаю, будь что будет. И вот мы оба лежим на камнях. Удивительно, что конь меня не придавил.
— Ну чего ты стоишь как истукан? Понукай ее, понукай! Она сама не встанет!
Я обалдело смотрю, как бедная лошадка, взбрыкивая задними ногами, пытается вскочить на передние, но не может. Она злится, рвется и еще больше заваливается на бок.
— Чего стоишь? Бей ее по заду! Отойди, а то трахнет копытами! По морде дай ей!
Лошадь отчаянно жаль, она мучается от своего бессилия и жалобно ржет. Я пробую последовать совету ребят и бью прутом между лошадиной мордой и передней ногой. Животное делает последнее усилие, ржет, трясет головой и наконец вскакивает. Ух, слава богу!
1.09. Все дети идут в школу, а у нас горы в снегу, под ногами грязь по колено. На лошади поехали в Тюнгур. Вечером баня и интересная беседа с Васей о его интимной жизни с женой. Вася мне доверительно рассказывал, как и сколько он е…ся с женой. А я и так знаю, не глухая. Ведь живу вместе с этой молодой парой в одной маленькой комнатке. В другой — симпатичный фельдшер Рита принимает больных и раненых. А их бывает достаточно. Больше свободного жилья в деревне не нашлось.
2.09. Через пять дней мне стукнет 21 год. Через три недели надо быть в институте. Пока что сижу и отвечаю на письма своим друзьям — ленинградцу Толе и новым алтайским знакомым — греку, бывшему партизану Омиросу и ссыльному из Литвы Жене, с которым легко и просто общаться, хоть я его не видела. Оказывается, почти всех литовцев в 1940 году выселили в Сибирь. Наконец-то взяли расход жидкий и твердый. Когда кончим магистраль и два водпоста, можно будет отъезжать. Хожу в сапогах 43-го размера, не мокнуть же! Я страшно опустилась, ни одной книги не прочитала. Единственное, что делаю, так это много пишу по вечерам при свете керосиновой лампы и веду просветительские беседы о цивилизации с деревенскими.
3.09. Написала Нинке, как мы две недели назад устанавливали водпост. Она о такой работе в своем управлении не слыхивала. Трос привязали к дереву на берегу. Я отвечала за его разматывание, Гаврилов греб. Удержать лодку в створе было нечеловечески трудно, течение все время относило нас. Мускулы Гаврилова были напряжены до предела, лицо побагровело от усилия, но лодка держалась почти перпендикулярно течению. Трос, тяжелый, как бегемот, и скользкий, в моих руках то разматывался быстро-быстро, а то вдруг застревал и ни с места. Первая попытка натянуть его не удалась. Со второго захода дело пошло лучше, но на самой середине Катуни Гаврилов закричал:
— Куда смотришь, раззява? Трос падает!
Трос вдруг весь размотался и с шумом рухнул в воду. Нас тут же потащило далеко вперед.
— Идиотка, о чем думаешь?! — Гаврилов был свиреп, из глаз, казалось, вылетали искры. Я, как нарочно, принялась хохотать, чем привела его в еще большее бешенство.
В третий раз я обмотала руки какой-то тряпкой, чтобы мокрый трос не скользил. Но и это не помогло, — видимо, просто сил моих было недостаточно противостоять потоку и натяжению проклятого троса. То, что происходило в лодке дальше, трудно даже описать. Гаврилов, злой как тигр, одной рукой управлял шестом, другой держал барабан, при этом ревел какие-то непристойности. Я в ответ пыталась пнуть его ногой и тоже завопила: «А пошел ты сам на х…й!»
И тут трос, как привычная к ругани колхозная лошадь, вдруг стал послушным и медленно и легко вывалился в воду. Правый берег был уже близко, нас отнесло только на пятьдесят метров. Оставалось пройти обратно эти метры по холодной воде и закрепить трос на берегу. Мы с Гавриловым настолько возбудились, что не замечали холода и скользких камней.
Главное сделано, стихия покорена, люди победили. Выходит, Гаврилов — матерщинник, совсем как тот шофер на Чуйском тракте. Я не могла на него смотреть. А еще пишет стихи, говорит о высоких материях. Вот тебе и поэзия! Правда, и я была хороша.
4.09. Получила письмо от родителей. Мама меня насмешила, она думала, что инженер — мужчина. А он, оказывается, женщина, раз живет со мной в одной комнате. Можно подумать, здесь каждому отдельные апартаменты приготовлены?! Отвечаю маме на вопрос: «Оленька, как ты питаешься? Не голодаешь, раз у вас нет ни мяса, ни рыбы, ни круп?» Еда очень примитивная. Утром чай с хлебом, с собой на целый день берем хлеб с зеленым луком и огурцом, а вечером снова картошка, чай и ягоды. Ешь не хочу. Маме я не сказала, но чувство голода меня не оставляет.
6.09. Сделала себе подарок — купила медвежью шкуру (за 175 руб.). Шкурятина бурого мишки невыделанная, то есть очень вонючая. Надо отослать ее домой почтой. Вот родители удивятся! Теперь моя душа успокоилась. Представляю шкуру у постели и восторг окружающих — не зря человек был на Алтае. Хорошо бы привезти всем какие-нибудь сувениры, но их тут нет.
7.09. Вот и мой день. Погода выдалась дивная, с утра закупила две бутылки вина и с чистой совестью работала. Выпивать сегодня буду и даже очень, так как впервые за все время в сельпо завезли водку. Ее всю раскупили.
8.09. Вчера была колоссальная попойка с Ритой, Васей и парнями рабочими. Выпили по стакану (200 г) водки, по стакану вина, стакану пива. А сегодня народ в деревне хлещет водку. Уже без меня, без повода, по собственному желанию. Валяются пьяные, драки, мордобои… Даже с кровью. У Риты работы много.
