Гроздья Рябины

Он проводил ее до остановки, посадил в автобус и долго смотрел вслед, не понимая, что произошло – то ли это большое счастье, то ли большая беда. Она – яркая красавица, рядом с ней постоянно молодые поклонники, остроумные, хорошо воспитанные и образованные, а он – затурканный бесконечной работой женатый мужлан.

ЖЕНАТЫЙ…

ЖЕ-НА-ТЫЙ…

А может быть, она дразнит Германа, играет с ним в опасную, увлекательную игру?

4

В середине августа предстоял отпуск. Организатором отпуска был, конечно, Гриша Голуб. Гриша был БНС – Бюро Нормалей и Стандартов, он сидел в отдельном маленьком кабинетике на втором этаже инженерного корпуса, и к нему приходили за подписью все конструкторы и технологи завода. Гриша был очень строг и безулыбчив, он сидел здесь на страже порядка.

– Так, – говорил Гриша, внимательно осмотрев чертеж и не поднимая глаз, – у Вас вот здесь шрифт номер десять, а вот тут – номер семь. На чертеже должен соблюдаться только один шрифт. В штампе Вы не проставили масштаб, а вот здесь, в примечании Вы указали ГОСТ на сталь 380-60, а следует указать ГОСТ на прокат. Переделайте, пожалуйста, и принесите мне повторно.

Спорить с Гришей было бесполезно, на него не действовали ни девичьи чары, ни дружеские увещевания. Грише было уже тридцать два, он жил с мамой, маленькой, кругленькой украинкой, страшно переживавшей Гришино холостяцкое положение.

– Ой, боже ж мiй! – жаловалась она Гришиным друзьям, – колы ж вы знайдэте дiвчыну, щоб обкрутыла мово Грыцка?

Одной, но пламенной Гришиной страстью была рыбалка. Он подписывался на журнал “Рыболов и охотник”, и у него хранились аккуратно подшитые журналы за шесть последний лет. В позапрошлом году он прочитал в этом журнале увлекательный рассказ о рыбалке на алтайской реке Убе.

На север от Усть-Каменогорска на границе с Россией лежит волшебная страна – горный Алтай. Цивилизация только-только стала добираться до этих мест. Река Уба своенравна и изменчива. Когда летом в верховьях идут дожди, она вздувается, ревет на каменных порогах, разбиваясь в мелкую водяную пыль, а потом разливается широким плесом, отдыхая и накапливая силы, чтобы сразиться с новым порогом. В редких заимках здесь живут бородатые староверы, ловят рыбу и гонят медовуху из пахучего горного меда. На перекатах – шиверах Убы плещется хариус, выпрыгивает из воды и бешено хватает брошенную на тонкой леске искусственную мушку, и в этот момент нужно его подсечь. А на стремнине, на стрежне ходят черноспинные таймени. Тайменей ловят на спиннинг, на искусственную мышь. Схватив насадку, таймень свечой выскакивает из воды, и начинается долгая борьба за выуживание могучей рыбины.

Их было пятеро в том позапрошлогоднем походе: Гриша, Герман, Виталька и брат с сестрой Агейковы – Алик и Лариса. Плывет по реке шестиметровый плот, срубленный из сухостоя, связанный черемуховыми вицами, на носу и корме сооружены греби – тяжелые весла на подставках, на передней греби – Герман, зорко вглядывающийся вдаль, на кормовой – Виталька Григорьев. Остальной народ просто балдеет, сидит на краю плота, свесив ноги в воду, любуется дикой красотой берегов, деловитый Гриша очередной раз перебирает рыболовные снасти. Но вот впереди послышался шум очередного порога, он растет, приближается, и путешественники гребут к берегу, идут на разведку: как пройти порог. На берег выгружаются вещи, продукты и пассажиры, а Герман с Виталькой вываживают плот на стремнину. Подхваченный течением, он набирает и набирает ход, стремительно несется среди камней. “Вправо!” – орет Герман, но грохот порога заглушает слова,… не сумели увернуться от очередного каменного лба, плот накренился, его швырнуло вправо, теперь только удержаться, не свалиться в бешено ревущую пену,… слава богу, порог заканчивается, они судорожно выравнивают плот, еще немного… и плот, спаситель плот выплывает на плес. С ног до головы мокрые, возбужденные и счастливые, они пристают к берегу, и к ним бегут их товарищи.

– Я думал, вы там разобьетесь, на этом камне, – выпаливает Алик.

– Да мы сами так подумали! – восторгается Виталька. – Как жахнет! Я чуть не вывалился! Вот бы было дело!

Местами река мелеет, разливается шиверами, плот застревает на них, и нужно спрыгивать в воду, кольями продвигать, снимать с мели, вываживать на глубину.

Вечером разбита палатка, перед палаткой горит костерок, в котелке над ним булькает уха из хариусов, языки пламени выхватывают из чернильной темноты склоненную ветку сосны и лица друзей, завороженно смотрящих на огонь. А над их головами – небесный свод, с которого льется яркий иглистый свет звезд. Они сидят завороженно-молча, слушая неумолчный шум реки.

В такой поход собирал теперь команду Гриша Голуб. Герман был, конечно, номером первым, а Витальку в отпуск не пустили, нужно было готовить завод к зиме. Гриша отобрал трех немолодых заядлых, матёрых рыбаков, в том числе, Машошина и Злобина и… Дину с подругой. Герман все понял и успокоился: там решится все! Компания матёрых ему не очень нравилась, но что делать, деньги сданы Грише, билеты куплены…

Накануне отъезда жена пришла оживленной:

– А я еду с вами.

– Куда?

– На Алтай.

– Да кто же тебя возьмет?

– Гриша Голуб, он уже купил мне билет.

Герман был в панике. Жена была сугубо городским человеком, не терпела рыбалки и всяких внегородских неудобств, постоянно жаловалась на больные ноги. Что она там будет делать, и зачем ему это всё? Помчался к Голубу.

– Гриша, зачем ты берешь мою жену?

Гриша, наивная душа:

– А она сказала, что с тобой согласовано.

Отказываться от поездки было нельзя, но и ехать с такой обузой,… а, будь что будет, – решил он, – пусть все развязывается поскорее!

До Усть-Каменогорска долетели на самолете, выгрузились с громадными рюкзаками. Теперь на узкоколейке нужно было подняться в горы, до деревушки Карагужихи. Ночевка в маленькой пристанционной хибарке. Набились в тесную избушку, улеглись прямо на дощатом полу, расположились вповалку в темноте. И вдруг Герман почувствовал ее руку на своем затылке, она копалась в его волосах, поглаживала, ласкала, и эта тайная ласка была нестерпимо сладостной.

Поездка не задалась. Дождей в этом году было мало, Уба обмелела, рыба ловилась плохо. За два года здесь многое изменилось. Лесозаготовки добрались до этих заповедных мест, целые участки леса были порублены, завалены валежником и сучьями, разворочены лесовозами. Срубили два плота, спустились ниже по реке, но и там клёв был никудышным. Плоты постоянно застревали на шиверах, их приходилось вытягивать. В команде с самого начала не было единства, а теперь матёрые ополчились на Гришу: Куда ты нас завез? Мы что – бурлаки, чтобы тягать на себе эти твои плоты? Сейчас на Темиртауском водохранилище уже по мешку бы наловили! Отпуск пропал, коту под хвост!

Жена стала периодами впадать в полубезумное состояние, бредила наяву, не понимала, где она находится. Дина вдруг заявила, что у нее кончается отпуск, и ей нужно срочно возвращаться. До железнодорожной станции было около двенадцати километров по лесу. Герман решительно и бесповоротно заявил: провожает он. В ближайшей заимке попросили лошаденку под седлом и адрес на станции, где переночевать. Утром пустились в путь. Дина в седле, Герман ведет лошадку в поводу.

– Ты, милай, не сумлевайся, дёржи путь о так, впрямь, не собьешься, да и Сивка дорогу знаить, доведеть, – напутствовал Германа бородатый старовер, – а девке-то своей энтой воли не давай, – добавил он на ушко, – больно она у тебя тово…

Он шел и думал, что настало время для объяснения, все на чистоту, но оттягивал и оттягивал. Вот дойдем до того поворота… нет, до того большого дерева…. Отошли совсем немного, как набежала грозовая туча, Дина соскочила с седла, они бросились к стогу сена, зарылись в середину… и она оказалась в его объятьях. Ехидная мысль сверлила висок: как в сентиментальных романах позапрошлого века – пасущаяся лошадка, пастух и пастушка в стоге сена! Было смешно, неправдоподобно, но это было так! Его губы трогали ее щеку, нос, глаза, ее губы.

– Ну, всё, – прошептал Герман, – теперь я совсем пропал.

Она радостно засмеялась.

– Ты давно не смотрелся в зеркало? Посмотри, на кого ты похож!

Из карманного зеркальца на Германа глядела разбойничья рожа с десятидневной огненной щетиной, выгоревшими до соломенного цвета, спутанными, с сенной трухой, волосами и совершенно шальными глазами.

Отгремела гроза, пролившийся ливень омыл осенние краски, а они все сидели в стогу, не в силах оторваться друг от друга. Смирная лошадка паслась рядом. Эта осень особенно щедро одарила рябины, они полыхали под скупым осенним солнцем, как гигантские костры. Герман ломал и ломал ветки с рубиновыми гроздьями. Он смотрел на нее снизу вверх и не мог налюбоваться, насмотреться на эту дивную картину: его растрёпанную, смеющуюся любовь в седле, с охапками гроздьев рябины в руках на фоне осеннего неба.

Поезд уходил поздно вечером. В темноте вагонного тамбура он точно обезумел, будто она уезжала навсегда, уходила из его жизни, а она слабо выталкивала его к выходу: “Сумасшедший! Поезд уже тронулся!” Поезд ушел, пропала в ночи красная точка фонаря последнего вагона, осталось с Германом только горькая сладость ее губ, запах ее волос и пустота в сердце.

Он переночевал на станции и скоро уже был в лагере. Разлад в команде уже завершился. Было решено: всё, разбегаемся в разные стороны, каждый добирается сам.

Жена впала в какой-то ступор, она молча смотрела перед собой, по-видимому, не понимая, что происходит. Ее нужно было везти, вести. Путь домой был бесконечно долгим, с множеством поездов и пересадок. Пришла в себя она дома (а может быть, это было притворство, игра?)

– Я уезжаю в Боровое, – сказала она на третий день, – устроюсь – приеду, заберу Лерку.

– Я ее тебе не отдам.

– Ну, что ж, посмотрим.

Герман вычистил кухню, выбросил гору консервных банок, выгреб остатки засохших и заплесневелых консервов из кастрюлей и сковородок, перемыл посуду, отдраил пол и привез Лерку. Мама отговаривала:

– Ну, зачем ты ее забираешь? Лере так хорошо у нас, а тебе будет трудно. И работа, и за девочкой нужно смотреть, кормить, обстирывать.

– Мам, мне одному невмоготу тоскливо. А с Лерой я справлюсь, ты увидишь. У нас на заводе очень хороший детский сад, я договорился, ее возьмут.

Теперь рано утром он относил ее в детсад, вечером забирал. Квартира наполнилась звонким голоском дочери, а жизнь Германа – новым смыслом и заботами: варить еду, одевать-умывать-укладывать спать и еще многое другое. Лера сразу же подружилась с тетей Ларисой, они вместе перебирали какие-то тряпочки, шептались. Герман в шутку сердился: нечего играть с чужими детьми, заводите своих! После многочисленных болезней Лера была тоненькой, как былинка, она легко простужалась, сбрасывала по ночам одеяло, и Герман научился спать чутко, просыпаясь при каждом ее движении. Леру нужно было откормить, и он научился готовить ее любимые блюда, те, что делала бабушка, придумывал сам новые, незамысловатые, но скорые и вкусные. Он делал с ней зарядку, и Лера стала прибавлять в весе, окрепла. Вечером после детсада она поверяла папе свои маленькие тайны.

– Пап, ко мне девочки пристают, почему меня все время забирает папа, а не мама.

– И что ты им отвечаешь?

– А я им сказала, что мой папа лучше всех, – и у Германа защипало в носу.

С Диной он теперь встречался за городом, по выходным, когда отвозил Леру к бабушке. Садился на велосипед и катил на свидание. Они пытались понять, представить себе, как жить дальше.

– Нужно подождать, потерпеть. Я подам на развод. Но Леру я ей не отдам, дочь ей совершенно не нужна.

– Ты – как малый ребенок. Вот уж действительно, не было у меня детей, а теперь сразу двое. Тебя никто спрашивать не будет. Суд в любом случае отдаст ребенка матери.

Германа вызвали на заседание парткома завода. В повестке стоял вопрос: “моральный облик коммуниста Вернера в связи с заявлением его жены”. Партийный секретарь Красноперов, выросший из комсомольских вожаков, недавно демобилизованный из армии и присланный на завод из райкома, носил гимнастерку и яловые сапоги, как истинный ленинец и борец против всяческих врагов партии. На заводе за глаза его называли петушком красноперым. Он ходил перед столом, где заседали члены, и обличал коммуниста Вернера.

Злая ирония судьбы: через десять лет Герман будет работать главным инженером в городе Джамбуле; на его завод привезут партию условно-освобожденных зэков (был такой метод пополнения дефицита рабочей силы в Советской стране), и среди них Герман узнает своего бывшего партийного секретаря. Тот ушел из семьи, связавшись с какой-то девицей, а мстительная жена посадила простодырого мужа на пять лет.

А сейчас Красноперов петушком прохаживался перед партийным столом и гневно обличал печально сидящего на скамье подсудимых Германа:

– Это что же получается? Двоеженство! Живешь с двумя женами, а еще член Партии! Ну, мы это поправим. Партия – за чистоту ее рядов! И какой пример ты подаешь своим подчиненным?

Герман взорвался:

– Ни с одной я не живу, я с дочерью живу! (гнусный, двусмысленный смешок где-то позади).

Члены парткома выступали как-то вяло, говорили, что Герман еще молод, исключать пока не стоит, надо дать шанс исправиться. И главное, где брать главного механика взамен исключенного? В конце концов, решили: за моральное разложение объявить строгий выговор с занесением, исключить из Партии мы всегда успеем. И пусть работает!

А как быть с той, что разрушила семью? Объявить ей выговор нельзя, она не член, уволить с завода по профсоюзной линии тоже не получится, она молодой специалист. Положение спас мудрый главный инженер Лурье:

– Да, по положению, по закону уволить мы ее не имеем права, но я беру на себя это нарушение, пусть меня поругают, может быть, накажут, но мы сохраним семью, крепкая советская семья важнее всего, пусть эта девица уезжает домой и больше не смущает наших работников своими черными глазами.

Она уезжала через неделю. Последнее свидание. Горький запах увядающих степных трав, горечь расставания, горечь ее губ.

– Я люблю тебя и обязательно найду, хоть на краю света.

– Я приеду к тебе хоть на край света.

5

Дина не писала домой, что возвращается, и когда она появилась на пороге, Валентина Петровна растерялась от неожиданности.

– Дина? Что случилось? Ты в отпуск?

– Нет, Валентина Петровна, я насовсем. Уволилась и приехала.

– Как уволилась? Тебе же еще два года… А мама знает?

– Ой, Валентина Петровна, я так измучилась в дороге… Света на работе? Можно я отдохну, а вечером я всё расскажу…

Она лежала, пытаясь уснуть, но в голове была звенящая пустота. Гул самолета, на котором она прилетела, противный, надрывный шум автобуса, привезшего её из аэропорта… За сутки с небольшим, за которые она добиралась из Караганды, удалось только отрывками вздремнуть, и теперь перед глазами плыло и качалось, подступала тошнота…

Всё произошло стремительно и неожиданно. Еще совсем недавно её жизнь имела четкие и понятные очертания. Самостоятельная и не очень обременительная работа, своя собственная лаборатория! Девчонки откровенно завидовали, заглядывали к ней в лабораторию, важно усаживались за стол и затевали озорную игру в "начальство". Дина, конечно, была директором, она назначала Тамару главным инженером, а Светлану – главным механиком. "Товарищ главный механик! А почему Вы не были сегодня у меня на оперативке? Объявляю Вам выговор!" – и все трое заливались смехом. Девочки, конечно, знали о том, что происходит между Диной и Германом, знали, что это не простой флирт, что это очень серьезно. У них на глазах разыгрывалась драма Настоящей Любви, о которой мечтает каждая, и от этого у девчонок перехватывало дыхание.

А потом произошло главное – Объяснение, и вихрь большого чувства закружил из обоих, окрасил весь мир в яркие краски. Конечно, у Дины были девичьи увлечения, и в школе, и в институте, но все они были мелки по сравнению с этим, и то, что это была Запретная, но чистая и невинная Любовь, создавало пикантное ощущения тайны и драмы, которая обязательно должна разрешиться. Он был особенный, непохожий ни на кого другого. Сильный, решительный, на всё способный, и в то же время робкий, как мальчишка.

А потом грянул этот громкий скандал на весь завод. Точно ее белье выставили на обозрение всем досужим сплетникам на заводе, и ее уволили. Грубо вышвырнули с завода. Сломали чистую мечту. И что же дальше? Уезжать к маме, в пыльный провинциальный городишко? Дина уехала оттуда, чтобы поступить в Горный институт, и все время учебы жила у тети Вали, у Валентины Петровны. Света, тетивалина дочь, похоже, никогда не выйдет замуж, и места им втроем в небольшой квартирке у вокзала хватало.

Вечером пришла с работы Света, они посидели за столом, всплакнули…

– Ну, вот что, – сказала тетя Валя, – никуда ты не поедешь. Будешь жить у нас, поступишь на работу, а там будет видно…

В отделе кадров завода Шахтной автоматики долго листали её трудовую книжку, вчитывались в последнюю запись: "уволена по собственному желанию" и недоумевали, как ее, молодого специалиста, могли уволить по собственному желанию. Не объяснять же им, что это это сделала добрая Надежда Ивановна из отдела кадров по личной просьбе Геры и из глубокого уважения к нему. А могла бы такое написать! Никто не принял бы на работу. В конце концов приняли конструктором в отдел, очень не хватало специалистов, и потекла нудная, тоскливая жизнь. Восемь часов отсидеть за столом, заполняя скушные таблицы, и ожидание писем из Караганды. Они приходили, яркие, веселые, смешные, но свозь браваду прорывались настоящие слова: тоскую, люблю…

Однажды после работы, когда Герман зашел в детский сад за дочерью, его с тревожно-вопросительным взглядом встретила воспитательница.

– А Леру забрала мама…

– Когда?

– Сразу после обеда.

Дома его встретила встревоженная Лариса.

– Ваша жена приходила. С Лерочкой. Собрала чемодан и ушла. Я ей говорила, что нужно Вас дождаться, а она мне: “не твое дело, не суйся в чужие дела”.

Герман метался, как раненый зверь. У него подло украли его сокровище, лишили его смысла жизни…. Приехала старшая сестра Нина, надоумила:

– Ну, что ты терзаешься! Поезжай в Боровое, городок небольшой, поспрашивай, поищи – и найдешь.

Жена жила в небольшой комнате без удобств, при местной больнице. Голые стены со следами когда-то вбитых гвоздей, щелястый пол, щербатый казенный стол, два шатких табурета, железная койка у стены с тощим матрацем и серым казенным одеялом, голая лампочка без абажура свисает с потолка. За окном – больничный двор, по которому ходят люди в халатах, неестественно искривляясь в дефектах стекол. Запах сырости и лекарств, пропитавших известку. Лера сидела в пальтишке у окна молчаливая, поглядывала на Германа испуганно-виноватыми глазами. Жена ожидала его приезда и сразу отдала дочь.

– Забирай, ей с тобой будет лучше.

Лера молчала всю дорогу домой, сначала в такси до станции, там они перекусили. Молчал и Герман. В поезде она клевала носом, Герман раздел ее сонную, уложил на вагонном сидении рядом с собой. Лера не проснулась и тогда, когда приехали вечером в Караганду, Герман нес дочь на руках до самого дома, шикнул на возбужденную Ларису: “Тихо, разбудишь!” Лера открыла глазки, огляделась вокруг.

– Мы уже дома?

Они обнялись и всплакнули, теплые слезы смыли все прошедшие потрясения, жизнь продолжалась. Но самый большой праздник случился, когда приехали к бабушке. Вопль деда: “Лерочка приехала!”, теплые бабушкины пирожки, теплота бабушкиного дома. Лера повисла у бабушки на шее:

– Бабушка! Я больше никогда-никогда!

– Тише ты. Такая большая стала, мне уже тяжело.

Теперь они поняли, что нет места на земле лучше, чем этот дом на Ростовской улице, и что бы ни случилось, они всегда будут возвращаться сюда, в этот светлый и теплый родительский – бабушкин дом.

Случившееся еще теснее связало отца и дочь. Они заключили Торжественный Союз:

– никогда не врать друг другу,

– никогда не подводить друг друга,

– всегда выручать друг друга,

– всегда защищать друг друга,