Обещая со смехом, но временно отклоняя все очарова­тельные приглашения, я ушла, не намного мудрее насчет призрачного англичанина Георгия, но узнав то, за чем пришла, и даже больше.

Прежде всего, телефон исключается. Даже без моего обещания Марку, нет никакой возможности связаться с администрацией ни в посольстве, ни в Ираглионе. По телефону в отеле – невозможно. Телефон на почте, работающей ежедневно как женский клуб, – даже и пытаться нечего. Мы предоставлены сами себе.

Я шла, куда глаза глядят, и достигла маленькой бухты. Дамба удерживала воду чистой и спокойной, как слеза в чашечке цветка. Кто-то нацарапал на дамбе КИПР ДЛЯ ГРЕЦИИ, а кто-то еще пытался стереть эту над­пись. Мужчина убивал осьминога. Сегодня какая-то семья хорошо наестся. На якоре стояли две лодки, одна белая с ярко-красным брезентом, другая голубая, и на ее носу было имя «Эрос». На «Эросе» гибкий юноша сматывал веревку. На нем был зеленый бумажный спор­тивный свитер и голубые брюки из грубой бумажной ткани, засунутые в короткие резиновые сапоги. Этот именно парень прежде следил за игроками в триктрак. Он с любопытством посмотрел на меня, но работы не прекратил.

Я постояла там еще минуту или две, чувствуя, что из темноты дверных проемов каждого дома за мной следят женские глаза. Размечталась, чтоб каяк Лэмбиса сейчас тихо приплыл под парусами с востока, и все они были бы на борту: Лэмбис у мотора, Марк за рулем, а Колин на веслах. У него в руках леса для ловли рыбы, и он смеется… Резко отвернулась от сияющего пустого моря, ни к чему самообман. Мозг судорожно вернулся к моей проблеме. Другое, что я выяснила в лавке – это то, что фактически в Агиос Георгиос нет дома, в котором мож­но что-то спрятать. Колина Лэнгли тут нет. Ни к чему не приведет шпионство в деревне, где каждая женщина должна знать все о делах соседей. Любой ответ на тайну следует искать только в отеле.

Или… и здесь я замедлила движение вверх по улице, ощущая глаза, которые следили из темных проемов дверей… или в доме Софии. В действительности, возможно, в Агиос Георгиос есть один дом, в котором меня не хотят видеть.

Ну, нет ничего лучше прямой проверки. И если муж все еще дома, питается, тогда очень интересно также и его встретить.

Интересно, любит ли он критскую одежду?

Глава 9

She seem'd an ancient maid, well-skill'd to cull

The snowy fleece, and wind the twisted wool

Pope: The Iliad of Homer

Она сидела прямо перед дверью внутри свое­го дома и пряла. За все месяцы проживания в Греции я так и не смогла привыкнуть к тому, как красива эта примитивная работа. Мягкая, пушистая белая шерсть на прялке, коричневые пальцы вытягивают ее, как массу для леденца, петля проходит перед черным платьем, об­разуя кружащийся шарик на веретене. Все это создает картину, которую трудно не оценить.

София не взглянула на меня. Ствол смоковницы, должно быть, скрыл от нее мое приближение. Я остано­вилась на минутку, чтобы понаблюдать. В глубокой тени, где сидела женщина, черты беспокойства больше не были видны. Ее лицо казалось гладким, как в юно­сти, даже уродливые руки, плавно двигаясь, приобрели своеобразную красоту.

Я вспомнила, как рассказывала Марку о лунных прядильщицах, чтобы усыпить его и успокоиться са­мой, и взглянула снова на Софию, одетую в черное критянку, которая пряла в жаркий день. Враг, подозри­тельный, непонятный уроженец этой жаркой страны, законов которой я не знаю. Я прошла вперед и положи­ла руку на ворота. София подняла глаза и увидела меня. Первая реакция – удовольствие, точно. На лице появи­лась улыбка, а темные глаза засветились. Затем, хотя она не повернула головы, у меня возникло впечатление, что она бросила быстрый взгляд в хижину. Я толкнула ворота. «Можно войти поговорить?» Я знала, что такому прямому вторжению, хотя, возможно, и не совсем деликатному, по правилам гостеприимства острова не могут чинить препятствий.

«Конечно». Но вид тревожный.

«Ваш муж ушел?»

Она наблюдала за мной нервно, хотя искусные, при­вычные движения помогали ей вести себя естественно. Так сигарета иногда помогает в более сложном положе­нии. Взгляд Софии скользнул по небольшому костру из прутьев на улице, где все еще кипел горшок. «Не при­шел. – Затем, сделав движение, словно хотела под­няться, сказала: – Пожалуйста, садитесь».

«Спасибо, а вы продолжайте прясть. Я люблю наблю­дать за этим». Я вошла в маленький дворик, повинуясь жесту хозяйки, села на скамейку под смоковницей возле дома и начала говорить комплименты. Восхищалась глад­костью шерсти, помяла меж пальцев кусок шерстяной ткани для скатерти, который она показала. Скоро она забыла застенчивость и отложила работу, чтобы принести связанные и вышитые ею вещи. Не ожидая приглашения, я оставила свое место и пошла за ней внутрь.

В доме две комнаты. Между ними не дверь, а просто продолговатое отверстие в стене. Гостиная, выходящая прямо во двор, чрезвычайно чиста и очень бедна. Пол земляной, утрамбованный как камень, наполовину за­крыт ковриком из простой плотной шерстяной ткани тускло-коричневого цвета. Небольшой камин в углу в это время года не используется. Через заднюю часть комнаты проходит широкий выступ, поднимающийся на три фута от земли, который, очевидно, служит мес­том для сна. Он покрыт единственным одеялом, разук­рашенным в красный и зеленый цвета. Стены еще не побелены, на них сохранились следы сажи от зимнего дыма. Тут и там высоко в оштукатуренных стенах ниши содержат дешевые яркие украшения, выцветшие фотографии. На самом почетном месте – фотография ребен­ка, мальчика, возможно, лет шести. За ней неясная фотография, намного увеличенная, молодого, красиво­го, лощеного и уверенного мужчины в одежде, напоми­нающей военную форму. Мальчик очень похож на него, но застенчив. Возможно, муж и умерший ребенок? Я поискала фамильную икону, но ничего не увидела и вспомнила, что говорил Тони.

«Мой мальчик», – сказала София. Она вышла из внутренней комнаты с охапкой одежды и не выразила ни обиды, ни удивления, что я последовала за ней в дом. Печально смотрела на фотографию и, можно поклясть­ся, ни о чем больше не думала. «Он умер, госпожа, в семь лет. В один день все у него было хорошо, он был в школе и играл. На следующий, пфф, умер. И это Божья воля, что больше у меня не будет детей».

«Простите. А это ваш муж?»

«Да, муж. Посмотрите, эту подушку я сделала в про­шлом году…»

Она начала выкладывать вещи на солнце возле двери. Я нагнулась над ними, но повернулась так, что могла заглядывать во внутреннюю комнату. Затемнена, став­ни закрывают солнце. Просто маленькая продолговатая коробка, с двуспальной кроватью, деревянным стулом и столом у окна, покрытым ярко-красной скатертью с кисточками. Казалось, что каждый угол дома открыт для созерцания…

София снова начала прятать свою работу. «А сейчас, если вы здесь посидите в прохладе, я достану вам стакан мятного молока, которое готовлю сама».

Я поколебалась и почувствовала себя пристыженной. Не хотелось принимать ее скудное гостеприимство, но поняла, что, поскольку вторглась в дом, вынудила предложить мне его. Ничего не оставалось, как поблагода­рить и сесть. София дотянулась до полки возле двери, где за вылинявшей занавеской все тех же красного и зеленого цветов, стоял запас (какой жалкий ограничен­ный запас) пищи. Сняла бутылку и стакан.

«София?» Мужской голос позвал со двора. Я слышала шаги, быстро спускающиеся с тропинки от моста, но не обратила внимания. У калитки они затихли. София быстро повернулась со стаканом в руке. Мужчина был все еще вне моего поля зрения и, должно быть, не видел меня. «Все в порядке, – кратко сказал он. – Что касается Джозефа… Что случилось? – София сделала лег­кое предостерегающее движение, указывающее, что она не одна. – С тобой кто-то есть?» – резко спросил он.

«Это английская дама из отеля, и…»

«Английская дама? – быстрый греческий прозвучал, как взрыв. – У тебя совсем нет ума приглашать ее домой, когда в любую минуту Джозеф…»

«В ее присутствии хорошо говорить по-гречески, – сказала София. – Она прекрасно его понимает».

Он шумно задышал, словно сжевал все слова, которые собирался сказать. Щелкнула щеколда. Я вышла впе­ред. Пришедший широко раскрыл ворота, и мы встретились на освещенном солнцем пороге.

Властный мужчина, приближающийся к пятидесяти, широкоплечий и смуглый, со здоровым блеском кожи. Квадратное лицо, немного полнеющее, с выдающимися скулами и неизменными усами. Типичное греческое лицо, возможно, даже то, которое я в последний раз видела под красной повязкой вокруг головы, но не думаю, что так. В любом случае, он не в критской одежде. Очевидно, работал, поэтому одел поношенные и пыльные серые брюки и рубашку цвета хаки с красным платком на шее. Коричневая хлопчатобумажная куртка свисала с плеч. Она выглядела дорогой и, скорее всего, была куплена в Англии в спортивном отделе хорошего магазина. Мой интерес сосредоточился и обострился. Должно быть, это мой хозяин, Стратос Алексиакис.

«Это мой брат», – сказала София.

Я уже выдавала ему свою самую приятную улыбку и протягивала руку. «Здравствуйте. Я знаю, не следовало отнимать время у госпожи Софии, когда ожидается, что ее муж придет домой поесть. Но я гуляла по деревне, а ваша сестра единственная, кого я знаю, поэтому я сама себя пригласила. Сейчас уйду».

«Нет, нет, в самом деле! – Он принял мою руку и повел, почти насильно, на сиденье под смоковницу. – Простите, я бы никогда так не разговаривал, если бы знал, что вы понимаете! Но муж сестры необщительный человек, и я думал, что, если он придет домой и обнару­жит, что она сплетничает… – Ухмылка и пожатие плечами. – Ну, знаете, как это бывает, если мужчина голоден, а еда не готова. Нет, нет, пожалуйста, сидите! Что подумает обо мне сестра, если я прогоню ее гостью? Вы должны попробовать ее мятный напиток. Он самый лучший в деревне».

София с непроницаемым видом вручила мне стакан. Ничего не показывало, что кто-то из них почувствовал облегчение от того, как я восприняла их разговор. Я попробовала напиток, щедро похвалила его. Стратос прислонился мощным плечом к косяку двери и доброжелательно наблюдал за мной. София напряженно сто­яла в дверях. «Он опаздывает», – сказала она. Сообще­ние прозвучало, как предположение и вопрос, словно Стратос мог знать причину.

Он пожал плечами и усмехнулся. «Возможно, на этот раз он работает».

«Он не… помогал тебе в поле?»

«Нет. – Он повернулся ко мне и заговорил по-анг­лийски. – Вам хорошо в моем отеле?» Он говорил прекрасно на английском языке, и все же за двадцать лет не избавился от акцента.

«Очень, спасибо, и мне очень нравится комната. У вас тут хорошее место, мистер Алексиакис».

«Очень спокойное. Но вы сказали по телефону, что именно это вам и нужно».

«О, да. Видите ли, я живу в Афинах, а они летом очень многолюдны и шумны. Страстно хочется уехать от толп туристов…» Я продолжала болтать, объясняя снова и снова причины, по которым мы с Фрэнсис выбрали Агиос Георгиос. Сейчас я даже не старалась скрыть от себя, что хочу выставить убедительную при­чину для обследования гор и берега моря вокруг. Я вспомнила о кинокамере и начала говорить о фильме, о котором я ничего не знала, но считала прекрасным оправданием сверхъестественного любопытства… «И лодка, – закончила я, – подберет нас в понедельник, если все будет хорошо. Отсюда компания отправится на Родос, я присоединюсь к ним на пару дней. Затем вернусь в Афины. Они продолжат путешествие на Додеканезские острова, затем, по пути домой, кузина приедет ко мне пожить в Афинах».

«Все это звучит очень мило. – В его голове явно регистрировалась информация: компания, лодка, лич­ное турне, деньги… – Итак, вы работаете в Афинах? Это объясняет ваш отличный греческий. Конечно, вы допускаете ошибки, но говорите очень быстро, и легко понять, что вы имеете в виду. Вы находите, что понима­ете все, что слышите?»

«О нет, конечно, нет, – я поражалась, какой совме­стный эффект могут дать правда и тактичность. – Я имею в виду, что не могу перевести слово в слово, хотя очень хорошо схватываю сущность. Конечно, за исклю­чением случаев, когда разговаривают очень быстро и на местном диалекте. О, спасибо, – сказала я Софии, ко­торая взяла мой пустой стакан. – Нет, больше не хочу. Напиток был великолепен».

Стратос улыбался. «Тем не менее, вы очень преуспели в языке. Вы бы удивились, если бы узнали, что многие англичане проживают здесь долгое время и не утружда­ют себя выучить более чем одно-два слова. Чем вы занимаетесь в Афинах?»

«Я весьма незначительный младший секретарь в анг­лийском посольстве».

Это тоже зарегистрировалось в мозгу и определенно вызвало шок.

«Что она сказала?» – спросила София почти шепо­том.

Он повернул голову и небрежно перевел: «Она работа­ет в английском посольстве».

«О!» Воскликнула она, стакан выскользнул у нее из рук и разбился.

«Боже мой! – крикнула я. – Какой кошмар! Разре­шите помочь!» Несмотря на возражения, я опустилась на колени и начала собирать осколки. К счастью, стакан был толстым и грубым, и осколки были большие.

Не двигаясь, Стратос сказал: «Не беспокойся, София, я дам тебе другой. – Затем, нетерпеливо: – Нет, нет, девочка, выбрось осколки, они не склеятся. Я пошлю Тони с новым стаканом, лучшим, чем этот хлам».

Я вручила Софии осколки и встала. «Ну, я получила большое удовольствие, но на случай, если ваш муж придет вскоре домой, госпожа, и ему не понравятся гости, думаю, я пойду. В любом случае, сейчас в любую минуту может прибыть кузина».

Я снова поблагодарила за напиток, София улыбну­лась, поклонилась и неуклюже присела, производя впе­чатление, что едва слышит мои слова. Затем я вышла из калитки, а Стратос рядом со мной.

Он шел, глубоко засунув руки в карманы, а плечи его сгорбились под дорогой курткой. Глядя на землю, он хмурился так свирепо, что я начала с нелегким сердцем гадать, что он скажет. Его первые слова показали, довольно обезоруживающе, как он глубоко огорчен, что я увидела чрезвычайную бедность дома его сестры. «Она не хочет, чтобы я помогал ей. Я приехал домой с деньгами, достаточными, чтобы купить все, что надо, но она берет только плату за работу в отеле. За уборку. Моя сестра!»

«Люди иногда бывают горды».

«Гордость! Да, полагаю, так. В конце концов все, что она заимела за двадцать лет, это гордость. Не поверите, когда мы были детьми, у отца был свой каяк, и когда умер его дядя, мы получили в наследство землю наверху на плоскогорье, там нет ветра, это лучшая земля в Агиос Георгиос! Затем умерла мать, у отца было плохое здо­ровье, и вся земля досталась в приданое сестре. Я уехал в Англию и там работал. О, да, я вкалывал! – Он улыбнулся. – Но могу показать результат, в то время как она… каждую драхму, которая у нее есть… она сама зарабатывает. Ну, даже поля… – Он внезапно замолчал и выпрямил плечи. – Простите, не следовало посвя­щать вас в заботы моей семьи подобным образом! Воз­можно, мне просто понадобилось европейское ухо, что­бы излить в него все. Знаете, что многие греки считают, что живут на западе Европы?»

«Нелепо так думать, когда знаешь, чем Европа обяза­на им».

«Полагаю. – Он засмеялся. – Возможно, мне пона­добилось городское и цивилизованное ухо. Мы далеко от Лондона, правда… даже от Афин? Послушайте, прими­тивная жизнь трудна, особенно для женщин. Я это забыл, пока отсутствовал. Забываешь, что эти женщины относятся к ней благосклонно. И если одна из них достаточно глупа и выходит замуж за мусульманина, который использует религию как оправдание… – Он пожал плечами и снова засмеялся. – Ну, мисс Феррис, итак, вы собираетесь охотиться за цветами и снимать кино, пока вы здесь?»

«Фрэнсис будет, а я, осмелюсь сказать, буду за ней тащиться. „Эрос“ принадлежит вам, мистер Алексиа­кис?»

«„Эрос“? Вы его заметили? А как вы угадали?»

«На нем работал мальчик, которого я видела в отеле. Не то, чтобы это что-то значило, но я заинтересовалась. Я только хотела спросить…» Я колебалась.

«Вам бы хотелось покататься, это вы имели в виду?»

«Да, хотела бы. Я всегда мечтала увидеть побережье с моря. Какие-то дети говорили, что можно повидать дельфинов. Они сказали, что недалеко на западе есть залив, где глубоко выступают скалы, и иногда дельфи­ны даже плавают рядом с пловцами».

Он засмеялся сердечно, даже чересчур. «Знаю это место. Итак, старинная легенда все еще живет. Здесь не видели ни одного дельфина еще со времен Плиния! Я знал бы, в этих местах я очень часто рыбачу. Не то чтобы я хорошо обращался с каяком, это дело Алкиса. Я не привык к такой тяжелой работе. Но каяк продавал­ся дешево, и я купил его. Люблю все готовить заранее, и когда-нибудь, когда дела пойдут хорошо, заработаю на пассажирах. А пока добываю дешевую рыбу и вскоре, думаю, мы сможем сами привозить запасы из Хании. – Мы дошли до отеля. Алексиакис остановился. – Конеч­но, вы можете в любое время выйти в море с Алкисом. Лучше на восток, там интереснее берег, немного в сто­роне находятся руины старой гавани и, если недалеко пройти пешком, там есть старая церковь, если такие вещи вас интересуют».

«О, да. Да, конечно, интересуют».

«Тогда завтра?»

«Я… ну, нет, то есть, возможно, у кузины появятся какие-то идеи… В конце концов, она в круизе, и может захотеть провести на берегу день или два. Позднее, я… я бы хотела. Вы… вы сказали, сами не пользуетесь каяком?»

«Не часто. Мало времени. Я занимаюсь спортивной рыбалкой, и для этого у меня есть маленькая лодка».

«О да, эта маленькая лодка у отеля? Оранжевая? Вы имеете в виду, что ходите ловить рыбу на свет с больши­ми лампами?»

«Правильно, с острогой. – Снова эта улыбка, друже­ская, не оскорбительная, но намекающая, что мы знаем кое-что, неизвестное жителям деревни. – Красиво и примитивно, э? Но великолепный спорт, как и все примитивные развлечения. Я очень был хорош в этом деле, когда был молодым человеком, но не практиковал­ся двадцать лет».

«Я наблюдала однажды за ловлей рыбы на свет в заливе у Пароса. Это было очень интересно, но с берега плохо видно. Качаются огни, человек лежит с биноклем и вглядывается вниз, и иногда даже видно, как человек с острогой наносит удар».

«Хотите пойти со мной в море?»

«С восторгом!» Слова выскочили искренне, необду­манно, прежде чем я опомнилась и меня осенило, что… пока я не узнаю намного больше о нем… я совершенно определенно не готова провести ночь со Стратосом Алексиакисом в маленькой лодке или где-нибудь еще.

«Ну…» – начал он, в то время как мои мысли беспо­лезно вертелись, как граммофон со сломанной пружи­ной, по ступенькам нам навстречу быстро сбежал Тони. Ну типичная балерина.

«Вот где вы, мои дорогие, встретились. Стратос, этот мерзкий выходец из Хании хочет двенадцать драхм за каждую бутылку. Он говорит, что больше не будет присылать. Дорого, не так ли? Совершенно взбесился, можешь с ним справиться? Хорошо погуляли, дорогая? Нашли почту? Великолепно, правда? Но вы, должно быть, падаете от усталости. Разрешите принести лимон­ного сока, а? Гарантирую, что он приготовлен из плодов нашего собственного дерева. О, смотрите, не каяк ли это только что причалил? И кто-то выходит из гавани, а Георгий несет чемодан. Как этот ребенок умудряется всегда заработать пару драхм… Как наш Стратос, потря­сающе везуч. Это ваша кузина? Ну, разве не милочка? К тому времени, как мисс Скорби распакует вещи, как раз будет время пить чай».

Глава 10

And, swiftlyas a bright Phoeban dart

Strike for the Cretanisle:and here thou art!

Keats: Lamia

Ну, – сказала Фрэнсис, – здесь очень приятно. И чай великолепен. Полагаю, маленький Лорд Фаунтлерой готовит его сам?"

«Ради Бога, помолчи, он услышит! Он говорит, что, если хочешь его видеть, только нужно крикнуть, он всегда поблизости. И более того, он довольно мил. Я в него влюблена».

«Я еще не встречала мужчины, в которого бы ты не влюбилась. Я бы подумала, что ты заболела, если бы ты не была в кого-то влюблена. Я даже научилась узнавать периоды. Да, это очень приятно, правда?»

Мы сидели в «саду» отеля, в тени винограда. Побли­зости никого. Сзади – открытый проем двери в пустой холл. Тони вернулся в бар. За углом у столиков улично­го кафе тихо беседовали завсегдатаи. Солнце быстро катилось на запад. На бледном серебре моря появилась зыбь, ветер сорвал сонный аромат с красных гвоздик в кувшинах для вина. На солнцепеке стоял большой гор­шок с лилиями.

Фрэнсис протянула перед собой длинные ноги и потя­нулась за сигаретой. «Да, это была твоя о-о-о-чень хоро­шая идея. Афины на Пасху, конечно, это немного чересчур. Это ясно. Я забыла, пока ты не написала, что греческая Пасха позднее нашей. Она у нас была в конце прошлой недели, когда мы находились в Риме. Я пред­ставляю, что греческая сельская Пасха будет некоторым контрастом, и с нетерпением жду ее. О, спасибо, с удовольствием выпью еще чашку. Ну, а теперь, как давно я тебя не видела? Боже мой, почти восемнадцать месяцев! Расскажи о себе все».

Я с любовью рассматривала ее. Фрэнсис, хотя и дво­юродная сестра, намного старше меня. В это время ей было уже за сорок, и хотя я знаю, что только малолетки считают это огромным возрастом, так казалось и мне. С самых ранних лет она рядом. Когда я была маленькой, я называла ее «тетя Фрэнсис», но три года назад она положила этому конец. Это произошло после смерти моей мамы, когда я переехала к ней жить. Я знаю, что некоторые считают ее слишком важной. Высокая, смуг­лая, довольно угловатая, решительные голос и манеры. Свое очарование она презирает и редко утруждает себя его проявлением. Работа на открытом воздухе дала ей цвет лица, который называют здоровым. Сильна, как лошадь, и очень деловая. Хорошо одевается, если не сказать строго. Но ее значительная внешность обманчи­ва, ибо это самый терпимый человек, которого я знаю. Иногда она доводит принцип «живи и давай жить дру­гим» почти до абсурда. Единственное, чего она не выно­сит – грубости и претенциозности. Я ее обожаю.

Именно поэтому я послушно выполнила ее коман­ду – погрузилась в неорганизованное и, в основном, правдивое описание работы и афинских друзей. Я не подвергала свою жизнь цензуре, хотя и знала, что неко­торые факты покажутся немного странными в степен­ном беркширском доме Фрэнсис. Она слушала в забав­ной тишине, пила третью чашку чая и стряхивала пепел в ближайшую пепельницу. «Ну, кажется, ты весело живешь, и в конце концов за этим сюда и приехала. А как Джон? Ты не упомянула о нем».

«Джон?»

«Или это Дэвид? Я забываю имена, хотя Бог знает почему. Твои письма пестрят ими, как смородинный пирог, когда у тебя полный разгар. Разве это не Джон, репортер из Афинских новостей'?»

«А, он… Но это было очень давно. Никак не позже Рождества».

«Вот как. Если задуматься, твои два последних пись­ма были удивительно бессодержательны. В сердце пус­тота?»

«Совершенно». Я вытащила за качающийся стебелек ближайшую гвоздику и понюхала ее.

«Значит, что-то изменилось, – мягко сказала Фрэн­сис. – Конечно, очень хорошо, когда у тебя сердце, как теплая замазка, но когда-нибудь твои порывы ввергнут тебя во что-то, из чего ты легко не выберешься. Ну, а теперь над чем ты смеешься?»

«Ни над чем. Паоло собирается звонить нам в поне­дельник?»

«Да, если все будет в порядке. Поедешь с нами на Родос? Хорошо. Хотя в данный момент я чувствую себя так, что никогда бы отсюда не уехала. Это то, что путеводители называют простым местом, но оно очень красивое и спокойное… Послушай».

Пчела в лилии, нежный шепот моря по гальке, при­глушенные голоса греков…

«Я сказала Тони, что хорошо бы они так все и остави­ли. Все это просто верх блаженства».

«М-м-м. И ты, моя любовь, права. Цветы, которые я пока видела, даже вдоль дороги, вполне могут заставить женщину запить».

«Но ведь ты приплыла на лодке!»

«О да, но мы застряли в Патрасе, втроем наняли машину и поехали осматривать местность. Не было времени уехать далеко до темноты, но я так часто заставляла водителя останавливаться и бросалась в поле, что он подумал, что я ненормальная или у меня хроническая болезнь мочевого пузыря. Но как только до него дошло, что я просто смотрю на цветы, отгадай, что он сделал?»

Я засмеялась. «Собрал для тебя букет?»

«Да! Я вернулась к машине, и он был там, рост шесть футов два дюйма, которые ты бы посчитала признаком величественной греческой мужественности. Он ждал ме­ня с букетом орхидей и анемонов и какими-то фиалка­ми, которые подняли у меня температуру на несколько градусов. Разве они не милые?»

«Ну, я не знаю, какие фиалки ты имеешь в виду…»