Собрание сочинений. Том 5. Черногория и славянские земли. Четыре месяца в Черногории.

Попе, осенив рукой глаза и пристально поглядев вдаль, обратился к другим с полувопросом: то не самый большой? – и потом продолжал: – На нем четыре пушки!

– А что хочет делать этот урод? Видишь, зашевелились на нем люди!

– Дьявол! Он завидел нас и убирается назад.

– А разве нам мало пути, и мы не разъедемся на нем?

– А разве месяц идет навстречу солнцу, когда его завидит.

– Бога ми и Св. Петра, есть! – произнес другой, подкрепляя столь убедительную логику.

– Куда ж поползла эта шутиха? – спросил я, указывая на гальот самого дурного устройства.

– Думаю, в Жабляк!

– Бога ми, не! Наши пушки не допустят его далее этого места, – сказал переник.

– А где ваши пушки? – спросил я с изумлением, оглядываясь кругом и не видя ничего похожего на укрепление.

– На этой башне! – произнес он с гордостью, указывая влево. – Действительно, на небольшом утесе, составляющем остров Лисандр и заслоняющем собой вход в устье Черноевич, выглядывало из-за груды камней серенькое, круглое зданьице, – как бы назвать его, чтоб быть ближе к истине, – ну, да назовем башней; разве редко случается, что вещи называются не принадлежащими им именами. В башне было на ту пору пять человек гарнизона и две пушки, небольшие, но очень красивые и в исправном состоянии, с орлом между цапфами. Думали ли эти орлы, носясь за победоносными племенами Наполеона, свить гнездо свое, подобно обыкновенным воронам, на голом утесе Черногории. Но не такой ли утес скрыл и путевую звезду их?

Подобных башенок находится несколько в Черногории; все они расположены на границах турецких, и вполне удовлетворяют своему назначению, как сторожевые пикеты. В случае нападений, которые пограничные турки стараются делать большей частью врасплох, черногорцы запираются в этих башнях, и нередко, в числе 50 (более не может поместить каждая из них), отражают неприятельские силы, в 20 раз их превосходящие числом, пока собравшиеся однородны не подоспеют к ним на выручку. Только одна лисандровская башенка имеет пушки; другие укрепления снабжены старыми мортирами или другим нашедшимся оружием большего размера, которое, обыкновенно, после двух-трех выстрелов делается негодным; но самая лучшая для них оборона, это ружье, это грудь черногорца, которому скажите: ступай защищать эту башню, чтобы только задержать неприятеля на пути, умри, не сдаваясь, как следует «истому» черногорцу, и он не колеблясь идет на смерть.

И так, этого рода укрепление черногорцы противопоставили турецкой силе на Скутарском озере, состоявшей, прежде, из двух гальотов и двух малых судов, на которых находилось до десятка разнородных орудий, но ныне, благодаря заботливости турок, один гальот сгнил.

Мы было уже забыли о Жабляке, как вдруг, раздавшийся с его укреплений выстрел напомнил о нем: неужели это ответ на выстрелы черногорцев? В таком случае бесполезная угроза, потому что ядра не могли долетать и на полпути до нас. Впрочем, я обязан благодарностью Г. Гакиму, коменданту крепости, за этот выстрел: он навел моих спутников на весьма занимательный рассказ о взятии Жабляка 20-ю черногорцами.

Лет пять тому назад, одна из важнейших и опаснейших для черногорцев турецких крепостей, Подгорица, и соседственная с нею нахия Кучи, утомленная непрестанными неприятельскими действиями, основанными на взаимном опустошении и грабеже, заключили меду собою союз, или, по-здешнему: «хватили веру» на целый месяц. В припадке великодушия, или может быть уже храня злой умысел, подгоричане распространили влияние мира на все одушевленное и неодушевленное. Это значило, что не только овцы и женщины, но лошади и мужчины – последние с оружием и без оружия – могли свободно входить в город и посещать зависящие от него племена; словом, это был мир в обширном смысле слова. Большая часть кучан еще не были от рождения в Подгорице, несмотря на то, что некоторые жили за два ружейных выстрела от нее: мудрено ли, что все спешили воспользоваться случаем побывать в городе. Между соседями завелись связи, кумовство христиан с магометанами, столь уважаемое последними, пиры, веселье… Не долго, однако, пировали новые друзья. Черногорцы, верные своему слову, как ружью, и не думали подозревать измены; они были в Подгорице так же беззаботны, как у себя, в Кучи, и дорого заплатили за свою доверенность. Семнадцать человек из них, безоружные и беззащитные, были схвачены, зарезаны и головы их – трофеи измены – выставлены на стенах крепости. Такой постыдный поступок взволновал всю Черногорию и требовал особенного мщения. Взять Подгорицу, снабженную сильным гарнизоном и пушками, хорошо укрепленную, – взять ее с одними ружьями было нелегко, тем более, что подгоричане ожидали возмездия и были на стороже. Решили взять другую крепость – Жабляк.

Жабляк отстоит за три часа пути от Скутари, местопребывания албанского визиря, и может получать от него помощь во всякое время, сухим путем и озером. Крепость его не из значительных; она стоит на возвышении, имеет, или, правильнее, имела в то время четыре пушки и несколько военных запасов, но главнейшую оборону составляет река Морача, обвивающая ее словно поясом; укрепление господствует над окрестностью; чтобы завладеть городом, надобно было прежде сбить или захватить укрепление, но и это было сделать нелегко открытою силой, без артиллерии. Прибегли к хитрости: до 20 человек черногорцев, под предводительством Тома Давидовича и еще одного попа, в глухую ночь переплыли рукав Морачи, отделявший их от Жабляка, тайком и ползком подкрались к крепости, – и пробужденный на утро город увидел врагов над своей головой. Тщетно старались их выгнать из крепости; они держались на месте, пока не подоспели к ним собравшиеся в значительном числе черногорцы; часть из них пробилась в крепость, через город, другая – заняла сам город; каждый дом брали приступом; сражались толпами и поодиночке. Это была сеча между людьми, воспаленными взаимною враждой и мщением, растравленными жаждой крови, и не было пощады никому и ничему…

Два дня черногорцы властвовали в городе и в крепости, на третий, по приказанию Владыки, оставили их «как царскую собственность», взяв с собою пушки и все, что могли увезти или унести и предав остальное огню и мечу.

В тот же день, к вечеру, пришел в Жабляк паша с войском из Скутари; он провел здесь два дня в размышлении, потом потянулся к Подгорице, вдоль черногорской границы, высматривая место, где бы мог удобнее напасть на нее, прожил несколько времени в Подгорице, и, ни на что не решившись, возвратился наконец назад, возбудив негодование своих и насмешки черногорцев.

Взятие Жабляка было полезно для Черногории в политическом отношении: оно вселило в окрестных турецких подданных страх и уважение к Черногории и недоверчивость к своему правительству; две деревни, находившиеся по ту сторону реки Морачи, но имевшие свои земли по эту, были сожжены черногорцами; жители их должны были перейти на черногорскую сторону или лишиться своих земель. Между предстоявшею потерею с одной стороны и сомнительной защитой с другой, они присоединились к Черногории и составляют одно из ее храбрейших и вернейших племен.

Прости Скутари! Небольшой прибой воды в правой стороне указывал нам устье реки Ораховой, в которую мы и завернули, но вскоре мелководье ее заставило нас оставить лодку и продолжать путь свой берегом – опять пешком. Впрочем, на этот раз, путь не был очень труден. Река Орахова и сливающаяся с ней речка Церничка представляют равнины, сами по себе незначительные, но, сравнительно с гористым и бесплодным краем Черногории, роскошные и цветистые, на которых отрадно отдыхает взор, утомленный однообразно-сероватым цветом нагих, известковых утесов. – Мы спешили в Сотоничи, где я намеревался прожить несколько времени, для исследования нахии Цернички и сопредельной с ней нахии Речки. На пути оставили мы Вир-базар, или старый базар, место прежнего торга между турецкими подданными и черногорцами, влеве, возвышались развалины Безаса, или Беса, которые должно отнести ко временам позднейшего владычества древнего Рима. Минуя Болевичи, и уже гораздо после заката солнца, достигли Сотоничей, где нас ожидал гостеприимный поп Михаил, из рода Пламенцев.

Время протекло обычной чередой: те же труды и заботы, та же борьба с дикой природой, которой тайн допытывался я; то же отдохновение в кругу народа дикого, но вместе прекрасного в его первобытной простоте.

Особенно заняло меня исследование и разложение воды ключа «Смердеж». Химический состав ее – сернокислый натр и сернокислая магнезия; сернистый водородный газ издалека возвещает о местонахождении этого ключа и отстраняет от него все живущее.

В Сотоничах был я приглашен в первый раз на свадьбу. Обряды и пиршества, сопровождающие свадьбу, во всех славянских племенах похожи между собою, и различествуют только в частностях. – Как было, некогда, у нас, как водится еще и ныне, супружества в Черногории заключаются между родителями при помощи сватов, «сватовие»; нередко это случается еще тогда, когда дети их в самом нежном возрасте и, не ведая о предстоящем им вечном союзе, растут вместе; чаще же бывает, что жених и невеста вовсе не знают друг друга и видятся впервые под венцом. Власть мужа, как главы и защитника семейства, ненарушима: жена имеет обязанности в отношении к нему, но лишена всех прав. – Подобная жизнь, конечно, не цветет восторгами любви и вообще тем, что мы привыкли называть супружеским счастьем, за то устранена от всех семейных междоусобий, домашних тревог и бешеных наслаждений. Правда, много странного для нас представляет семейная жизнь в Черногории. В первые годы после брака, супруги всячески должны дичиться, убегать друг от друга, не смеют говорить между собою, не смеют изъявлять малейшей приязни, не только нежности, один другому: все это показало бы их взаимную любовь – чувство слабое, свойственное женщине, и следовательно постыдное для мужчины, для черногорца. В Берде не существует брачного ложа для супругов; как тать, в ночную пору, прокрадывается муж к своей жене, и стыд, и горе обоим, если кто из семейства увидит их вместе. Даже в разговорах с другими супруг никогда не назовет по имени свою жену, если необходимость заставит говорить о ней, но заменяет ее имя местоимением «она», как бы стыдясь своей связи с женщиной. Детей своих должен он чуждаться, как плод этой связи, всегда для него унизительной.

По правилам греко-российской церкви мужчины не могут вступать в супружество ранее 14, а женщины 12 лет; по достижении определенного возраста в Черногории, оба пола спешат воспользоваться своими правами в этом случае, хотя должно заметить, что здесь страсти не так быстро развиваются, как вообще в южных краях. Жена не приносит с собою приданого в дом новой семьи, и нередко она покупается как между азийскими народами. Прежде плата за жену, этот христианский калым существовал во всей Сербии и Черногории и был столь значителен, что бедные принуждены были отказываться от радостей супружеской жизни, но Георгий Черный определил законом, чтобы за жену не платили более червонца. В Черногории родители никогда не согласятся выдать замуж меньшую дочь раньше старшей, которую подобное предпочтение заклеймило бы вечным позором. Давши слово на брак дочери своей, нередко находящейся еще в колыбели, родители держат свое слово свято, несмотря на все препятствия, которые нередко встречаются впоследствии; нарушение же его влечет неизбежно вечное кровомщение.

Вступивши в комнату, где раздавался свадебный пир, мы были немедленно усажены на почетном месте, за столом, вокруг которого уже сидели все учрежденные обрядами для свадебного дела чины, а именно: старый сват, первенец, кум, воевода, баръяктар, или знаменосец и деверь. Гости были в нарядных платьях и богатых оружиях. Каждый из них приносил в дар что-нибудь, большей частью съестное, иногда живых птиц, и все принесенное располагал в порядке на столе, во всеувидение, что нередко доставляло самые смешные сцены. – Один из гостей принес петуха, связанного по ногам и крыльям, и положил его перед невестой; петух, почувствовав себя на просторе, встрепенулся и оборвал путы, потом, поднявшись на ноги, еще раз отряхнулся и громко прокричал к общему смеху присутствующих. Градом посыпались шутки и острые слова: «Видишь, какой голосистый и какой задорный, – сказал старый сват, – словно тот итальянец, что в Катаро солдат учит ходить». – «На то и выбрал из ученых, – отвечал принесший петуха. – Всю ночь простоит у изголовья молодых и не даст им задремать». – «Да где ты добыл такого?» – говорил другой. – «Выменял в Спуже за голову турка», – отвечал хозяин петуха, начинавший терять терпение от повсеместных насмешек и помахивавший своим ружьем, которого еще не успел поставить к стороне. Между тем отец жениха дарил гостей, почетнейших белыми, холстинными платками, которые называются в Малороссии хустками, а здесь «марамами», других – деньгами, не менее рубля ассигн. Гости ели и пили: целиком зажаренные бараны быстро исчезали и на их место являлись другие, для вновь приходивших. Но гораздо занимательнее сцены происходили вне дома: на площадке, выстланной и кругом обнесенной каменными плитами, устроенной для просушки хлеба, толпился народ. Тут несколько мужчин и женщин, образовав кружок, танцевали коло, танец медленный и довольно скучный; один из известных менестрелей пел старинную балладу, сопровождая напев своей однострунной балалайкой, и должно сознаться, что слушателей было гораздо более, чем зрителей. На свадьбе, в Черногории, все пирует кроме бедной невесты, которая обречена на самую страдальческую роль со времени выхода из-под отчего крова до заключения брака. В течение этого времени двое дружек, мужеского пола, не покидают ее ни на минуту: они мучители и благодетели ее; для нее припрятывают они тайком, за обедом, несколько лакомых кусков, потому что здесь почитается величайшим бесчестием для невесты, если кто увидит, что она изволит кушать; бедная не смеет сесть и, усталая, голодная, мучимая другими потребностями, она не имеет покоя даже ночью; неотлучные ее дружки разделяют с ней девичье ложе! – Этот странный обряд ведет иногда, хотя очень редко, к преступлению. Правда, дружки большей частью избираются из родственников, но с тем вместе из молодых и не женатых; правда и то, что они почитаются родными братьями невесты во все время своей службы при ней, и преступление, совершенное ими, наказывается как бы оно было сделано родными братьями; но к чему эти искушения природе человеческой, столь сильной в своих началах, столь слабой в последствиях.

Между тем, мои ученые коллекции росли и затрудняли наши переходы, а запасы для жизни материальной все более оскудевали; надо было обновить последние и отправить в Россию первые[14]. Это заставило меня идти прямо в Катаро, как не ужасала мысль вторичного перехода из Катаро в Цетин.

Глава VI

Австрийская граница

16(28) июня.

От Глухой-то начали мы подыматься вверх, и едва достигли вершин кряжа, отделяющего поморье, предстало нам, во всей величавой красе своей, беспредельное и безмятежное, море Адриатическое. – В нескольких шагах от нас, на площадке, едва имевшей около десятка квадратных саженей, возвышалось правильное, каменное здание, и перед ним училось несколько человек солдат, во всей амуниции. Какой переход! В лице вахмистра, который стоял передо мной, вытянувшись в струнку, с руками, опущенными по швам, мне представилась образованная Европа!

– Это наша земля, – шепнул мне сердарь Цернички, сурово указывая на площадку, где теснились австрийские солдаты, вдоль казармы, окруженной голыми утесами и стремнинами.

«Есть о чем жалеть», – подумал я.

– Говорил я вам, что немецкая казарма стоит на нашей земле, – возразил опять сердарь, когда мы достигли до полусклона горы, – только отсюда начинаются австрийские владения; вот и крест, что пишется во всех бумагах, где речь идет о наших границах; его иссек Черноевич, когда размежевывал свои земли с Венецианской Республикой; этот крест признала и Франция во время владычества своего в Боке, признала и Австрия рубежом Черногории, да и как не согласиться в его древности; поглядите на него: совсем расплылся на камне. – Действительно, видно было, что время давно трудится над уничтожением этого свидетеля славных дел Черноевича, но крест, глубоко иссеченный на обломке утеса, боролся с временем и еще сохранил ясно свое изображение. Я, не колеблясь, изъяснил мнение свое о старости этого креста, вовсе, однако, не касаясь вопроса, кем и для чего он был иссечен, и никак не предполагал, чтобы это ничтожное обстоятельство могло быть искажено и подать повод к каким-либо выводам со стороны местного австрийского начальства. Тем менее воображал я, чтобы эти места, столь мирные в то время, могли через несколько дней огласиться кликами брани.

Вечером достигли мы Кастель-Ластвы, и нашли здесь все довольство немецких поселян и гостеприимство славян. Кастель-Ластва раскинута вдоль моря, между садами и нивами, в местоположении очаровательном. Отвсюду веяло негой и величием адриатической природы. Вправе, на голом утесе, возвышались развалины древнего здания, без которых нет полноты итальянской картины; часть их, переходящая на твердую землю, была обработана, по обычаю немецкому, и занята казармами – нет, лазаретом: казармы австрийцев помещаются, большей частью, в новых палацах еще недавних патрициев. – Кастель-Ластва населен славянами, племени пастровичан, и принадлежит Катарскому Округу. Находясь между границами турецкой, нынешней австрийской и черногорской, пастровичане изжили век свой в битвах; они славятся храбростью в самой Черногории, и гордятся древностью своих прав и знаменитостью племени. При всей своей малочисленности, несколько раз составляли они отдельную и независимую республику. Некоторые роды сохраняют грамоты, в которых изложены их привилегии, будто бы дарованные Александром Македонским, и признанные действительными Венецианской республикой; между их древними привилегиями замечательна одна, которая дает им право, из 12 родов своих, избирать государя. Из числа новейших важны следующие: пастровичане ежегодно избирают четырех судей, двух воевод, двенадцать «властей» и шесть старшин. Все эти лица имели резиденцией островок Св. Стефана, и оттуда управляли народом. Вообще, республика Венецианская не только утвердила привилегии, которыми пользовались издревле пастровичане, по привычке или по праву, но, желая возблагодарить их за разные услуги, оказанные в битвах с турками, и, может быть, страшась их в свою очередь, она еще распространила эти привилегии, признала дворянство пастровичан во всей силе и уровняла его с дворянством победоносной и горделивой Венеции. Число пастровичан, занимающих несколько деревень, большей частью расположенных вдоль моря, простирается до 3.000. Все они православного греко-российского исповедания. Наружным видом и самой одеждой мало отличаются от черногорцев, кроме разве того, что не носят опанков и до того презирают их, что скорее станут ходить босыми, чем наденут эту обыкновенную обувь черногорцев, с которыми большей частью живут во вражде.

Пастровичане сохранили некоторые свои права и отстаивают их с упорством; а потому находятся в беспрерывной борьбе с местным австрийским правительством, усиливающимся подвести их под общий уровень с прочими подданными Империи.

В Кастель-Ластве нашел я девяностолетнего старика, слабого телом, но бодрого духом, сохранившего всю свежесть памяти и еще искру прежнего пламени страстей: любопытно было слушать его, поучаться живой истории последнего пятидесятилетия этого края и наблюдать, как вспламенялась полуутухшая искра жизни в старце, как вскипал он вновь мятежом страстей; из больного, слабого старика, становился он мужем бодрым, со сверкающими глазами и смело потрясающей рукой, которая дрожала и была холодна в начале его речи. Радован, имя старика, помнил то время, когда, явился в Черногорию Стефан Малый и, объявив себя Российским Императором, Петром III, увлек за собой народ и захватил бразды правления; кажется, даже, Радован участвовал в смелой экспедиции неустрашимого князя Юрия Владимировича Долгорукого, который, явившись в Черногорию с 20 человеками, большей частью иллирийских славян, именем Императрицы, Екатерины II, требовал от черногорцев Лже-Петра и, с горстью людей, грозил им местью из Цетинского монастыря.

– Как будто сего дня совершилось предо мной все, давно былое, – говорил старик, – а тому лет семьдесят! Теперь не так: что делалось вчера, я забываю сегодня: видно, или память моя слабеет, или дела-то теперешние таковы, что от них ни на памяти, ни на сердце ничего не остается. – Так вот, видите ль, – продолжал он, – раз, сидим мы всею семьей и ужинаем: моему отцу было тогда за семьдесят, а мне десятка полтора годов, я был старший в семье и уже давно ходил с ружьем; вот мы ужинаем, вдруг, раздался стук в двери: «Кого бы Бог принес в такую пору, – сказал мой старик, а ночь была – зги не видно, – не чета ли?» – «Нет, отец, чета не просится, а ломится в двери, – отвечал я, – а вот, посмотрю, да впущу гостей, коли они хоть незваные, да желанные». Я отворотил двери и двое незнакомых людей, не дожидая приглашения, вошли в избу. Один, по одежде, и по речи, и по складу лица, походил совсем на черногорца, другой, только одной речью, хотя не совсем для нас понятной, несколько приближался к нам; он без околичностей, стряхнул свой широкий охобень, окатив нас всех водой, и, молча, сел к огню; товарищ его повел беседу с моим отцом. Я слушал, не переводя дух, – так чудны были речи его. – «Из Анконы сюда прибыли мы в рыбачьей лодке, – говорил он, – турки и венециане сторожили нас, да проглядели, и мы пристали, беспрепятственно, у Спича, близ самой границы вашей с турками и Бокою (она была тогда под венецианами), товарищи наши еще в лодке, стерегут пожитки; но Боже сохрани, если утро застанет их в лодке, – ты понимаешь! Не станем терять времени. Ты христианин, наш по крови и по вере, дай нам проводника, или проводи сам до берега и укрой нас потом, на время, здесь». – Отец мой задумался. – «Сколько вас всех?» – спросил он. – «Человек двадцать, большей частью иллирийские славяне». – «А этот, кто?» – «Это наш начальник, русский, из знатного рода князей Долгоруких; он сердарь и воевода в своем краю». – «Русский – знаю; у них был Великий Царь, Петр I. Отец мой видел его, когда был на Руси с Владыкой Даниилом; а теперь на Руси ведь нет Царя: Царь ее, Петр III, теперь правит Черногорией».

– На Руси есть Царь Великий, Екатерина Алексеевна, – сказал другой пришелец, языком для нас понятным и гордо подымаясь с места, – и правит Она Русью, потому что Петр III волею Божьей помер. А тот, что у вас, не царь, а лжец и самозванец.

Я видел, как старик мой нахмурил брови, и думал, вот подымится буря, но отец вспомнил долг гостеприимства – и буря миновала. – «Кто бы вы ни были, – сказал он, – зачем бы сюда не пришли, я дам вам проводника и пристанище. Никто не скажет, чтобы христианин выдал своих единоверцев туркам или венецианам, а в случае нужды сумею защитить вас и от своих, – сказал он, сурово поглядывая на русского князя. – Радован, ступай с ними и не приходи без них». Мы отправились. «Славная пора, – думал я, – идти на чету», и подглядывал на турецкое село, что было невдалеке от нас и где все спало смертным сном. – До рассвета достигли мы вон той бухты; там человек с пятнадцать, притаясь и на стороже, ждали нас. Князь что-то сказал одному молодцу, который потом, был неотлучно при нем, и мы отправились назад, в горы.

Окончание экспедиции князя Долгорукого известно: он достиг одной цели своего посольства, возбудил Черногорию к общей войне с Турцией и тем отвлек лучшую часть ее войска, босняков и албанцев, от участия в войне с русскими, которая уже возгоралась в то время, но не мог выполнить другого поручения Императрицы, исторгнуть из Черногории лже-Петра. Черногорцы остались верными своей присяге.

Радован сообщил мне несколько анекдотов о Стефане Малом; вот один из них, резко очерчивающий характер черногорцев. Стефан был строг до крайности, но справедлив; черногорцы терпели его и чтили в нем Русского Царя, которому дали у себя приют и власть. – Раз он вздумал испытать честность своего народа самым странным образом: на распутье, между Цетином и Катаром, наиболее посещаемом черногорцами, положил он несколько червонцев – и золото осталось нетронутым несколько месяцев, пока он не взял его обратно.

Везде, между славянами греко-российского исповедания, находил я самое радушно гостеприимство и самое искреннее участие в моей судьбе, проявлявшееся даже в мелочах. – В Кастель-Ластве я хотел осмотреть развалины древнего здания, которое венчало дикий утес, возвышавшийся над морскою пучиной, недалеко от берега; не без труда убедил я своего хозяина сопутствовать мне: он боялся за меня, а не за себя; кое-как причалили мы к утесу, вокруг которого кипели волны, и лодка служила нам первой ступенью к цели, казавшейся вблизи еще неприступнее; утес был высок и обрывист, но мы кое-как вскарабкались на него и мое любопытство было вполне вознаграждено: древнее здание римлян, охраняемое своей неприступностью, сохранилось от влияния рук людских, и казалось самое время, которое, в этом случае, почти всегда работает за одно с человеком, пощадило его: не бойтесь, я не стану вам описывать древностей; знаю, что подобных описаний никто не читает; надо видеть эти здания, и по ним изучать историю их времен и обитателей. Спуститься с утеса было еще труднее, чем взойти на него, и я должен был прибегнуть в этом случае к средству весьма невинному, употребляемому детьми, не знающими назначения ног; желая привести в действие свои руки, как важное вспомогательное орудие, я опустился на земь… и таким образом хотел продолжать путь. – «Что вы делаете! – закричал с ужасом мой спутник, – вас видят с берега, и Бог знает, что подумают». – «А что подумают?» – «Скажут, что вы – простите, если так выражусь – что вы струсили». – Нечего делать, надобно было встать. Не без усиленного биения сердца начал я нисходить к лодке, и рад был всякому встречному терновнику, за который мог вцепиться.

Из Кастель-Ластвы в два часа достиг я Будвы, морем, оставив влеве островок Св. Стефана с крепостцой и Майну, вдали, на твердой земле. – В четыре часа времени сделал я переход из Будвы в Катаро, по прекрасной дороге, устроенной французами, которая тянется вдоль взморья, до Рагузы и далее. По этой дороге можно было бы разъезжать в экипаже, если бы во всей Боке был хотя бы один экипаж.

И в этот раз не зажился я в Катаро. Нестерпимый жар вытеснил меня отсюда, и я отправился в Цетин.

Глава VII

Историческое обозрение Черногории[15]

Во время пребывания своего в Цетине, я занялся тщательным осмотром здешнего архива и изучением некоторых черногорских летописей. Указателем в этом деле служили мне сведения, собранные Г. Милаковичем. Передаю здесь исторический очерк Черногории.

Самобытность Черногории начинается еще при сербских владетельных князьях. Черногория, вместе с прилежащей к ней Зетой, и под именем последней составляла округ Сербии, но правилась собственными своими князьями, из дома Бальсач, который состоял в родственной связи с Неманичами, удельными князьями Сербии. – Замечательно, что, в течение всего своего исторического бытия, Черногория не запятнала себя клятвопреступлением. Когда Сербия признала цареубийцу Велкамина своим владетельным князем, Черногория отпала от Сербии совершенно, гнушаясь ее черною изменой; но когда сербы провозгласили Лазаря Гребляновича своим князем, – черногорцы опять соединились с ними в одну семью, охранив однако свои права и своих собственных князей. Знаменитая битва на Косовом поле решила судьбу Сербии: с этой битвы, ознаменованной во всемирной истории смертью двух царей, Амурата и Лазаря, и падением Сербии, начинается историческая известность Черногории.

В то время Зетой управлял князь Баош, женатый на дочери несчастного Лазаря. Он спешил подать помощь своему тестю, но измена Вука Бранковича предупредила битву и падение Сербии. – Баош должен был вернуться назад и думать о безопасности собственного своего удела. Таким образом, он сделался независимым владетелем, отказавшись признавать над собой власть турецкого султана, и сохранил зерно свободы славянских племен. – Ему наследовал сын его Стратимир, прозванный Черным, по цвету своего лица, известный своим исполинским ростом и храбростью, а также тем, что передал прозвание «Черный» своему потомству. – Стефан, сын и преемник Стратимира, княжил в первой половине 15-го века, в годину славного Георгия Кастриота, прозванного Скандербергом, которому он помогал войском, как сосед и союзник, против общего врага христианства. – Стефан передал старшему из трех сыновей своих, Ивану, правление Зетой и Черногорией, а вместе с тем вражду Турецкой Империи, которую он нажил союзом своим со Скандербергом. По завоевании Албании и Герцеговины, все силы турецкие обратились на Черногорию; Иван Черноевич, без союзников, без денег, боролся с силами Империи; изнемогая в неровном бою, он сдал бразды правления брату своему, известному под именем Арванита храброго, и отправился искать помощи Западных держав. Но запад был слишком занят своим делом, и слово правды и веры не нашло в нем отголоска. Черноевич вернулся назад, и, с твердым упованием на Бога и на свой народ, предпринял один борьбу с Империей. Он оставил Жабляк, находившийся в соседстве турок и перенес резиденцию в Цетин, вновь им воздвигнутый; сюда же перенес он митрополию, и занялся внутренним устройством края, укрепил, со стороны Турции, реку Обод, известную под именем Черноевич, воздвигнул в горах несколько укреплений и сделал общее воззвание к народу. Воодушевленные примером черногорцы с восторгом откликнулись на его призыв. На общем собрании в Цетине определили считать изменником и уголовным преступником всякого, кто не примет участия в войне с Турцией, или уйдет с поля битвы, а в знак особенного к нему презрения одевать его в женское платье и, с прялкою в руке, водить по селам Черногории, – наказание гораздо ужаснее смертной казни.

Сила турецкая отпрянула от твердынь Черногории, и Черноевич спокойно кончил век, прославляемый и чтимый народом, который, и поныне, с восторгом вспоминает о нем и освящает его именем все близкое своему сердцу; он оставил Черногорию спокойную и расширившую свои владения до Лимы с одной стороны и до моря с другой, – пределы, до которых она впоследствии никогда не доходила.

Отдаленные владетели искали союза Ивана Черноевича. Одна племянница его, дочь Арванита-храброго была замужем за Радолем, владетельным князем Волошским, а другая, – за Стефаном Бранковичем, сыном знаменитого деспота Сербии Георга I[16]. Венецианская республика, которая по праву владычицы Адриатики наследовала, после падения Сербии, покровительство Катарской республики, искала дружбы Черноевича, чему свидетельствуют многие, заключенные между ними трактаты, между которыми особенно примечательны об определении границ Черногории.

Георгий, старший сын Ивана, принял бразды народного управления. – В его время несколько черногорцев, сопутствовавших его злополучному брату Стефану, прозванному Станоша, в Константинополь, приняли там, магометанскую религию; покровительствуемые турками, старавшимися подорвать христианство в Черногории, на котором преимущественно опиралась народная сила, эти отступники веры сделали впоследствии много зла своему отечеству. – Георгий думал распространением церковных книг воспламенить ревность к православию. Он достал из Венеции все типографские принадлежности, и в доме, построенном отцом его при реке Черноевиче, начал печатание книг. Его Октоих был отпечатан в 1495 году, т. е. через четыре года после напечатания первой Псалтыри в Кракове.

Георгий Черноевич не имел сыновей. Достигнув глубокой старости и убеждаемый беспрестанно своею женой, Марией, из фамилии венецианских дворян Моцениго, он решился сложить с себя бремя правления и провести остаток дней на родине своей жены. Прощаясь с народом, он завещал ему свою волю в следующих словах: «Оставляю вам по себе митрополита Германа и преемников его, митрополитов, пока сам Бог не сотворит для вас чего лучшего. Митрополит есть общий ваш отец и архипастырь. Его дом – общий дом молитвы; кто будет более заботиться о счастье вашем, как не общий ваш духовный отец; вы, по духу, чада его, и овцы словесного стада Христова, о котором он, пастырь ваш, станет пещись в жизни сей и в вечности. Прибегайте к нему в горе и радости; внимайте советам его. Вручаю ему герб, который употребляли в Бозе почившие Цари Сербские, предки мои, и я сам!» Народ рыдал, расставаясь со своим достойным правителем, и провожал его, вместе с митрополитом, до Катара.

Митрополит Герман принял по его завету бразды правления. – С этих пор начинается духовная власть в Черногории.

При Германе и достойных преемниках его митрополии и народа, Павле, Василии и Никодиме, турки часто покушались на независимость Черногории; они особенно действовали посредством «потурчаников» (черногорцев, принявших магометанскую религию), – но все их усилия уничтожались твердостью характера и неустрашимостью Святителей.

По смерти Никодима, Черногория оставалась несколько времени без пастыря, в ожидании сербского патриарха, который должен был поставить митрополита. – Потурчаники воспользовались этим временем и ввели турок в укрепление Иван-Бегово, находящееся при р. Черноевиче. Таким образом турки завладели главным рынком Черногории. После Никодима, Черногорией правили митрополиты Руфим Болевич, Пахомий Коман, Мардарий Корпечанин, Руфим Велекрайский, Василий Велекрайский, Виссарион Бойца и Савва Калугерич.

Виссарион Бойца вспомоществовал Венецианской республике в войне против Турции (1623), и дорого заплатил за это; оставленный венецианами в годину бедствия, он должен был принять на себя одного все силы Сулеймана, Паши Скутарского, и был на голову разбит. Турки проникли до Цетина и сожгли его. Черногория находилась на краю бедствия и тяжких испытаний: села ее пылали, народ гибнул в неровной битве, потурчаники сидели в укреплении Черноевич, самовластно правили базаром, повсюду сеяли раздоры и довершали народные бедствия. В этом положении черногорцы, с общего согласия, прибегнули к Даниилу Петровичу Негошу, и против его желания, против воли, избрали его своим архипастырем и вождем. Даниил рукоположен в 1700 году от патриарха Арсения Черноевича в венгерском городе Сечуе. Возвратившись в Черногорию, он приступил к делу жестокому, но неизбежному для спасения свободы и религии черногорского народа. Даниил созвал главарей и описал им с тем убедительным красноречием, которым он обладал, положение Черногории; указав на потурчаников, как на главных виновников такого положения, и, вместе с тем, как на искупительную жертву самобытности края, он требовал, чтобы потурчаники во всей Черногории были истреблены до одного; главари согласились и в тайне составили план всеобщего истребления. В назначенную ночь раздалась повсеместная в Черногории тревога; христиане кинулись к оружию, и кровь отпадших братий их полилась рекою. – Сицилийские вечери возобновились во всей ужасающей полноте своей. – Едва несколько человек успели искупить жизнь свою обращением в христианство; роды их навсегда сохранили прежние свои магометанские фамилии, как бы в память потомству о своем несчастном, некогда, заблуждении. Они и поныне существуют в Черногории под именами Алиичей, Мухамедоновичей и проч.

С этой ужасной ночи в Черногории не стало потурчаников.

Владыка Даниил, стремившийся всеми силами к уничтожению внутренних раздоров, к укреплению связи и единства в своем народе, направил его тревожную деятельность на соседей. Начало его правления ознаменовано частыми и успешными сшибками с пограничными турками. Одна из этих сшибок замечательна по своим небывалым последствиям. Черногорцы захватили в плен несколько турок, и на этот раз, против обыкновения, даровали им жизнь: речь зашла даже о выкупе их; тогда черногорцы потребовали за каждого пленного по одной свинье, с тем только различием, что величина свиньи должна была согласоваться с большей важностью и значительностью пленника: турки принуждены были согласиться на этот постыдный для них размен.

Со времени правления Даниила начинаются первые дружественные сношения Российской Империи с Черногорией. Петр Великий, приступив к войне с Турецкою Империей, первый постигнул всю важность военной диверсии со стороны Черногории. Посланные его с различными предложениями и словом дружбы, Милорадович и Лукашевич, произвели всеобщий восторг в Черногории, и без труда достигли цели своего посольства: черногорцы, немедля, всеми силами ударили на Албанию и Герцеговину и, торжествуя повсюду, отвлекли их силы от участия в войне против России. Несчастный мирный трактат при Пруте, в 1711 году, ничего не упомянул о Черногории, и Султан, недовольный этим поспешным миром, обратил шестидесятитысячный корпус, находившийся при Пруте, на Черногорию, желая излить на нее всю месть свою.

Даниил решился предупредить нападение турецкой силы. Ночью, врасплох, напал он на Сераскира, но турки, вскоре оправившись от первого замешательства и видя малочисленность неприятеля, решились сопротивляться; тогда Даниил, условленными знаками, приказал предварительно скрытой им в тылу неприятеля засаде ударить со своей стороны. – Турки смешались и бежали: при всеобщем беспорядке они не попали на настоящий путь и зашли в дремучий лес, где, окруженные отовсюду черногорцами, «валились, как подкошенная трава», говорит народная песнь, и сам Сераскир едва спас бегством жизнь, и отнес голову свою на плаху в Константинополь. – Богатая добыча и 30 турецких знамен достались победителям. Место, где происходила эта кровавая сеча, с тех пор называется Царев Лаз.

Даниил, славный во время успехов и счастья, явился истинно великим в годину народного бедствия. Турецкий 12.000[17] корпус приближался к границам Черногории. Визирь Думан-Паша, один из опытнейших полководцев того времени, предводительствовал им. Он начал изменой, заключив в цепи явившихся к нему, по приглашению, главарей Черногории и потом вторгнулся в ее пределы. – Шаг за шагом оспоривали черногорцы родную землю, но числительная сила, равнявшаяся всему народонаселению Черногории, превозмогла; Думан-Паша прошел огнем и мечом всю землю от Зеты до поморья. Венецианская республика, которой столько раз вспомоществовала Черногория, выдала скрывшихся в Катаро черногорцев! Думан-Паша достойно возблагодарил свою союзницу за этот вероломный поступок: вместе с великим визирем, Али-Пашой, напал он на полуостров Морею, находившийся в руках Дожа, и покорил его Турецкой Империи.

Даниил не унывал. Поставленный против желания в правители Черногории, он не покинул ее среди всеобщего бедствия, вполне постигая свою ответственность за нее пред Богом и светом. Первым старанием Даниила было собрать рассеянные повсюду остатки своего народа и соединить их опять воедино, среди своих неприступных гор; потом, поручив Черногорию архиерею Савве, будущему своему преемнику, отправился, по желанию народа, в Россию, просить ее помощи и покровительства.

Петр I не оставил в бедствии Владыку Черногории и осыпал его своими милостями и щедротами. Монастырям и церквям послал он священные сосуды, архиерейские и священнические одежды, пострадавшим черногорцам 10.000 рублей, сверх того определил давать на содержание Цетинского монастыря по 500 рублей в каждые три года. – Говорят, будто он также послал и порох, который во всякое время составляет главнейшее сокровище для черногорцев, и особенно был необходим в ту пору.

Нападение на Черногорию двух братьев Ченгичей со всеми силами Боснии и Герцеговины, потом Бекир-Паши в 1727 г., наконец, в 1732, Топан-Осман-Паши, славного Беглер-Бей-Дженит Деверя Македонии, Албании и Боснии, показывают все усилия Турецкого Правительства к уничтожению народной независимости Черногории, но все они сокрушились неколебимой твердостью ее Владыки и неустрашимостью народа. Дела черногорцев этого времени напоминают подвиги Гомеровских героев; они воспеты в народных песнях – вот вся награда, вся их слава!

В 1735 году скончался митрополит Даниил, по справедливости называемый восстановителем народной независимости. Митрополит Савва наследовал ему; кроткий и тихий от природы, он занимался более монастырскими делами, чем народными, более предавался молитве, чем кровавой сече. В его правление, однако, черногорцы с успехом отражали турок.

Еще при жизни Саввы, и по его согласию, вступил в управление народом митрополит Василий, его племянник. – Гроза соседних турок, слава своей родины, один из прекраснейших и образованных людей своего времени, любимец Императрицы Елизаветы, он проводил жизнь свою между трудами и заботами народного правления в Черногории, почестями и шумом столичной придворной жизни в Петербурге, где и скончался в 1766 году.

Во время пребывания его в России, бразды народного правления оставались в слабых руках его дяди, митрополита Саввы. В это время явился в Черногории какой-то пришелец, с таинственным видом, с горделивыми приемами, прошел большую часть Черногории и остался в Майне, слугой у одного из частных лиц, промышляя, сверх того, ремеслом странствующего врача, как наиболее удобным к приведению в исполнение тех честолюбивых видов, которые замышлял. Вскоре он объявил за тайну своему господину, что он не раб, по рождению, но Русский Царь, Петр III! И нашел верного содействователя себе в легковерном майнце, не имевшем понятия о тогдашнем состоянии Российского Престола. Весть эта быстро разнеслась по Черногории; принятая сначала насмешками, она впоследствии нашла своих защитников; тогда-то этот искатель приключений, пришелец из Крайны, провозгласил себя всенародно Петром III, низверженным Российским Императором, и легковерный народ, убежденный его уверениями, склоняемый надеждами и обещаниями, признал его своим правителем. – Присягнув однажды на верность, черногорцы не изменили ему, не выдали его русским посланцам, не выдали туркам, требовавшим с оружием в руках его низложения, не устрашились угроз Венецианской республики и остались верны своему властителю, несмотря на его деспотическое правление, к которому они так не привыкли. Стефан Малый, – под этим именем был известен самозванец, – сделал однако много и добра Черногории; он укротил поплеменную войну, преследуя ее ужасными наказаниями, распространил свои владения, дал им хотя устные законы, но запятнал свое правление многими жестокими поступками, особенно заключением митрополита Саввы. Сверх того, в его время Черногория чрезвычайно пострадала от частых нападений турок. Достигнув власти изменой и преступлением, Стефан кончил жизнь свою от измены, в которой, впрочем, не причастен ни один черногорец; слуга его, грек, отрубил ему сонному голову и на вес денег продал скутарскому паше. Стефан Малый был тогда без власти и слеп, но само имя его было страшно туркам.

В 1782 году митрополит Петр Петротич принял правление Черногорией. – Я уже описал его жизнь, славную подвигами духовного пастыря, правителя народа и военачальника; здесь я изложу только ход главнейших происшествий в Черногории во время его продолжительного управления митрополией и народом.

В 1785 году, в бытность Владыки в Петербурге, Визирь Скутарский Бушатлий вторгся в пределы Черногории с многочисленным войском, провел по ней мечом опустошения и сжег монастырь Цетинский; но это было последнее торжество турок в Черногории.

Во время возгоревшейся войны Турецкой Империи с Россией, Австрия, как союзница Императрицы Екатерины II, послала в Черногорию майора Вукасовича с отрядом в 400 человек, с деньгами и порохом, убеждая всеми средствами черногорцев начать военные действия со своей стороны. Мудрый Владыка отклонил сначала народ от неприязненных действий против Турецкой Империи. Но он не мог и не хотел противиться всеобщему восстанию, когда прибыл в Черногорию с теми же предложениями и с грамотами от Императрицы Всероссийской полковник Тутолмин. Вукасович действовал в Черногории не с большим благоразумие, и тайно вышел оттуда со своим отрядом. Вскоре после того был заключен и мир между Российскою и Турецкою Империями. Турки продолжали, по-прежнему, питать непримиримую вражду к черногорцам. Кроме того, за содействие свое бердянам, присоединившимся к Черногории, они нажили себе самого злого врага в Визире Албанском, Кара-Махмуте Бушатлие, в то время уже отложившемся от турецкого султана и независимом властителе всей Албании.

Митрополит Петр видя приготовления Кара-Махмута к военным действиям и находясь без союзников, без денег, а что всего важнее без пороха, решился заложить в Вене драгоценную митру, подаренную Императрицей Елизаветой Митрополиту Василию, и, получив из Австрии порох и часть оружия, пошел навстречу Кара-Махмуту. Оба войска встретились близ Мартыничей и разбитый наголову, Кара-Махмут бежал.

Визирь, избалованный военным счастьем, низложивший власть Турецкой Империи в Албании, не мог оставить без отмщения своего постыдного поражения; через несколько месяцев он опять явился на границах Черногории с 40.000 отборного войска, с которым он мог угрожать самому Стамбулу. Сначала Визирь имел некоторый успех, но в битвах в окрестности Бусовника, он был разбит совершенно; отряд его уничтожен, и сам он погиб в кровавой сече, продолжавшейся около трех часов. Голова Кара-Махмута и теперь хранится в церкви Цетинского монастыря, как трофей и как залог народной независимости. – С этой поры турецкие пограничные начальства начали вести переговоры с Черногорией, как с самобытным владением, хотя правительство турецкое и не признало актами ее независимости.

Сшибки черногорцев с французами, завладевшими Катаром в 1797, по уничтожении Венецианской республики и потом с австрийцами, наследовавшими французам на Адриатике, принадлежат уже новейшей истории и я буду о них вспоминать во время своего путешествия по Черногории.

Глава VIII

Острог

17(29) июля.

14(26) июля отправился я во вторую экспедицию, в северную часть Черногории. – Невыразимо тягостен переход от Цетина до Загарача; он не менее 50 верст; во время всего перехода кое-где можно сесть на коня, и то с опасностью слететь вместе с ним в стремнину или грянуться о камень. Какая сила могла опрокинуть эти торчащие вверх дном горы и в таком поражающем беспорядке набросать камень на камень?

Мы вышли из Цетина в 5 часов утра и пришли в Загарач в 8 часов вечера; подумайте, что мы отдыхали только час на пути, не считая минутных остановок, что зной доходил до 35°, по Реомюру, что наши сапоги были изорваны торчащими камнями, а платье повсюду вьющимся драчом, и вы можете постигнуть нашу радость, когда мы добрались до ночлега.

На пути встречали много деревень, еще более церквей: но что это за деревни и что за церкви? Где площадка, там два-три, иногда десяток домов, кое-как сложенных из камней и едва прикрытых от дождя соломой, изредка черепицей, жались к утесу, отнимая у него задаром полторы или две стены; словом, они вполне оправдывали свое сербское название «кучи»[18]. – Церкви большей частью без священнослужителей и без церковных утварей; впрочем, в них иногда совершается литургия, и как торжественна, как поражающа она здесь, в устах священника, едва оставившего свою соху, которой он в поте лица снискивает хлеб, или оружие, которым защищает права и свободу вверенного ему племени (священник здесь и воевода и сердарь); как, говорю, торжественна эта обедня перед одинокой иконой Спасителя, в маленькой, нередко развалившейся церкви, сквозь стены которой видна и эта дикая, величественная природа и часто турецкая крепость, ежеминутно грозящая направить свои пушчонки туда, где толпа людей гуще.

Народ здесь беден. С трудом выпрашивает он насущное пропитание у клочка земли, доставшегося ему по наследству или по праву войны, и эту землю он не имеет ни охоты, ни досуга обрабатывать с должным рачением. Ни даже досуга? – скажете вы, но что ж он делает? Что делает! Бог ему судья! Впрочем, его нельзя винить в лени. Здесь человек стоит неусыпно на страже своей свободы; пограничный нередко и ночью не покидает своего оружия, а проснувшись каждый прежде всего берется за ружье, которое он начинает носить с 11 или 12-летнего возраста; ружье с бороной не свояки: что первое посеет, того не возрастит и время.

Здесь работают одни женщины. Жалкие существа здесь женщины. Природа и человек унизили их до чрезвычайности. Они небольшого роста, почти всегда несколько сутуловаты от трудов и тяжкой ноши; длинные караваны их тянутся ниткой в базарные дни по пути в Катаро и другие места, между тем, как нередко рядом с ними идет черногорец, с одним ружьем за спиной, ятаганом и пистолетами за поясом; гордо и не глядя подает он руку мимоидущим женщинам, которую они лобзают с благоговением. Да, да, здесь женщина целует руку мужчины, а он не удостаивает в это время взглянуть на нее. Женщины черноволосы, черноглазы и смуглы: последнее – след зноя и непогоды, для которой всегда открыто их лицо; облик лица южных славянок, но только один облик: хорошеньких здесь мало; за то мужчины, – это племя атлетов! Что за рост, и как сложены, какая величественная осанка, какой гордый, повелительный вид! И эти приемы черногорца, это искусство носить свое оружие и свою щегольскую одежду, выказывающую мужественные его формы, – все в нем поражает европейца, дитя болезней и неги. – Когда вы увидите черногорца на страже, гордо и неподвижно опершегося на свое длинное, красивое ружье, с горящими, устремленными к турецкой границе глазами, с засученными по плечо рукавами косули, обнажающими его мощные, мускулистые руки, вы скажете: для него нет невозможного, и едва ли ошибетесь.

Монастырь Острожский пленителен по своему положению и был бы не приступен по природному укреплению, если бы здесь искусство было за одно с природой. От подошвы горы ведет улиткообразная, кое-как мощеная плитняком дорога к «нижнему» монастырю, и оттуда к «горнему»; она, то вытягивается в прямую, едва наклонную ленту, то вьется между обрывами и глыбами камней, изредка стелется по зеленеющей, горной равнине; если вы имеете сильную здоровую грудь, то взойдете от подошвы горы до нижнего монастыря в полтора часа и в полчаса оттуда в верхний. – Здесь на 50 саж. возвышается совершенно отвесный известковый гребень; он тянется более 100 сажен в длину и – чудо – нигде не прерывается; местами, и особенно по краям, он составляет небольшие площадки; а выдавшиеся на вершине глыбы имеют вид караульных башенок; где бока утеса ниспадают осыпями, или представляют впадины и пещеры, из которых иные чрезвычайно обширны и остаются неизведанными. В этой-то совершенно отвесной скале устроен «горний» монастырь.

Для того ли явилась здесь природа такой чудодейственной, чтобы укорить человека в его бездействии, или она создала, разрушила и воссоздала вновь эти твердыни, эти зеленеющие долины, широкие реки, дивные водопады, подземные, непроникаемые, недосягаемые, жилища, чтобы показать человеку всю тщету, всю ничтожность и суетность его затей. – Грустные и сладостные мысли навел на меня «горний» монастырь. Здесь, около 200 лет тому назад, человек, утомленный летами и борьбой с врагами, но сильный духом, некогда могущественный архипастырь Галумский и Скадрский, изгнанник, познавший всю тщету человеческой власти и заменивший ее смирением, молитвой и трудом, здесь опочил Василий, которого черногорцы почитают святым. И как достиг он этой стремнины, и как мог одними своими руками устроить это обиталище труда и тишины юдольной – предание темно. Догадки не смеют коснуться святыни.

Около 45 лет тому, турки опустошили Белопавличи, провинцию, отпавшую от их власти и присоединившуюся к Черногории; они овладели нижним монастырем и вершиной, так называемой, «строжской капицы» (шапки), господствующей над верхним монастырем; но их усилия расшиблись о твердыни «горнего» монастыря: черные пятна, унизавшие, словно бусами, лицевую сторону утеса, в котором находится монастырь, свидетельствуют лучше всех летописей, что сюда был направлен весь пыл картечного огня; с благоговением рассказывают, как огромные, отторгнутые от своих месторождений усилием тысячи человек и низвергнутые вниз глыбы пролетали над монастырем, не задев его. Оно, впрочем, и естественно: описывая в воздухе диагональ, они не могли коснуться мест, находящихся во впадине утеса; нужно было невежество турок, чтобы прибегнуть к подобным мерам, и все это против нескольких десятков людей. Тот, кто страшен был врагам при жизни, сделался еще страшнее по смерти: несколько человек решились умереть или спасти жилище и тело Свято почившего. Одушевленные величием предмета, они отразили все усилия турок, и нога победоносного мусульманина не коснулась святыни.

Церковь, в которой почиет тело святопочившего Василия, бедна и тесна: едва 20 человек может поместиться в ней. Серебряные плитки, с изображением рук, ног и глаз, висящие и сгруженные у гроба, – приношение излечившихся от разных болезней заступничеством святопочившего, – единственная сокровищница монастыря; несколько келий и водохранилище, служившее важным пособием для осажденных, устроены тут же, в передней части пещеры; далее, внутрь, непроницаемый мрак; шагами десятью выше – еще две кельи. Старик, лет семидесяти – единственный обитатель верхнего монастыря и охранитель святыни; пять шагов помоста, устроенного на выдавшейся закраине пещеры, на котором можно держаться, но не гулять, составляет единственное пространство, где он может дышать вешним воздухом. Словом, круг действия его очень тесен: это можно сказать в смысле буквальном, как и переносном. Несмотря на живописность положения этого монастыря, я не мог в нем остаться и, предоставив старику-сторожу и церковной ласточке лепиться к закраинам его, сам поселился в нижнем монастыре; там больше простора для ног, если не для мысли, а последняя, как не быстрокрыла, не удержала бы меня от падения, скорее устремила бы к этому невольному полету.

Здесь есть три-четыре монаха и архимандрит; все они люди добрые, богоугодные; укрепив душевные силы свои против врага незримого, они упражняют физические в борьбе с врагом более видимым; вооружив свою душу молитвой и постом, не забывают и тела, навесив на него целый арсенал оружия; и то надо сказать, что для них последнее также нужно, как и первое; разумеется, что и одежда их более удобна для чина воинского, нежели монашеского, и мало отличается от одежды прочих черногорцев. Их слава и влияние приобретаются подвигами битвы не с врагом нечистым, но чистым и правоверным, с врагом чаще видимым и еще более чувствуемым.

Для поверки карты и для других розысканий, я решился предпринять трудное и опасное путешествие на «капицу», которая утопала в облаках, как фантастическая мысль нынешних поэтов. За то, как был вознагражден я за свой труд, достигнув вершины горы! Передо мною расстилались низменностями горы Боснии и Герцеговины; Никшичи, куда я так желал проникнуть, лежал как на ладони, и право не стоил того, чтобы его видеть: и между турецкими городами он был очень дурен; далее, к Боке, красовалось Грахово, прославившееся тем, что в последние пять лет оно несколько раз переходило из рук турок в руки черногорцев и обратно, и что граховяне, в это время, не собрали ни одной жатвы. Как бы то ни было, христиане и славяне – они крепко держатся Черногории, и, конечно, не отстанут от ее союза и свободы, каких бы это пожертвований им не стоило. Не менее умеют ценить и черногорцы дружбу граховян, и сильной рукой обстаивают их против турок. Много крови пролито в Грахове и за Грахов.

У ног моих ниспадал водопад, убогий массою воды, но, по своему высокому падению, шумный и красивый; заключенный в ущелье, которое образовал себе в скале, он кипел внизу, и, едва вмещаясь в тесном жерле, казалось, стремился вверх.

Над нами парил горный орел, которого мы всполохнули с его жилища. Острожский монастырь казался едва приметной точкой; взоры наши стремились уловить край моря на западном горизонте; на северо-востоке стоял Ком, еще выше нас, Ком, манивший вечно мои взоры и не допускавший меня к себе.

Прощай, прекрасный, зеленеющий Острог! Завтра я тебя покину, и верно никогда более не увижу!..

Глава IX

Наждребаник

12(24) июня.

Вечер был – каких бывает мало даже и здесь, в стране прекрасных вечеров.

Природа и душа заодно впивали радость благодатного воздуха: полная луна всходила из-за снежного хребта и облекала вершину его в таинственный полусвет, между тем, как отклон горы был задернут мраком. Давно не дышал я воздухом долин, и вот теперь передо мною развертывалась одна из роскошнейших; орошаемая Зетой в самой середине, она обнималась по краям, у подошвы и скатов гор, деревеньками и отдельными избами, словно на диво им. Поля ржи и кукурузы, или, правильнее, гряды, так малы они были, колыхались волной матового золота; виноградник зеленой тафтой застилал небольшие возвышенности; смоквы черешни, мурвы и другие плодовые деревья сбегались в купы, как бы желая пощеголять обилием своих плодов; только роскошные орешники стояли порознь, одиноко; тень и глушь не по них и собственная их тень достаточна для прикрытия корней. Едва скошенная трава разливала запах, нескошенная пестрела цветами.

Мы взошли на один из холмов, которых насыпь принадлежала незапамятному народу и времени: «Этот камень положен в память воеводе Виду, посеченному турками», – сказал мне переник, указывая на вершину холма, где возвышался камень без надписи и креста: его хранит народная память и молитва одноплеменника. Может быть по форме этого камня, его ветхости и наконец по системе вероятностей, позднейший археолог прочтет на нем тайну холма. Но как чудно, как таинственно для мысли слита здесь память двух героев, может быть двух народов, разделенных таким пространством времени и понятий. Переник мой гордо окинул взором окрестность, на которой еще торчали там и сям развалины домов турок, недавних обитателей Белопавличи, и врастали в землю огромные, прекрасно обделанные камни, – остатки жилища людей более мощных, более образованных, которые, конечно, переживут и нынешних обладателей края. Вереницы навьюченных ослов тянулись от юга: «это из Спужа, – продолжал переник, указывая на маковку горы, на которой чуть виднелось укрепление города, – мы дали ему мир и заторговали с ним дружно». Надобно вам заметить, что это единственная из пограничных турецких крепостей (если их можно назвать крепостями), которая, в настоящее время, находится в мире с Черногорией, и то надолго ль? Частная ссора спужанина с черногорцем, выстрел, потом убийство, кровомщение, сначала семейное, а там родовое, общее, пока не притупятся ятаганы и не расстреляется порох.

Мимоидущие всходили на холм, где мы расположились хозяевами, и вскоре он покрылся народом, любопытным и жадным общества; наверху сидели старейшины по летам или званию, поодаль молодые, и еще далее сиромахи, т. е. бедные. Разговор переливался из уст в уста, как через перегонные чаши; разумеется, он чаще всего падал на турок; остроты то и дело взлетали в беседе, сталкивались и лопались, редко однако задевая кого за сердце. Время текло не замечая нас и незамеченное нами. Смерклось, а черногорцы и не думали о сне, да и зачем измерять временем так редко достающиеся нам радости! Разложили огонек.

– Трипо, подопри нос пушкай[19], а то, выстрелит – пороху не заслышишь; – сказал один остряк, в богатом вооружении, бедняку, опершемуся на свое старенькое, кое-как сколоченное ружье.

Бедняк смолчал; и здесь, как у нас, соль острот взята на откуп богатыми, и здесь люди не разоряются от этого откупа только потому, что торгуют на чужой счет. Другой отвечал за Трипо, зло намекая сопернику на неотомщенную смерть соплеменника.

– А ты прячешь свою пушку, чтоб подгоричанянин[20] не увидел.

– Я покажу, когда встречусь с ним, – отвечал тот холодно.

К чести черногорцев должно заметить, что эта колкость не сорвала ни чьей улыбки; напротив, один из них, желая прервать возникшую ссору, быстро вскочил и, подняв вверх всегда заряженное ружье, спустил курок, ружье осеклось: «грош»[21], закричали отовсюду, и десятки выстрелов раздались в воздухе.

– Тише, соколы, тише! Не то в Спуже всполохнутся куры на своих седалках.