Постигнуть рак… и умереть душою

Валерий Санычев

Постигнуть рак… и умереть душою

Пролог

Неумолимые цифры статистики последних десятилетий говорят о всё возрастающей вероятности для любого из нас столкнуться с онкологическими проблемами. Учитывая, что человечество пока не в состояния переломить эту тенденцию, придётся жить с ней, бороться и стараться победить страшный недуг, а прежде всего – перестать бояться его животным, парализующим страхом…

-–

I.

Ещё недавно слово онкология вызывало у меня тягостные ассоциации, навеянные думами о тех, кто попал в её цепкие когти. Осознание того, что заболевание широко распространено и может ворваться в жизнь, наверное, любого человека, невольно меняет ритм дыхания и вызывает тревожный озноб. Смертельная опасность бродит рядом, и лишь гарантии, подсказанные оптимистичным воображением, теоретически защищают нас от него…

Я хочу рассказать о том, что произошло со мной, и как это произошедшее изменило восприятие окружающего мира. Для кого я это пишу? Отчасти, и для себя. Это тема для размышления, информация, которой можно и нужно вооружиться, сделать выводы. Это произведение является моей второй книгой и в некотором смысле продолжением первой. В первой книге «Моя история или как самому бросить пить» (Валерий Санычев) я рассказываю свою историю о том, как победил алкоголизм, и о том, какой путь довелось пройти, чтобы выбраться из многолетнего ада на дне стакана. Я совершил невозможное, находясь на последней стадии пагубной зависимости, сумел выжить, спастись и вернуться к нормальной жизни. И очень хочу, чтобы мой опыт пригодился другим людям, находящимся в такой же ситуации.

Но жизнь устроила мне новое, смертельно опасное испытание – я заболел онкологией. Надеюсь, что мои мысли и опыт окажут практическую пользу тем, кто впервые столкнулся с сильным и коварным врагом – раком.

… Мы все хотим жить, строим планы на будущее, не особенно задумываясь о том, что некие события могут разрушить или изменить их. Вера и надежда – одни из главных условий нашего выживания в этом мире, невидимые столпы, источающие свет маяки. Пока у нас имеются цели и планы их достижения, мы дышим полной грудью.

К описываемому времени моя жизнь приобрела предсказуемый и цельный характер. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как я смог победить алкоголизм, который на протяжении долгих лет методично убивал мои мозг и тело. Это было страшное время, вспоминаю его с содроганием. Жизнь больного зависимостью напоминает помойный чан, в котором без всяких пропорций замешаны черное и белое, добродетели и подлость, правда и ложь, любовь и ненависть, да мало ли ещё чего содержит этот кладезь отходов. Принимая это во внимание, нетрудно представить, какую работу нужно было проделать, чтобы, по истечении времени, назвать свою жизнь вполне благополучной, насколько возможно восстановились родственные связи, отношения со взрослыми детьми. Произошла социальная адаптация – не секрет, что больной с таким диагнозом почти полностью выпадает из социума, в котором находится. Нашлась и работа, помогло хорошее советское образование, навыки от которого оказались востребованы и по сей день. По специальности я инженер-конструктор вычислительной аппаратуры, когда-то участвовал в разработках ЭВМ (электронно-вычислительных машин – прототипов компьютера) для военных заказов. Но алкоголь вырвал меня из жизни. На момент выхода из состояния зависимости современные компьютеры я видел только со стороны, имел смутное представление об интернете. При этом было огромное желание хоть как-то наверстать упущенное, и занять подобающее место в обществе, в конечном счёте – заслужить признание и уважение. Моя профессия, подкреплённая (особо подчеркну) всесторонним советским образованием, позволяла проявить себя во многих областях деятельности – от ремонта и эксплуатации электронных устройств до педагогической деятельности и программирования. Я выбрал последнее и не жалею об этом.

Но самое удивительное и невероятное из произошедшего то, что через некоторое время я… встретил свою любовь, пусть позднюю, но самую настоящую. Ещё каких-нибудь несколько лет назад такая «шутка» в отношении меня даже на первое апреля была без шансов. Более того, упоминать про это чувство даже просто в моем присутствии в то время было бы апогеем кощунства. Почему? Да потому, что в глазах окружающих я представлял из себя существо, способное вызвать к себе разве только чувство жалости и снисхождения. Но прошло несколько лет после моего «воскрешения» и случилось то, о чём и подумать было невозможно. Не случайно здесь упомянуто «воскрешение» – не для красного словца. В среде, в которой меня знали, за годы моей болезни неоднократно запускали слухи, что я «почил с миром», и никто из услышавших такую новость не сомневался в ней, настолько органично она вписывалась тогда в мой образ. Но этот нелицеприятный фон прошлой жизни не смог помешать нашим отношениям с женщиной, которую я встретил…

С Таней мы знали друг друга со школы, но так получилось, что после её окончания жизнь развела нас по разным дорогам. Но даже то, как это случилось, по сюжету не уступает ни одному известному мне произведению о первой любви, написанному классиками. Но теперь!.. Она заполнила все самые потаённые уголки моего бытия, при этом не задевая мужского самолюбия. Я был как бы главным в нашем тандеме, и хотя понимал, что это не так, был доволен. Это был мир, который мы построили для нас двоих, в нём не было больше никого! Мы поражались тому, как пересекаются наши мысли, угадываются желания! Она с манкой улыбкой говорила, что наши ангелы-хранители очень дружат между собой, в этом и заключается весь секрет «телепатии». Мы доверяли друг другу самые сокровенные тайны, знали друг о друге всё. Я в неоплатном долгу перед ней за годы подаренного счастья и душевного равновесия!

Если принять во внимание все обстоятельства моей жизни, можно смело предположить, что мне удалось переломить свою судьбу, и построить на осколках жуткого прошлого новую реальность. Ничто не предвещало фатальных трудностей. Наши дети выросли, стали взрослыми и уже не доставляли ежедневных хлопот. Можно было жить, не оглядываясь, отправляться на прогулки, в кино и кафэшки, открывать для себя неброское очарование мест, где жил, о которых, казалось бы, уже всё знал. Проблемы возникали, но это были мелочи. Погоду они, конечно, могут испортить, но климат не поменяют, особенно когда с тобой разделяет невзгоды дорогой, любимый человек.

Нет, жили мы порознь, но общались каждый день (онлайн), а все выходные проводили вместе. Она проживала одна в своей квартире, я с пожилой мамой – в своей. По этому поводу я рассуждал так: если мы будем жить вместе, значит, вольно или невольно, на неё лягут повседневные заботы, а если учесть график и интенсивность её работы (порой до 22-00), то станет понятно – такая «семейная жизнь» скоро ей станет в тягость. Да и как быть с моей матерью, которую нельзя оставлять одну? Я очень не хотел впутывать «бытовуху» в наши чистые отношения и справедливо полагал, что такой союз в нашем возрасте имеет полное право на существование. К тому же нельзя забывать о том, что мы много лет жили холостяками, не связанные никакими обязательствами, и выработали привычку хоть иногда бывать в одиночестве, в своем пространстве. Всё это мы никогда не обсуждали, но умение понимать друг друга без слов выручало и в этой ситуации.

Живя такой размеренной и сравнительно благополучной жизнью, строишь планы на будущее. Во-первых, думал я, ещё есть достаточно времени (скажем, до 70 – 80 лет), во-вторых, рядом со мной родной человек, который наверняка проживет дольше (тем более, что женщины живут дольше), значит, умру я спокойно, без лишних проблем. К тому времени боль от утраты близкого, но достаточно пожившего, человека не будет столь острой. Похожей уверенностью были пропитаны и остальные мои замыслы на будущее. Работа не тяготила, она была на удалёнке, и я выстроил её так, что были удовлетворены все стороны процесса, да и график всегда можно было скорректировать по моему усмотрению. На тот момент здоровье было в пределах возрастных норм, конечно с поправкой на мое непростое прошлое. А ещё моя любимая проявляла трогательную заботу о нём, чем приводила меня в приятное замешательство. До сих пор никто так не заботился обо мне, и я, как Карлсон, был готов лечиться вареньем и вниманием!..

Сказать, что я просто был доволен сложившейся ситуацией и собой, наверное, будет недостаточно. Судите сами, как ещё может реагировать на происходящее человек, на котором пятнадцать лет назад поставили жирный крест все, кто его знал, но он поднялся, «воскрес» и занял свое, и не последнее, место в обществе? А самое невероятное, что его одарила вниманием красавица-женщина, возвысив во всех смыслах над бренной суетой жизни. Конечно, во мне присутствовала известная доля эйфории и гордыни, а заодно появилась вера в то, что все мои испытания позади, что я выбрал свой лимит проверок на прочность. Сколько раз был на волосок от смерти, сколько вытерпел боли и перенес невзгод! Довольно для одной жизни, рассуждал я, и был уверен, что Небеса меня поддержат в этом!

Сделаю небольшое отступление. Онкология, ставшая диагнозом, меняет восприятие мира, поэтому мой дальнейший рассказ в значительной мере будет плодом изменённого отношения к действительности, когда банальные и сентиментальные вещи кажутся значимыми.

Человек предполагает, а Бог располагает. Поэтому заболевший онкологией всегда мысленно задается вопросом – за что…? Задался этим вопросом и я.

II.

Лето того года выдалось для меня трудное, в стане моих родственников разгорелся огонь раздора. Я попал под перекрёстный огонь междоусобицы. Ко мне апеллировали обе стороны, призывали стать на их защиту и, буквально, рвали на части. В течении нескольких месяцев я находился под гнетом этой заварушки, засыпал и просыпался с мыслями об этой истории. Круглые сутки чувство непонятной вины, перемешанное с обидами, отзывалось ноющей болью в груди. Говорят, что, если хотите подчинить себе человека, заставьте его чувствовать себя виноватым перед вами. Нечто подобное проделывали со мной обе стороны конфликта. За время этой эпопеи у меня сформировалось какое-то непонятное внутреннее состояние. Похудел, стал быстрее уставать от дел и утомляться. Я бы назвал это некой усталостью от жизни, она проявлялась в том, что даже положительные моменты тут же обрастали негативным фоном, рожденным в подсознании, от чего становилось тоскливо и скверно. Это состояние я старался не выставлять напоказ. С точки зрения настоящего мужчины это правильная позиция, а вот с точки зрения здоровья правильного мужчины это неполезно – держать в себе негатив долгое время, что, как я думаю, и показало будущее.

Взбаламученное внутреннее состояние отразилось на всём: работа, до сих пор необременительная и дававшаяся легко, сделалась тягостной и нудной, теперь выполнялась через «немогу». Окружающий мир как будто утратил все свои краски и выглядел всё более серым, любые происходящие вокруг события, казалось, несут в себе негатив. Эти ощущения одолевали меня когда оставался наедине с собой. В присутствии других я скрывал своё состояние, наверно потому, что не хотел выставлять себя нытиком и пессимистом. Находясь среди людей, я отвлекался от своего внутреннего раздрая…

Стоит ли говорить о том, как я преображался, когда встречал любимую и своего лучшего друга в одном лице! Тяжёлый груз падал с плеч, можно было оттолкнуться и полететь… Я ощущал полную обоснованность того, что жив, нужен и готов ради этого на любой подвиг. Эти минуты были отдушинами в моей жизни, и, казалось, всегда удержат на плаву, что бы ни случилось.

В конце сентября того злополучного года я почувствовал слабую болезненность в горле у основания языка. Для меня такие вещи были не в диковинку, горло всегда было моим слабым звеном, и с интервалом в год-два я болел гнойными ангинами. Со времени последней из них на тот момент минуло полтора года. В последнюю ангину хирург даже вскрывал мне образовавшийся в горле абсцесс. В этот раз я посчитал, что такие симптомы предвещают начало нового заболевания и, наученный горьким опытом, постарался предотвратить его развитие. Надо сказать, что в те времена у меня появилась новая привычка – покупать мороженное, и по вечерам поглощать его, сидя за компом. Мысленно укоряя себя за неосторожность, я начал лечение: пил таблетки, полоскал. Но за три недели ничего не добился: ухудшения не происходило, и не выздоравливал. В голове, в подсознании устойчиво утвердилась мысль о каком-то непорядке со здоровьем.

В своё время я читал и слышал о том, что частая ангина может приводить к серьёзным осложнениям вплоть до развития рака. Последняя мысль подспудно давно присутствовала в голове. Ещё много лет назад, работая на Севере, я попал в хирургическое отделение больницы, и там лежал мальчишка лет десяти, Костя. Его не навещали, по слухам он был из неблагополучной семьи. Мы взяли шефство над ним, покупали что-нибудь вкусное, сладости. У Кости была, как ему говорили врачи, ангина. Я, как «специалист» по ангинам, не поленился заглянуть ему в рот и увидел огромную миндалину, которая разрослась так, что парень говорил шепотом. По словам Кости, у него ничего не болело. Удивляло то, что его совсем не лечили, он как будто просто жил в больнице. Позже выяснилось, что у Кости была последняя стадия рака миндалины. Через три недели после моей выписки он умер. Этот случай особенно явственно всплывал в памяти тогда, когда я очередной раз болел ангиной. Это была некоторая настороженность, она заставляла не легкомысленно относиться к проблеме, и во многом благодаря этому я бросил курить.

Я был далек от мысли, что со мной происходит что-то страшное, и некоторые основания для оптимизма были. В круге моих близких родственников никто не болел раком. По крайней мере пятнадцать последних лет я вёл относительно здоровый образ жизни, старался не употреблять откровенно химическую пищу. По моему мнению я был защищён от страшной напасти. Как показало время, с одной стороны такая уверенность была благом, не давая забивать голову истерическими мыслями и расшатывая нервную систему, ослабляя иммунитет, который и без того подвергается беспрецедентному давлению со всех сторон. И главное – возраст, ведь с годами мы становимся слабее, сказываются и экология, и пища, и образ жизни. С другой стороны, вера в свою неуязвимость не позволяет человеку своевременно обнаружить проблему и начать бороться за жизнь. Фактор потерянного времени при онкологии обратно пропорционален вероятности выживания, поэтому дорогого стоит…

На волне уверенности в свою защищённость от онкологии, я продолжал рассматривать возникшее недомогание как небольшой сбой в работе организма, и даже появившаяся язвочка у основания языка не насторожила, а наоборот, была воспринята как единственная причина всей истории с горлом. Я рассуждал так: признаков абсцесса не наблюдается (это было самое нежелательное развитие событий для меня), а небольшая ранка с незначительными выделениями сукровицы есть результат несостоявшегося крупного воспаления, которое теперь без труда затянется. Ну а то, что ранка долго не заживает, продолжал умничать я, это такая реакция моего организма на постоянство ангин, который уже просто устал бороться. Но ранка по-прежнему не заживала и уже выглядела как трещина размером в сантиметр между основанием языка и небом, возле миндалины.

Как непросто бывает человеку даже подумать о наличии у себя раковой опухоли. Я не был исключением из правила и тогда, когда подсознание уже начало бить тревогу, сознательно заглушал эти посылы. За годы своей несладкой жизни я научился заставлять себя что-то делать, превозмогая внутреннее сопротивление, но, несмотря на опыт, заставить себя не думать о возможной болезни было трудно. Первое и самое глупое, что я тогда сделал, это запретил себе даже заглядывать в интернет со «своим вопросом». Эту колоссальную глупость я оценил позднее, когда болезнь уже бушевала, и без обезболивания её невозможно было переносить. Много позже прочтя в интернете про те симптомы, которые наблюдались у меня, я убедился, что они один к одному соответствовали диагнозу плоскоклеточного рака! Если бы тогда я это прочитал и стал действовать, то лечение началось бы на целых три месяца раньше, а желудок не подвергся бы лошадиным дозам обезболивания. Многое было бы по-другому!..

А что же врачи? На начальном этапе проку от них было немного и своими действиями, а чаще бездействием, они подтвердили: наша жизнь находится, прежде всего, в собственных руках. Медицина почти не пополняется квалифицированными кадрами, да и отношение этих самых кадров к своей профессии оставляет желать лучшего, убедился я в дальнейшем. Такие понятия как «долг» и «призвание» многим молодым эскулапам не знакомы вовсе. Да и старая гвардия последователей Авиценны в большинстве своём стала рассматривать свой труд как исключительно коммерческое действо. Похоже, российский вариант клятвы Гиппократа, как всегда, втихую, где-то и кем-то был переписан в новой редакции…

Я записался на прием к ЛОР-специалисту в своей поликлинике, когда уже была наглядно заметна ранка во рту. Врач, который вёл прием, пользовался авторитетом, имел большой опыт работы. Лет семь назад он прокалывал мне абсцесс. В этот раз нарыва не было. Осмотрев ранку, врач поставил устный диагноз: причина нездоровья в неправильной работе желудка, из которого идёт заброс содержимого, провоцирующего такие поражения тканей в горле. И посоветовал обратиться к гастроэнтерологу, порекомендовав полоскание травами. Я сразу заметил, что врач какой-то рассеянный, словно был где-то далеко. Поэтому я взял талон к другому врачу другой поликлиники – приём через неделю, зато бесплатно.

К тому времени внутри меня зародилось беспокойство. В мыслях я всё чаще обращался к «непонятной» болячке, делая неутешительные для себя выводы. Как злостный курильщик, отравленный никотином, неотвратимо будет расплачиваться за свою страсть, так и мой хронический недуг в конце концов пробил брешь в иммунной системе и предъявил счёт. Это «открытие» пронизывает сознание доселе неизведанной ноющей болью от тоски по такой короткой, стремительно пролетевшей жизни, помноженной на горькую обиду от нереализованных возможностей. Меня не будет?… От этой мысли камнем давил ком в груди и знобил спину холодок…

Но это были короткие периоды слабости, в основном не дававшие засыпать по ночам. Я продолжал убеждать себя в благоприятном разрешении возникших обстоятельств. По-прежнему держался, чтобы не залезть в интернет, полагая, что это только расшатает мои нервы и приведет к настоящему заболеванию. Но главное, что я вбил себе в голову, – если это рак, то даже бороться не стану. По моим сведениям из «испорченного телефона», рак в горле – это приговор без апелляции! Я, советский инженер высшей категории, разбирающийся во многих областях техники и естествознания, не знал о раке почти ничего. Я и представить себе не мог, какие существуют методы и аппаратура для его лечения, что даже наша нерадивая медицина добивается результатов на этом поприще.

До определенного момента развивающиеся события касались только меня, никто не был посвящён в возникшие затруднения с моим здоровьем. Но скрывать это от лучшего друга, моей Тани, стало невозможно. Она настояла на посещении больницы, в которой мне оказывали помощь в последний раз. Ей тогда очень понравился врач, который вскрывал и чистил абцесс, внимательный и всё толково объяснявший. Я опять попал на приём к этому врачу. Он внимательно осмотрел меня и написал обширный список лекарств и процедур, которые необходимо пройти, а через десять дней ему надо было показаться снова. Из-за событий последнего времени я стал придирчиво приглядываться к врачам, осматривающих меня, пытаясь на их лицах прочесть что-то, невысказанное вслух. В этот раз ничто не насторожило, он вёл себя ровно, без толики сомнений, надиктовал перечень лекарств и дружелюбно попрощался. Мы были довольны посещением врача – прежде всего тем, что он не озвучил угрожающих прогнозов, а назначил лечение, которое может поставить точку в этом вопросе. В общем, мы услышали то, что хотели услышать. Понимал ли тогда это врач, не берусь судить. Но при следующей встрече он был более категоричен.

За время своей болезни я обратил внимание на одну особенность в поведении не профильных врачей (не онкологов), по отношению к раковым больным. Почти все из них, с которыми я напрямую сталкивался в процессе мытарств по бесконечным кабинетам поликлиник (нужно пройти множество анализов и собрать кучу справок), услышав про диагноз, менялись в лице, в тоне их голоса слышалось неподдельное сочувствие, похожее на прощание с покойником. Это усугубляло и без того тягостное состояние пациента. Чувствовалось, что прежде всего они люди и тоже боятся – даже лишний раз упоминать это роковое слово рак! Так было и в другой раз, в другой поликлинике, куда я записался на приём, чтобы показаться еще одному доктору.

При осмотре он увидел в горле что-то такое, чего не посмел назвать вслух. Я понял это много позже. Вспомнил замершее в миг выражение лица молодого врача, его изменившийся голос, слова о том, что у меня на миндалине образовалась киста, вид которой очень подозрителен. Доктор посоветовал мне (опять устно) обратиться к челюстно-лицевому хирургу. Киста на миндалине, а обращаться к зубному врачу? Бред на первый взгляд. Но потом выяснилось, что эта киста является злокачественной опухолью, и врач это понял, но у него не хватило духу сказать мне правду в глаза и отправить к онкологу. В результате я туда попал, но много позже!

А пока жизнь продолжалась. После получения назначений от врача из стационара я принялся выполнять их с энтузиазмом, успокаивая себя мнением первого специалиста, который рассмотрел в моем недуге рядовое заболевание. Сразу ощутил прилив сил, нормализовался сон, тревожные мысли с лёгкостью отметались. Я почувствовал себя лучше во всех отношениях, даже ранка в горле, казалось, уменьшилась и перестала беспокоить. Позитивный настрой на благоприятный исход давал свои плоды, словно организм предпринял последнюю отчаянную попытку спастись от смерти своими силами. Я уверен, что у многих людей это получается, и они, сами не ведая того, вырываются из цепких лап рака. Их иммунная система, мобилизуясь, уничтожает злокачественные образования. Увы, не в моем случае!

Почему люди, долгие годы гробившие свое здоровье, а потом начавшие праведную жизнь, всё равно не часто доживают до преклонных лет? Да потому, что помимо непосредственного поражения их внутренних органов была подорвана иммунная система. Я знаю массу примеров, когда такие «праведники» умирали вскорости после начала новой жизни от онкозаболеваний. Уверен, что никто из умерших не продлил бы себе жизнь, не бросив вредные привычки. Просто они прошли точку невозврата, успев непоправимо подорвать здоровье. Зато на склоне своего века им удалось вкусить нормальной жизни.

Подошли к концу те десять дней, отпущенные мне на лечение врачом из стационара и, несмотря на не зажившую ранку, я шёл на приём к нему в хорошем расположении духа. Самочувствие было хорошее, по поводу ранки не комплексовал, считал её заживление вопросом времени – пройдет. Знал бы я тогда, что рак это и есть не заживающая рана! Но я уже был на подходе к постижению этой истины. Сейчас же, в назначенное время вошёл в кабинет к доктору. Сеанс осмотра в этот раз длился не долго, выслушав меня и заглянув в горло, специалист ровным голосом сообщил, что мне желательно, в плановом порядке, сдать анализ на биопсию. При этом врач старался не смотреть на меня, вероятно стараясь придать статус обыденности такой «плановой» процедуре. Внутренне я был готов к подобному развитию событий, но моё благодушное состояние предшествующих дней не только дало отдых перегруженной психике, но и расслабило, нарисовав в сознании цельный образ удачного разрешения ситуации. В результате, услышав вердикт врача, я слегка оторопел, и забытое на время чувство близкого конца захватило меня с новой силой. Ведь на тот момент у меня было полное убеждение относительно любой злокачественной опухоли в горле – это смерть!

Нетрудно вообразить, какой волной меня окатило изнутри, докатившейся до головы и застрявшей там в виде какого-то осязаемого кома. Одновременно мысль о том, что «это» всё-таки случилось, посеяла в голове хаос и единственное чувство – глубокой жалости к себе. Однако образ жалкого, больного труса был мне по природе чужд, и я постарался, собрав остатки воли в кулак, сохранить лицо, тем более, на приёме вместе со мной присутствовала Таня, которая слышала доктора и была тоже ошарашена…

Выйдя из кабинета, мы некоторое время шли молча. Оба понимали, нужно было упорядочить мысли, остудить эмоции с тем, чтобы определиться с дальнейшими шагами. Первая заговорила Таня, она пыталась сбить накал напряжения и подсластить горькую пилюлю. Говорила, что врач перестраховывается, а с другой стороны это правильно, нужно обследоваться и отмести всё неподтверждённое, чтобы не переживать зазря. Я сразу согласился, потому что такой расклад успокаивал внутреннее смятение.

Как я сейчас понимаю, с этого момента началась моя схватка со смертью. Пока болезнь наступала, ей сопротивлялись тело и сознание. Причем, последнее является едва ли не главным залогом успеха в этом противоборстве. В начале, когда я не верил в излечимость рака и ещё не было верного диагноза, рассудительность всячески оберегала физическое тело от психологического истощения, придумывая «бескровные» причины моего недуга. Организм оставался в тонусе, активно сопротивлялся, и это очень хорошо ощущалось, временами даже казалось, что побеждаю болезнь, что не хватает самой малости. И, принимая во внимание неповоротливость нашей медицины, а от подозрения на онкологию до начала лечения зачастую проходят порой месяцы (как в моем случае), становится понятной важность этого периода бездействия. Времени, когда организм своими силами препятствует распространению опухоли, и решающую помощь ему оказывает сознательный настрой на победу.

После посещения врача, когда мой положительный настрой и вера в успех были подвергнуты испытаниям, самочувствие стало ощутимо меняться в худшую сторону. Ранка в горле увеличилась и стала беспокоить болевыми ощущениями, появились выделения крови и гноя. Последнее меня настраивало на оптимистический лад, позволяло считать, что это признак банального воспаления и продолжать верить в его доброкачественную природу. Поддерживало такое подвешенное состояние, с домыслами и догадками, и то, что в нашем городе оказалось невозможным сделать биопсию тканей из горла. Онкологический центр есть, но лор-онколога нет! Из задницы, из прямой кишки берут образец ткани, а из открытого рта не могут!?

Этот факт в корне менял ситуацию. Одно дело – лечиться по месту жительства, и совсем другое – ехать за сотни километров за установлением точного диагноза, не говоря о непосредственном лечении. Поэтому и говорят: чем ближе вы проживаете к больнице, тем больше шансов выжить в случае заболевания раком. И я в этом убедился во время лечения в онкоцентре, в котором, кроме лечившихся в стационаре, было много местных амбулаторников, ежедневно приходящих принимать такие же процедуры. Среди них было немало лиц, как бы помягче выразиться, бомжеватого вида, это говорило о том, что даже такая категория граждан имеет возможность выжить при онкологии, когда больница находится рядом. Среди иногородних, лечившихся в стационаре, таковых не было. Но это не означает, что они не болеют за пределами сотой версты от центра. Просто тихо доживают свой век без полноценной медицинской помощи в своей удаленной местности.

Но пока до лечения было ещё далеко и я решил показаться ещё одному специалисту в своей поликлинике, полагая, что это будет последняя встреча с обычным ЛОР-врачом, а потом последует переход на другой уровень – онколечение. Встреча с доктором распахнула для меня дверь в эту неопределенность, одновременно включив счётчик обратного отсчёта времени. После осмотра доктор по военному чётко и жёстко сказал, что отныне я буду пациентом онколога, при этом сочувственно посетовав на мое запоздалое обращение в медучреждение. Что мне было ответить на его последнее замечание? Почти месяц назад я был на приёме у его коллеги, работающего в том же кабинете, но в другую смену, и тот отправил меня лечить желудок. Получается, уже на тот момент был потерян месяц!

Можно возразить, что ты сам не хотел верить в худшее. Да, но я всего лишь испуганный пациент, ставящий себе диагнозы в угоду собственному спокойствию, а на другой стороне –профессионалы, дававшие клятву спасать жизни. Им ли не знать цену потерянного времени при лечении рака? А их самих клинит от одного упоминания о зловещей болезни так, что они боятся даже озвучить страшный диагноз. Не хотелось бы лишний раз чернить нашу медицину, тем более, что после очередного грязевого мазка по ней ничего не поменяется. Но всегда нужно помнить об её изъянах и слепо не доверяться, особенно когда речь идёт о смертельно опасных недугах, когда нельзя терять время.

Но тогда я не думал об этом, и вердикт с направлением к онкологу воспринял как приговор первой инстанции, который ещё можно обжаловать, думал не о предстоящем лечении, а об ошибке, по которой меня заставляют проходить круги испытаний. Это была не обреченность, а тоже борьба. Я терял время, имея внутреннюю убежденность в выздоровлении. Не было панического бегства, а было упорное сопротивление и отход на новые позиции под напором врага.

Как сейчас помню, много лет назад, находясь в городской поликлинике, ожидал своей очереди на приём к неврологу, у которого часто бывал. Рядом находился кабинет онколога. Люди, ожидавшие приема в этой очереди, казались мне помеченными какой-то общей печатью. Они были более сосредоточены и молчаливы, не выясняли отношения, как это часто бывает в долгих очередях. Наблюдая со стороны, я тогда пытался представить, как они воспринимают происходящее после получения направления к онкологу. Но вообразить такое не мог. Я искренне жалел их всех. Эти люди казались мне членами особой касты, внутри которых поселилось абсолютное зло. От одной мысли, что я когда-то буду ожидать своего времени в той очереди, становилось не по себе. Думаю, подобные чувства по отношению к раковым больным возникают у большинства обычных людей, и страдальцы это понимают. В результате болезнь получает ещё один зловещий оттенок и ещё более обосабливается.

В тех обстоятельствах я принял решение: если у меня рак, то буду лечиться, но без всякого фанатизма, без шараханий и поисков эликсира, и уж тем более не намеревался спонсировать мошенников, негодяев и шарлатанов от медицины, паразитирующих на людских несчастьях. Решил, что буду проходить все предписанные мероприятия на плановой, бесплатной основе. Глупо и смешно, думал я, платить за иллюзию спасения от смерти. Я по-прежнему не верил в исцеление от онкологии.

Наконец свершилось то, что мне не снилось в самых кошмарных снах. Я записался на приём к онкологу и оказался в окружении тех молчаливо-сосредоточенных людей, на которых с жалостью смотрел ещё недавно. Со мной была Таня, мой самый верный и преданный болельщик. Я не противился её присутствию – куда-то пропала установка решать свои сложные проблемы не обременяя близких, чувствовал себя скованно и напряженно. На первом приёме сразу для себя отметил, что врач даже не попытался взглянуть на первопричину моих бед, злополучную язвочку в горле. Зато он выписал кучу направлений на всевозможные анализы, в том числе платных, которые затем оказались ненужными. Время торопило, я рассчитывал услышать четкие и ясные рекомендации, расписанные по пунктам, в том числе и по сдаче анализов. А в результате получил кипу бумажек, в которых мы с Таней едва смогли разобраться…

Все эти справки нужны были для составления сопроводительных документов в краевую больницу. Но после того, как бумаги были готовы, завизированы многочисленными подписями и печатями, ты должен был сам созваниваться с краевой больницей и договариваться о времени приёма. Никаких преференций, никакой оперативности! Дело было перед новым годом, мы совершили невозможное, собрав документы до 28-го декабря. Но когда связались по телефону с онкоцентром, оказалось, что записи на приём нет, она возобновится после новогодних каникул, не раньше 11-го января! Поездка затягивалась, и я всё сильнее уповал на чудо, надеясь, что предполагаемый диагноз не подтвердится. А что ещё делать? Над тобой занесен меч, уже более месяца упущено, обстановка такая, что ещё минимум месяц нужно ждать только первичного приема! В голове зависла одна мысль, что именно этих дней (ожидания) мне не хватит для выживания, что в это время «моя» опухоль пустит щупальца метастаз в другие органы и тогда о спасении не будет речи.

В этой невеселой атмосфере прошли новогодние каникулы, и я записался на приём в онкоцентр. К этому времени, все мои помыслы были направлены на решение только одной задачи – разобраться с болезнью, получить окончательный диагноз и действовать, отталкиваясь от реальной ситуации. Я чувствовал, как мой организм мобилизовался, исчезли все симптомы хронических болячек, которых у меня было предостаточно. Так в природе всё затихает перед любым катаклизмом, словно хочет показать окружающую действительность в не порушенном виде в последний раз. Я еще не знал точного диагноза, не представлял всего того, что предстоит преодолеть, но уже был уверен, что нахожусь на изломе жизни и прежней она уже никогда не будет, если, вообще, сохранится! Получилось, что соприкосновение с этим недугом, в корне меняет жизненную повестку человека, и все вопросы из неё уходят на второй план, все, кроме одного – как выжить!

Я слышал, что многие из числа попавших в подобную ситуацию начинали суетливо хвататься за любые соломинки, но отрезвляющая статистика говорила, что толку от этих многообещающих предложений не много. Все они замешаны на бизнес-проектах, это заработок на людских бедах. Но сидеть и тупо ждать конца я не собирался. Во-первых, нужно было поддержать тонус, постарался внушить себе, что еще ничего не ясно, рано себя списывать. Во-вторых, нашел способ своими силами попытаться вмешаться в ход своей болезни.

Почти все люди, попадая в смертельно опасную ситуацию, готовы идти на любые жертвы, это нормально, но только часть из них способна в этой ситуации мыслить трезво и расчетливо, не поддаваясь эмоциям. Я думаю, что только они принимают верные решения, действуют быстро и с пользой. Остальные, которых накрывает эмоциональная волна, начинаю тупить, их действия и поступки не вяжутся со здравым смыслом. Они с легкостью попадают в руки мошенников, верят в их сказки, а в итоге теряют драгоценное время, средства и остаются у разбитого корыта. Идти по второму пути я изначально не собирался, но понимал, что просто сидеть и ждать, когда бюрократическая медицинская машина соизволит заняться мною, тоже не вариант, можно сойти с ума от такого ожидания. Я вспомнил про АСД 2, об этом препарате я слышал давно, знал несколько семей, в которых принимали это лекарство от разных хворей, в том числе и для профилактики рака. В сети есть множество статей, посвященных лечению онкологии с его помощью, опубликованы истории исцеления рака последних стадий. Людская молва и непроверенные источники приписывают препарату чудодейственные свойства, резко отрицательных отзывов об АСД 2 я не встречал, а как его принимают мои знакомые, видел. Я для себя решил, что лечения все равно пока никакого нет, поэтому не будет большого вреда, если я попробую принимать это лекарство по схемам и дозам, которые использовали мои знакомые, – они не противоречили тому, что я «нарыл» в интернете.

Заболевание раком – это нечто особенное, ты ощущаешь болезнь в себе как какой-то инопланетный организм. Со временем к этому привыкаешь и даже вступаешь с ним в мысленную полемику, рассматриваешь его как существо, поселившееся в тебе и теперь, всеми силами старающееся выжить в новой среде обитания, при этом убивая хозяина.

Естественно, места под одной крышей для такого соседства не может быть, поэтому между нами предопределена смертельная схватка. Но существо это, прямо скажем, бестолковое, ведь одолев меня, оно тоже погибнет под двухметровым слоем земли. Временами казалось, что опухоль ворочается, словно что-то ей не по нутру, или, наоборот, устраивается поудобней для продолжения своей экспансии. И когда я начинал принимать АСД 2, даже беседовал со своим «соседом» по «квартире», ведя разговор в язвительной форме.

Этот препарат имеет жуткий вкус и запах, но я с упоением пил его и полоскал горло, представляя, как эта гадость будет действовать на моего неприятеля, лишая его комфорта. Шутки в сторону, в описаниях действия препарата отмечается замедление роста опухоли, вплоть до ее гибели.

На той стадии болезнь обрела материальные формы и я уже мысленно представлял врага, в схватке с которым будет только один победитель. Эти грезы помогали мне не раскиснуть, в них я чувствовал себя не пассивной жертвой, а атакующей стороной, что в целом не могло не внести положительных аргументов в мою пользу в начавшемся споре.

Невозможно точно сказать – помогло мне это или нет. Одно несомненно – в период ожидания, когда механизм оказания медицинских услуг наконец заработает, я не сходил с ума, томительно ожидая решение своей участи, а боролся. Я почти внушил себе, что этот ход обязательно поможет мне спастись. Этим я стимулировал себя и поддерживал желание бороться и победить. А об одном моменте стоит рассказать отдельно.

Как уже говорил, мне было предписано сдать множество анализов, в их числе – кровь на наличие в ней особых белков, образующихся в результате присутствия опухоли в организме – онкомаркеров. По сути, это следы опухоли, которые можно увидеть в случае ее присутствия, а для меня еще и первый серьезный тест на предмет наличия заболевания онкологией. Скажу сразу, несколько дней, которые требовались для ожидания результатов, я провел в тревожной надежде, не помогали никакие установки самовнушений и попытки отвлечься, мысли все время возвращались к предстоящему событию. Эти дни я буду помнить всю оставшуюся жизнь, настолько явственный след они оставили во мне.

Вот, наконец, настал день, когда пришла долгожданная смс-ка, что результаты готовы и нужно приехать за ними. Пока я добирался до места, сердце колотилось так, что отдавалось в висках, бросало то в жар, то в холод. Сидевшая в приемной девушка, едва увидев меня, быстро затараторила, что анализы мои очень хорошие, все показатели в норме и даже поздравила. Видимо, ей не впервой приходилось проделывать такое, и она понимала ситуацию. После ее слов, высказанных скороговоркой, незримая волна радости окатила мою тело. Я испытывал чувство огромного счастья и ощущения гордости собой, потому что, несмотря на очевидные признаки болезни, не верил в ее существование у себя и оказался прав!

Окрыленный полученным результатом, я пошел на прием к онкологу, надеясь и от него услышать слова поддержки в свете новых обстоятельств. Однако доктор проявил к ним равнодушие и только заметил, что анализы говорят в мою пользу, но полный вердикт даст биопсия. Как так, недоумевал я, онкомаркеры могут ошибаться только в худшую сторону, то есть, они могут показать, что опухоль есть, но ее не будет, поскольку наличие в крови особых белков может быть вызвано другими причинами. Но если показателей этих маркеров нет, значит, нет и причин, в том числе опухоли. А если она есть? Тогда вопрос к нашим коммерческим центрам приема анализов!

Получается парадоксальная ситуация. С одной стороны любая ошибка при проведении тестов на онкологию, по сути, преступна. С другой стороны, получи я верный анализ, что у меня прогрессирует опухоль, лечение от этого раньше бы не началось, но то, что моя психика, а, следовательно, и иммунитет были бы под дополнительной нагрузкой, это факт! Только иммунная система ( может быть, и АСД 2) противостояла опухоли, за все время, прошедшее до начала лечения в онкологическом центре.

III.

Наконец, настал день, когда мы с моей спутницей, главным «переживальщиком» за мое здоровье, отправились на прием в краевой онкологический центр. Выехали мы еще затемно, часа в три ночи. Погода соответствовала внутренней обстановке, шел сильный дождь со снегом, видимость на дороге была отвратительная. Моя Таня была человеком очень верующим, поэтому заключила, что «нечистая сила» хочет помешать нам добраться до цели. Но с Божьей помощью, мы прибыли на место. Масштабы больницы, автомобильные заторы на ее стоянках и количество людей у приемного отделения в ранний час подчеркивали размеры проблем с онкологическими заболеваниями в целом. Тут я увидел большое людское горе, объединяющее разных людей, независимо от достатка, национальности, пола, возраста и социального статуса. Над суетливо циркулирующим столпотворением как будто висела незримая туча, кишащая ангелами смерти, высматривающими своих подопечных. В этом «Вавилоне» было много колясочников, которых перемещали родственники, страшная худоба отдельных представителей этого человеческого скопления говорила мне о том, что дни их сочтены. Я тогда не знал, что такое исхудание ждет и меня, что такими будут последствия и химиотерапии, и лучевой, но это не обязательный признак скорой смерти человека. По моим понятиям, известные мне люди, умершие от рака, незадолго до смерти сильно похудели, поэтому во мне жило такое представление. Но я наконец попал в место, в котором знают, как лечить рак! До сих пор со стороны медиков не было предпринято ни одного действия, направленного на лечение меня.

Вообще, мне показалось, что онкологи на местах – бутафорская должность. За все время, что я нахожусь на учете, врач не взглянул ни разу на место опухоли, не поинтересовался моим самочувствием, ходом лечения. Во время приемов он производил впечатление равнодушного, усталого человека, отбывающего повинность. Я сам себе назначал обследования, например, КТ головы и горла, приходил к нему, и он без вопросов оформлял мне эту процедуру (по бюджету, бесплатно), так было и с КТ грудной клетки и легких. Я попросил, он сделал. Сложилось впечатление, что знания этого врача не выходят за рамки должностных инструкций и находятся на уровне общих понятий, которые можно почерпнуть из интернета, или, не дай Бог, получить из собственного опыта.

Удивительно, как человек быстро адаптируется к условиям в экстремальные моменты. Только что я удивлялся пестроте и количеству людей, связанных общей бедой, и вот, спустя время, уже чувствую себя их неотъемлемой частью. Исчезает тревога, страх перед неизвестностью, голова начинает работать деловито и обыденно, ища ответы на текущие вопросы. После мытарств по поликлиникам общей направленности, в онкологическом центре, я убедился, организация обслуживания пациентов была на высоком уровне. Согласно предварительной записи получаешь талон, через непродолжительное время следовал вызов к одному из многочисленных окошек регистратуры, в котором после оформления выдавали талончик уже к конкретному врачу с указанием кабинета.

Так я попал на прием к своему лечащему ЛОР-онкологу, к которому приписан и по сей день. Вообще-то непосредственно к лечению он не имеет ни малейшего отношения, он как бы является продолжением того «бутафорского», из поликлиники по месту жительства, только с лор-специализацией. Почему я так отзываюсь о нем? В целом к нему претензий нет, но… Больные тонко чувствуют отношение к себе доктора, ловят на лету его взгляд, распознают нотки интонации. В этом случае наше знакомство началось с того, что врач бесцеремонно не пустил к себе в кабинет мою спутницу. Может, так и нужно, и правильно, но сделать это можно было корректнее, мягче, с учетом того, что люди впервые оказались в подобном заведении, хозяева которого подобны богам, на которых уповают и больные, и их поддержка. И тот факт лишний раз подчеркивает ранимость невольников, которых обстоятельства пригнали сюда в поисках последней надежды.

Вопреки ожиданию, какого-то дотошного изучения моей болячки не было, доктор бегло осмотрел горло и предложил пройти с ним в соседнюю, затемненную комнату, где при ярком свете медицинского «пюпитра» взял образец ткани из больного места для исследования. Вся процедура заняла считанные минуты, гораздо дольше длилась писанина, видимо, положившая начало истории болезни. Спустя время вышедшая медицинская сестра объяснила порядок дальнейших действий и выдала талон на прием через две недели. Я рассчитывал на большую оперативность. Деньги могли существенно ускорить начало лечения, но качество – нет. Время, существенный аргумент, пренебрегать которым не стоит. Я же, в слепой вере на лучшее, пустил все на самотек. При этом какая-то жаба шептала, что умирать, платя при этом, глупее не придумаешь, потому что был убежден в неизлечимости рака горла. То, что я терял время до первого направления к онкологу, еще как-то можно понять и оправдать, но после получения вердикта на проведение биопсии нужно было записываться на прием в онкологический центр платно. Да, лечение в этом случае было бы платным, но были бы выиграны, по моим подсчетам, почти два месяца, а всего, по незнанию, я потерял четыре месяца, – срок, которого хватило бы при некоторых видах онкологии умереть несколько раз. Уж, коль скоро такова наша реальность, нужно подключать денежный ресурс, в этом случае он будет оправдан. Да и сумма потребуется для большинства посильная.

Мы с Таней отправились домой коротать время. Через четырнадцать дней будет поставлена точка в моем диагнозе, а до тех пор не могло быть и речи, чтобы продолжать жить, забыв об этом. Я продолжал надеяться!

Надо сказать еще вот о чем. Моя Таня глубоко верующий человек. Она регулярно посещала православную церковь, соблюдала посты, исповедовалась и причащалась. Я, будучи крещеным в православии, часто бывал в храмах вместе с ней и так же, как и она, исповедовался и причащался. А когда заболел, делал это почти на регулярной основе. Не буду лукавить, самостоятельно, без своей Тани, я бы никогда не дошел до храма. По сравнению с ней моя вера в Бога легковесна. Наверно потому, что стараюсь ее постигнуть разумом, путем логических рассуждений. Здесь же нужно нечто другое, наверное, необходимо обладать, что называется, даром Божьим. Принять веру как духовную аксиому мне, обладателю технического склада ума, очень непросто. Из этого вытекает внутреннее раздвоение, возникавшее при посещении православного храма: с одной стороны такой я, а рядом дорогая мне женщина, очень образованная и умная, которая без тени сомнения верит в Господа.

Впрочем, я послушно исполнял ее наставления, касающиеся православных таинств, и даже получал от этого удовлетворение. А когда заболел, мое материалистическое мировоззрение изрядно пострадало, и я уже не смотрел пустыми глазами на иконы святых, когда просил возле них помощи в исцелении. Конечно, в часы испытаний многие атеисты поступались своими принципами и обращались к Богу. Поражает другое – как естественно, без внутренних разногласий, это произошло! Словно, оказавшись на грани, за которой зияла пугающая неизвестность, мы осознаем свое бессилие и безропотно отдаемся в руки Всевышнего. Казалось, что мне, грешному, полностью уповать на милость Всевышнего было бы неразумно, но все же в глубине подсознания теплилась надежда, что Он учтет, по совокупности, мои положительные стороны и окажет поддержку.

За время болезни мы побывали во многих храмах нашего региона и даже в монастыре, беседовали с настоятелями и простыми священниками, стояли на службах, молились, получали благословение и как знать, какую роль сыграло это «паломничество» во всей истории? Моя Таня считала это важнейшей составляющей моего исцеления.

Наконец подошел срок результатов биопсии, за которыми нужно было ехать 150 км, по февральской ночной дороге. Я не смог отговорить от поездки Таню, а потому вместе отправились в путь.

Мы ждали приема, расположивших на одном из диванчиков в холле у кабинета. Я чувствовал себя довольно спокойно. Мой организм настолько не хотел плохого диагноза, что в последние минуты «лицемерил» с самим собой, выдавая желаемое за действительность. Я вошел в кабинет доктора. Последний, поздоровавшись со мной, перевел взгляд на монитор компьютера, вероятно, изучая выводы исследования образцов клеток, взятых у меня при биопсии. Безмолвная пауза в несколько минут показалась мне целой вечностью. Наконец, врач перевел свой взгляд на меня, посмотрел в глаза и ровным, спокойным тоном произнес слова, которые буду помнить, пока жив. Он сказал, что взятые у меня образцы тканей показали присутствие в них злокачественных образований, поэтому я буду лечиться у них. И еще он сказал, что через некоторое время я должен явиться к ним на консилиум, на котором определят тактику лечения и сроки. Пока слушал его речь, меня несколько раз окатило внутренней волной. Но паники не было, наоборот, возникло чувство эйфории, как будто я увидел своего врага в лицо, что маски сброшены, война с ветряными мельницами, опустошающими мои ресурсы, закончена. Больше не нужно придумывать утешения и искать черного кота в кромешной темноте. Так, в горячке, отреагировал мой разум на услышанный страшный диагноз и произошел мгновенный переход в следующую фазу борьбы за жизнь, теперь без заблуждений и домыслов.

После выхода из кабинета я встретился с глазами Тани. Эти страдающие глаза молили, чтобы я произнес долгожданную фразу, что причина моего недомогания не связана с онкологией. Я вынужден был причинить ей боль, сказав, что опасения подтвердились, я болен раком. Она изменилась в лице, побледнела. Но быстро взяла себя в руки, вероятно, ограждая меня от клокотавших в ней эмоций, и стала обдумывать дальнейшие шаги. Я поддержал ее рассуждения, словно забыв, что еще совсем недавно не верил в излечимость рака горла и был готов сдаться. Все-таки поразительно, как быстро человек реагирует на смену обстоятельств в критические моменты. За считанные минуты произошел такой переворот, словно кто-то начал писать новую главу моей судьбы.

Медсестра сообщила, что через двенадцать дней мне надлежит явиться в такой-то кабинет, в котором состоится консилиум. Коллегиально врачи решат, какую тактику и методы применять при лечении моей опухоли. Уверен, что вопросы по лечению сразу решил принимавший меня доктор. Но, скорее всего, у них существует формальная практика коллективной ответственности. Из-за этого формализма опять оттягивались сроки начала лечения! Будто давали понять, что никогда не поздно начать платить для ускорения начала процедур.

До сих пор я чувствовал себя в больнице случайным прохожим, а теперь понял, что это мой «ковчег», и только нахождение в нем способно положительно решить вопрос о моем пребывании на этом свете. В ту минуту во мне изменилось отношение к окружению, исчез невольный трепет от нахождения в этих стенах. Еще час назад я рассматривал пациентов больницы как несчастных, приговоренных к страданиям людей. А сейчас почувствовал свою общность с ними, и изнутри картина не показалась такой зловещей. Нам вместе суждено будет пройти нелегкую дорогу к выздоровлению. Ее осилит не каждый, это понимали все, но внешней видимости страха или паники на лицах у большинства не было. Скорее всего, как и у меня, все эмоции были истрачены на ранних этапах заболевания. А сейчас у всех был деловито-озабоченный вид как у больных простудой, и даже слышались шутки с элементами сарказма по поводу общей незавидной участи. Человек способен выдержать вынесение любого, даже самого страшного, приговора, потому что, пока бьется сердце и виден блеск мысли в глазах, остается надежда на его обжалование. Она концентрирует мысли, собирает волю в кулак, заставляет превозмогать боль и лишения ради одной цели – выжить.

Перед тем, как отправиться домой, мы с одноклассницей зашли в больничный буфет, взяли с собой горячие чай и кофе, кое-что из съестного и устроили обед в машине. Этот пустяшный эпизод запомнился из-за заоблачных цен в буфете, наверное. Это было первое негативное впечатление. И здесь, в таком знаковом для онкобольных месте, принадлежащему, кстати, государству, предприимчивые дельцы не побрезговали возможностью поживиться на людском горе.

Путь назад занял около трех часов, уныния не было. Однако все произошедшее в этот день, требовало осмысления и неспешного анализа, для которого мне отвели достаточно времени.

Когда вернулся домой, первым делом пришлось сообщить свою «новость» пожилой матери, больше скрывать было бессмысленно. Оказалось, она уже догадывалась о моих проблемах и вопреки ожиданиям восприняла известие ровно и сдержано. Скорее всего, видела, что в моей комнате образовался медпункт со всевозможными снадобьями и таблетками. А еще я заметил, что люди в преклонном возрасте достаточно спокойно принимают болезни или уход из жизни других. Наверное потому, что чаще, чем раньше, думают об этом? Я не хочу никого обидеть, сужу по себе – с тех пор, как стал задумываться о неизбежности конца, начал равнодушнее относиться к самому факту ухода. Правда, еще к этому меня сильно подтолкнуло чрезвычайное событие, но об этом расскажу позже, в свое время.

Говорят, что нет ничего худшего, чем ждать или догонять, моя же ситуация усугублялась ожиданием того, чего не мог даже представить. Это был тот случай, когда избыток времени работал против тебя, заставляя разогретое воображение метаться по лабиринтам неизвестности, истощая и без того подорванные ресурсы организма.

Я не отказал себе в сомнительном удовольствии изучить все возможные варианты своего лечения в интернете. Они сводились к трем основным: хирургическому, химиотерапии и лучевой терапии. Первый вариант представлялся так, что мне сделают операцию и удалят опухоль, а поскольку такие операции делаются с «запасом», то есть помимо опухоли удаляются соседние ткани, мне маячила перспектива остаться без языка, поскольку на его корень уже распространилась зараза! Я перевидал на своем веку множество людей: немых, с дырками в горле, с одним из них даже был знаком, общался, и никогда не забуду собственных впечатлений, которые испытывал от убогости этого человека. Тогда не мог даже помыслить, что могу оказаться в таком же прискорбном положении. Вот как в жизни все оборачивается! Такого рода перспектива ставила передо мной дилемму о целесообразности выживания вообще. Всегда был убежден, что рак лечится, в первую очередь, ножом, а потом уже другими терапевтическими вариациями, поэтому навязчивые размышления о том, чего мне могут откромсать под наркозом, не давали покоя. И я в собственном воображении принимал участие в будущем консилиуме, выторговывая целостность родного органа – языка.

Подобные мысли, сродни бреду, роились в голове накануне важнейших событий в жизни. Но больше всего напрягал сам факт постоянных отсрочек начала лечения, в которых, отчасти, повинен сам. Думы о пройденной точке невозврата, за которой всякое лечение становится бесполезным, отнимали силы и ухудшали самочувствие. Чтобы подбодрить себя, продолжал принимать препарат АСД-2, внушая себе благотворность его действия. Как писали многочисленные источники, он замедляет рост опухолей и, в определенных условиях, уничтожает ее. Правда, что это за условия, я так и не понял. В моральном плане ощутимую поддержку оказывали организованные по инициативе одноклассницы посещения храмов и святых мест. В одном монастыре меня даже благословил на лечение старец! Кто он был, не знаю, но потому, с каким почтением к нему относились все присутствующие в монастырском храме, можно понять, что он являлся очень почитаемым в православной среде. Трудно даже представить мое существование в те дни, если бы не постоянное участие моей Тани. Несмотря на раздельное проживание, она не оставляла меня наедине с мыслями надолго, часто звонила, находила свежую информацию по борьбе с онкологией и настраивала меня на позитив. Помимо посещения храмов мы много гуляли, ходили в кино.

Неуловимо за этой суетой подоспело время отправляться на консилиум онкологов, на котором они должны были выбрать тактику врачевания моей болезни. Накануне с вечера разыгралась настоящая буря и я, хоть и с трудом, уговорил Таню не ехать со мною на это мероприятие. Я полагал, что сложная дорога и волнение лягут дополнительным бременем на ее и без того обремененные плечи. Постарался, как мог, хоть немного оградить ее от напасти, свалившейся на мою голову. И мне, если быть честным, было бы проще нести ответственность только за себя на ночной скользкой дороге, и не тревожиться о ее переживаниях за мою судьбу. Она возражала, говорила, что сама хочет задать вопросы врачам. На это я клятвенно пообещал порасспросить их обо всем. В конце концов она сдалась, и я поехал один.

На место прибыл без происшествий и вовремя. Через медсестру дал знать о своем прибытии лечащему врачу и погрузился в ожидание. Как любой человек на моем месте, до этого я мысленно представлял процедуру медицинского консилиума, который мне предстояло посетить. Воображение рисовало просторный кабинет, в котором заседали ведущие специалисты клиники, которые, неспешно изучая материалы истории болезни и задавая мне уточняющие вопросы, вырабатывали коллегиальное решение по стратегии и тактике лечения болезни. В голове возникали картины медицинских дискуссий между ведущими докторами клиники, свойственных высокообразованным интеллигентным людям, после которых рождалась истина. Но реальность оказалась куда более прозаической. Когда меня направили в холл для ожидания вызова на консилиум, оказалось, что там находится около пятидесяти человек, таких же, как и я, дожидающихся своей очереди. А поскольку все места на расположенных в помещении диванах были заняты, то многие, ожидающие приема, расположились в коридорах поликлиники. Реальная цифра приехавших на консилиум была значительнее. Даже с учетом сопровождающих, прием больных, по моим представлениям, длился бы до глубокой ночи, но время консилиума было ограничено двумя часами по полудню. Поэтому заработал конвейерный способ. Пациенты, вошедшие в кабинет, где шёл консилиум, задерживались в нем не более пяти минут. Такое буднично-поспешное отношение к онкобольным неприятно удивило. Но это заведение не для эмоций, да и мы насмотрелись уже всякого. А кроме того, мы надеялись, что такой конвейер говорит об уверенности врачей в себе и их профессионализме.

Подошла и моя очередь. И здесь я не ошибся: на конвейере не было места индивидуальному подходу к пациенту: есть данные о локализации опухоли, ее стадии, сопутствующих симптомах, значит, требуется такая-то конвейерная операция. В моем случае – медицинская процедура. Все. Всякие прения исключаются или носят формальный характер. В кабинете стоял большой стол, за которым заседали несколько человек, все были заняты своими делами и не обратили никакого внимания на вошедшего. Рядом стоял мой лечащий врач и держал в руках несколько папок с историями болезни, одна из них была моей. Наконец, один из членов совета, видимо его председатель, удостоил меня вниманием и взял папку из рук моего доктора. Просмотрев ее, он огласил заключение, что, мол, опухоль имеет небольшой размер (потом этот факт оспорит хирург-онколог из другой клиники), и мне назначаются сеансы лучевой терапии, по окончании которых, возможно, потребуется химия. Я был уверен, что лечение должно начаться с операции, а лучи и химия – это вспомогательные инструменты. И если меня начинают врачевать подсобными инструментами, значит, это с чем-то связано.

Издержки бесплатного лечения? В таком случае это надо выяснить прямо сейчас. Поэтому я задал вопрос об операции – почему мне ее не назначают. И получил исчерпывающий ответ – опухоль находится в анатомически неудобном месте (на стыке миндалины и корня языка), и в этой ситуации наиболее целесообразно начать лечение именно лучами. Никаких полунамеков или контекстных смыслов в его ответе я не уловил, но во мне поселился червь сомнения в таком подходе, да и возможностях самой больницы. Она, по отзывам, уступала многим региональным, не говоря уж о столичных. Однако в том момент у меня не было выбора, и оставалось положиться на то, что было предложено. По крайней мере, утешал я себя, облучение сдержит рост опухоли (читал где-то!), а там будет видно.

В таком неопределенном расположении духа возвращался домой. Я не винил медиков за бесстрастность в отношении пациентов, потому что оценил масштабы людских злоключений, с которыми им приходится иметь дело ежедневно. Но было немного досадно, что столь ценная для тебя жизнь попадет на ленту конвейерных операций и так не защищена от непрофессионализма или равнодушия врача. Здесь она лишь звено производственного процесса, призванного продлить ее существование. Сначала такое «открытие» будоражит уязвленное самолюбие, а потом начинаешь понимать: никто не будет тебя рассматривать под микроскопом и учитывать внутреннее содержание, тем более – твои претензии на особое отношение.