2

Семейная идиллия в квартире Алексея Фомина, директора одного из известных автомобильных салонов в Петербурге, ассоциировалась с благоуханием огромного букета роз, принесенного в подарок жене не по какому-то специальному случаю, а просто так, от хорошего настроения, и с обольстительными ароматами, доносящимися из кухни. Сам хозяин дома, к этому вечернему часу уже успев откушать грудку жареной индейки с цветной капустой и молодым картофелем, в благодушном настроении восседал на роскошном кожаном диване в гостиной, просматривая последнюю страницу вечерней газеты. Алена, его жена, в это время на кухне заправляла посудомоечную машину, а сын, десятиклассник Антон, собирал рюкзак, чтобы отправиться с приятелями на какую-то очередную тусовку. Боржоми пузырился перед Алексеем на столике в бокале, на полке лежала новая видеокассета, на завтрашний день было уже замариновано мясо для шашлыка и приготовлен десерт — вино, фрукты, сладости. Веселая компания должна была собраться завтра, в субботний день, у них на даче, на балтийском берегу, неподалеку от Петергофа, а конец уик-энда предстояло опять провести с Аленой в домашнем уюте. Жизнь на данном отрезке времени не сулила особенных тревог и радовала стабильностью и спокойствием.

Антон небрежно простился и ушел вместе с приятелем.

— Будешь задерживаться — обязательно звони! Фомин закрыл за ним дверь, взял газету и переместился на кухню. Его взгляд с колонки анекдотов упал на обзор театральных новостей. На гастроли в Питер опять приезжал Московский театр имени Ленинского комсомола.

— Сходим на «Чайку»? — сказал он жене.

— На любой спектакль, кроме Чехова! — Алена скривила хорошенький ротик. — Классика в школе осточертела!

— Играют Янковский и Чурикова. Не хочешь сходить посмотреть?

— На это старье?

— Старье так старье. — Настаивать он не стал. Хотя сам бы сходил в театр.

Он снял и сложил очки. Потер переносицу. Задумался. Однажды, таким же вот летним вечером, сидя в кресле в маленькой комнатке у одной молодой девушки, он взял со стола томик Чехова. И нежный девичий голос, обращаясь к нему, с интересом спросил:

— Ты какую пьесу у Чехова больше любишь? В ответ он пожал плечами:

— Не знаю, не задумывался.

Девушка помолчала. Потом сказала как о чем-то давно решенном:

— А я, пожалуй, «Чайку». Знаешь почему? Я люблю Нину Заречную. За ее смелость. Ее почему-то, сколько я видела, неправильно представляют. Играют либо истеричку, либо чересчур романтическую особу. А она на самом деле была решительной и смелой. Другая девушка, более трусливая, на ее месте могла бы спокойно выйти за Треплева замуж. Молодой писатель как-никак, пусть и в дядюшкином поместье. И сидела бы она тихонько всю жизнь возле голубого озера, не рыпалась никуда. А Нина выбрала Тригорина и театр. Любовь и карьеру. Свободное плавание вместо тихой пристани.

— И свернула на этом шею. Ты тоже собираешься двигаться по ее стопам?

Девичий голос исчез на мгновение, а потом в нем послышалась улыбка:

— Но она ведь все-таки стала актрисой! Кроме того, наука не театр, шансов быть освистанным гораздо меньше!

— Наука — цирк! Чем смешнее идея — тем лучше номер! Но над упавшими везде смеются безжалостно, имей это в виду!

— Постараюсь не падать!

Разговор был окончен. Теперь он сказал бы, что наука для него — ничто, а любовь — фарс. А девушку ту, чей голос он так явственно сейчас слышал, звали Наташей Нечаевой.

Сколько лет они уже не виделись со времени ее отъезда из приволжского города? Пожалуй, восемь… Исчезла она тогда неизвестно куда. Но как-то однажды все-таки ему позвонила. Сюда, в Петербург. Алена тогда со своей безумной ревностью помешала разговору. А чего ей было ревновать? Обычный разговор — как дела, то да се… Да почему-то он это запомнил. И с того звонка прошло уже года три. Вот время бежит, не догонишь! Забавная она тогда была девушка, эта Наташа… Где она? Странно, почему он все-таки ее вспомнил сейчас? Да и вообще вспоминал иногда. Видно, было в их отношениях что-то эдакое, необычное, что бывает не со всеми…

— Эй, ты спишь? — донесся до него голое Алены.

— Да, что-то задремал…

— Тогда иди в спальню, я сейчас тоже приду! — В голосе Алены послышались игривые нотки. Алексей вздохнул, почесал кончик носа.

— Давай сначала я отведу машину в гараж!

— Это целых полчаса! — капризно вытянула губки Алена.

Действительно, комфортный многоуровневый гараж, в котором он занимал два бокса, находился не совсем рядом с их домом.

— Прими пока ванну, — сказал Алексей.

— Пора переезжать жить на дачу, — вздохнула Алена. — Там гараж в цокольном этаже.

— На работу добираться оттуда сложно, — заметил Алексей и вышел из квартиры. Сегодня он ездил на «опеле-универсале», по верху кузова которого были установлены полозья. По дороге ему пришлось заезжать за покупками, поэтому он и выбрал «универсал». Очень удобная машина как для поездок на рынок, так и на дачу.

Двигатель включился сразу же, с пол-оборота, и еле слышное урчание мотора не отвлекало Алексея от мыслей. И пока он преодолевал это небольшое расстояние до гаража и потом двигался в обратном направлении, но уже пешком, до дома, из головы у него не выходила высокая темноволосая девушка. «Наверное, теперь она уже, как многие, растолстела, постарела!»

Алексей миновал консьержку, поднялся пешком на четвертый этаж. Жена встретила его на пороге спальни, с игривой улыбкой на устах и в прозрачном розовом пеньюаре.

— Пока Антона нет… — значительно подмигнула она. Алексей разделся и довольно долго водил по подбородку бритвой в ванной комнате под томные возгласы жены. Когда сына не было в доме, Алена позволяла себе, как она выражалась, «быть львицей».

— Ну где ты, мой пуп-си-ик? — зазывала она.

Фомин накинул на плечи импозантный халат и решительным шагом направился в спальню. В течение какого-то времени оттуда раздавались оханье, стоны, взвизгивания и рычание, потом же внезапно все стихло. Алена, с оскорбленным видом почесывая затылок, вышла на кухню и откупорила там новую бутылку французского коньяка, а ее супруг Алексей, свернувшись клубочком на кровати, крепко и безмятежно спал. И снились ему почему-то огромные сугробы по сторонам заледеневшего тротуара, по которому он когда-то давно, с модным дипломатом в руке и с круглым тубусом с чертежами, спешил по утрам в родной институт.

С Наташей Нечаевой Алеша Фомин познакомился тоже зимой, восемнадцать лет назад, в научной библиотеке большого приволжского города. В ее старинных залах проходили заседания ежегодной областной сессии студенческого научного общества. Этот субботний день был на сессии заключительным. Он представлял на ней свой автодорожный институт.

Дипломанты конкурса студенческих научных работ сухо читали свои доклады, и между круглых мраморных колонн царила вежливая скука. Алексей Фомин свой доклад уже прочитал и поэтому спокойно сидел во втором ряду и наблюдал, как председатель президиума церемонно благодарил докладчиков за выступления, а молодой человек, включавший и выключавший свет во время показа слайдов, сдержанно улыбался сидящей рядом подружке.

Объявили очередного докладчика, и на трибуну стремительным шагом вылетела высокая девушка. Быстрым движением она откинула темную челку со лба. Под своды зала вознесся молодой нежный голос. Народ оживился, так как каждому присутствующему стало понятно, что свой доклад она делает не для галочки в журнале, не для получения повышенной стипендии и какого-нибудь дурацкого ленинского зачета. Ее действительно интересовало то, о чем она говорила. Алексей посмотрел программу. В названии доклада были непонятные ему термины, обозначающие клоны клеток крови. Медицина всегда интересовала его. Он вслушался. Девушка говорила напористо, почти весело, но вместе с тем было ясно, что работа действительно сложная, выполненная на хорошем уровне. Алексей представил себе в маленьких лапках круглого шарика крови большой черный пистолет, с которым тот гоняется за антигеном, улыбнулся и подмигнул девушке. Она с трибуны в этот момент случайно взглянула на него и, обнаружив его шутовское подмигивание, удивилась. Брови ее на мгновение поднялись дугой, но, не выдержав, она улыбнулась ему в ответ, а через секунду уже вернулась к своей мысли и продолжала доклад. Окончание его прошло в темноте — дежурный молодой человек повернул выключатель, и на экране возникли модные тогда синие диаграммы, считавшиеся обязательным приложением к докладам. На экран Алексей уже не смотрел. Ему было в принципе уже в тот год на многое плевать. Он заканчивал летом последний, пятый курс и после защиты диплома должен был ехать учиться в целевую аспирантуру в далекий и прекрасный город Ленинград.

С достоинством, присущим отнюдь не зеленым первокурсникам, а уже зрелым выпускникам, он выдержал томительную процедуру вручения почетных наград и, небрежно свернув свою грамоту в трубку, отправился в гардероб. Там он увидел, как девушку-докладчицу, рассказывавшую про кровь, поздравляет пожилой, солидный господин, должно быть, научный руководитель. Почему-то тут ему вдруг не захотелось сразу идти домой, и он поболтался еще немного в шумном и гулком вестибюле, поглазел на новые журналы, выставленные в застекленной витрине на лестнице, и, наконец, стал искать в кармане свой номерок. Пожилой господин, к счастью, оставил подопечную, и она, получив свою шубку в гардеробе, стала одеваться у зеркала. Вестибюль стремительно пустел, освобождаясь от весьма проголодавшейся молодежи, и под напором чьей-то богатырской руки тяжелая дверь на улицу стремительно раскрылась. Воспользовавшись этой оплошностью, морозный ветер с улицы ворвался в вестибюль и, радостно бесясь от такого приключения, пролетел между колоннами на лестницу и вихрем сорвал с широких перил тонкие листки чужого доклада и бумажный прямоугольник грамоты в тисненой золотой рамке. Девушка, наклонив голову вниз, прятала под шапочку длинные волосы и ничего не заметила. Алексей поднял бумаги. «Наталья Нечаева, — значилось на титульном листе доклада. — Секция теоретической медицины, кафедра иммунологии, медицинский институт».

Домой из библиотеки по заснеженной морозной улице они пешком пошли вместе. У спешащих прохожих вырывались из носа и рта облачка морозного воздуха. Троллейбусы в вечернем воздухе искрили дугами по заиндевевшим проводам, а водители проявляли чудеса вождения, останавливая свои неповоротливые промерзшие чудовища на остановках так, чтобы прохожие могли пробраться к дверям сквозь протоптанные множеством ног щели в огромных сугробах.

Сейчас бы на улице он ее, наверное, не узнал. Но хорошо запомнил короткую юбку, оголявшую Наташины длинные тонкие ноги так, как теперь носят все современные девочки. Для того времени это было все-таки слишком круто. Еще запомнились ему ее светлая шубка, вязаная шапочка, снег на ресницах и тонкий серебряный кулон, выполненный в ажурной технике финифти в форме тюльпана. Он преподнес ей его в подарок к Международному женскому дню. Цветы тогда в их городе было достать труднее колбасы, особенно тюльпаны. Вот он и вышел из положения, сопроводив свой подарок красивой открыткой. Это он почему-то тоже запомнил.

Никто не назвал бы тогда Наташу Нечаеву красавицей. Родителям его она не понравилась из-за независимости и резкости суждений, но из тех молодых людей, кто был знаком с ней тогда, влюбленных в нее было, пожалуй, немало. Он и сам был слегка увлечен ее подвижным лицом, тонкой фигуркой, резковатыми жестами. Ему нравилось наблюдать за ходом ее рассуждений, когда он нарочно дразнил ее, задавая немыслимо сложные псевдонаучные вопросы. Например, уже тогда он спрашивал, можно ли теоретически клонировать человека? Его ужасно забавляло, как мило она сердилась, если оказывалось, что, как она выражалась, «проблема была поставлена некорректно».

Его интересовало, была ли она влюблена в него. Он помнил высокомерную гримаску на ее худеньком лице, приподнятые брови и нежность в улыбке. Совершенно не помнил, ни какой у нее рот, ни какого цвета глаза. Зато запомнились независимость в суждениях, то, с какой легкостью она ниспровергала научные авторитеты. Только авторитет родителей, особенно отца, пожалуй, был для нее непоколебим. Впрочем, в ее учебные дела родители не вмешивались, это было вовсе ни к чему — Наташа и так была круглой отличницей.

Она не давалась походя в руки. Однажды он пригласил ее поехать на Волгу вдвоем. Это было уже в начале лета, перед защитой диплома. Зной тогда был как в середине июля, трава уже стала желтеть, а серебристые тополя стояли по берегам караулом не шелохнувшись. Он взял с собой надувную лодку и резиновую камеру. Из города они проехали на автобусе километров двадцать, чтобы спускаться вниз по течению своим ходом. От остановки надо было идти по тропинке через огромное душистое поле клевера. Жужжали пчелы. Воздух калило солнце. Было невыносимо жарко. Наконец они вышли к реке. Ивы спускались к воде и охлаждали в ней концы своих веток. Он в первый раз тогда обнял Наташу и вплотную приблизил к ее лицу свое.

— Хочу поплавать! — спокойно сказала она и хотела разжать кольцо его рук. Он поднял ее и, обняв, понес в воду. Вода доставала ему до шеи, когда он осторожно опустил Наташу на свои ступни. И, несмотря на жару, ощутил прохладу ее узких подошв. Двумя руками он обнял ее за талию и прижал к себе. Испытующе заглянул в глаза. На мгновение она застыла. И вдруг шевельнулась, рыбкой тихонько выскользнув у него из рук, плеснула в воде и уплыла.

Он не стал ее догонять. Сама подольстится, надеялся он. Ничуть не бывало. Она хорошо плавала и приплыла, только когда он уже надул резиновую лодку. Спокойно в нее забралась, улеглась на дно и довольно быстро и бесшабашно стала удаляться вниз по течению. Он еле успел поймать конец троса, который соединял лодку с его камерой. Весь путь она продремала, закрыв лицо от солнца листом кувшинки, а он то плыл за ней на камере, то тащился по грудь в воде, следя, чтобы ее лодку не снесло течением на середину. Вдобавок она еще попросила, чтобы он достал ей из камышей белую лилию, и, не сумев отказать, он должен был лезть за этим дурацким цветком в самую тину, а потом и вообще еле догнал эту строптивую барышню.

В заключение она его даже не поблагодарила. У нее сильно обгорели плечи и грудь, и от автобусной остановки она без лишних слов отчалила домой и не подходила к телефону три дня.

Он и думать про любовь не хотел, но ему ее недоставало. Ему хотелось с Наташей общаться. И близости тоже хотелось, но только по его собственному желанию, без обязательств. Наташа вовсе не была синим чулком. Подсмеивалась над ним, любила танцевать. Но его авторитета над собой не признавала. Могла одним жестом, еле заметным движением бровей поставить его на место. На другие авторитеты ему было плевать, но он привык, что в его институте все девочки смотрели на него снизу вверх.

Он был не просто отличник. Он был лучший студент своего института. Он участвовал в разработке научных программ со второго курса. Многие преподаватели уважительно здоровались с ним за руку. Иногда ему казалось, что для нее он просто приятель. И вместе с тем он мог бы поклясться, что, предложи он ей выйти за него замуж сейчас, она согласилась бы не раздумывая.

Почему? Он не хотел даже думать об этом. Он парень был видный. Жениться не хотел. Перед ним открывался Питер, аспирантура, большая наука, новая жизнь. Семейные тяготы не вдохновляли его. И потом, для себя он решил, что не влюблен. Наташа была слишком умна, недоступна. В его окружении мелькало много девушек, более приспособленных для семейной жизни. С округлостями фигуры, с земными потребностями, с умением готовить и желанием стирать его рубашки. Короче, после выпуска, перед отъездом в Ленинград, с дипломом в кармане, он мимоходом зашел попрощаться. Расстались они с обещанием друг другу писать.

Какие там письма! В Питере мгновенно все изменилось. Он сразу ощутил, что он здесь — никто. Как-то внезапно занятия наукой утратили для него интерес. Он начал с того, что приобрел фирменный джинсовый костюм, завел себе новых друзей и отпустил волосы.

Жизнь на Неве существенно отличалась от жизни на Волге. Диссертацией он продолжал заниматься лишь для того, чтобы оправдать свое пребывание вне Вооруженных сил. Если бы он бросил аспирантуру, сразу бы очутился в армии. В армию он совсем не хотел. И без нее будущее представлялось достаточно неопределенным. Четыре года пролетели как один миг, как сладкий сон, как сказка. Он с радостью бы остался в Питере навсегда, но зацепки не попадалось.

Пришлось окончить аспирантуру. Правда, он так и не защитился. Покрутившись в Питере еще пару месяцев и получив повестку из военкомата, он понял, что придется ехать назад, в родной институт.

Там на кафедре его с нетерпением ждали. Но он уже не хотел научных открытий. Душа его рвалась с Волги в Северную Пальмиру.

Ему исполнилось двадцать семь. Как-то на улице родного города он встретил Наташу. Она уже успела побывать замужем, родить дочь и быстренько развестись. По-прежнему она занималась иммунологией, работала в институте на кафедре и внешне изменилась мало, но по сравнению с питерскими знакомыми показалась Алексею невообразимо провинциальной . Он как-то даже не мог найти о чем с ней говорить..

Через два месяца после начала работы в своем институте, на ноябрьские праздники, он уехал в Питер повидаться с друзьями и молниеносно женился там на Алене, девушке юной и очаровательной, только что выскочившей из десятого класса. Она не была отягощена избытком образования и утонченными манерами, зато сияла молодостью, обладала отличной фигурой и хорошеньким личиком. Алексей был мгновенно покорен ее веселым, безудержным кокетством в сочетании с непревзойденным чувством собственного достоинства. Никакого самоедства, никакой науки! И кроме того, у нее была доставшаяся от бабушки отдельная двухкомнатная квартира в хорошем районе. Совокупность этих достоинств все и решила.

Алене же, в свою очередь, ужасно нравилась мысль выйти замуж самой первой среди школьных подруг, да еще и не просто за мальчишку-сверстника, а за мужчину десятью годами старше, бывшего к тому же высоким красавцем с ученой степенью. Алена знала, что в классе ее считали не очень умной. Но и она в глубине души презирала ученых куриц, мечтавших об университете как о великом счастье. Тем более замечательно было бы утереть им носы! И поэтому на четвертый день знакомства она с гордостью отдала Алексею свой новенький паспорт для подачи заявления в ЗАГС. Свадьба состоялась ровно через месяц. На ней гулял весь Аленин класс, и бьющая в глаза юность жены и радовала Алексея, и умиляла.

Естественно, в голодном тогда Поволжье молодая супруга жить категорически отказалась, и подающий большие надежды молодой ученый Алексей Фомин переехал на постоянное место жительства в город Петра. Через год у молодой пары родился сын. Попытавшись содержать семью на зарплату научного сотрудника, он наплевал на большую науку и занялся полуподпольным бизнесом по продаже машин.

3

Аудиторию заполняли по-разному выглядящие люди. На галерке сидела, как всегда, молодежь — аспиранты, соискатели, студенты старших курсов. При этом некоторые молодые люди, как правило, по-европейски одетые, теснились поближе к первым рядам и держались вблизи докторов постарше. Это были те, чьи диссертации были на выходе. Ведь именно на научных конференциях мэтры знакомили молодых людей с нужными коллегами, договаривались о написании отзывов, разговаривали с оппонентами. По сравнению с еще пока легкомысленными джинсово-джемперными рядами эти молодые люди уже несли на своих лицах подобающую случаю серьезность. Наталья Васильевна таких молодых людей никогда не любила. Уж кому, как не ей, было знать, что настоящая наука делалась не этими в лучшем случае хорошими менеджерами научных организаций. Открытия совершались, как правило, кабинетные крысами — фанатичными и одухотворенными, но непричесанными и чаще всего прыщавыми молодыми людьми и девочками, пережившими в юности несчастливую любовь. Встречались, конечно, среди настоящих ученых и денди, и педанты, редко — очаровательные мордашки, никогда — красавицы. Но, как Наталья Васильевна наблюдала, чем масштабнее была по замыслу работа ученого, тем менее презентабельной была его внешность. А денди и педанты отличались точностью в постановке проблемы, изяществом исполнения, но редко когда были действительно оригинальны в трактовке полученных результатов. Естественно, в своих наблюдениях она не претендовала на какие-то обобщения, не делала также и далеко идущих выводов. Но сотрудников к себе в лабораторию подбирала все-таки не только исходя из текущей необходимости, но и придерживаясь своих взглядов. Если необходимо было влить в исследовательскую струю свежую кровь, она предпочитала взять на работу мальчика, пришедшего к ней в кабинет в заношенном свитере с вытянутым воротом. Если же необходимо было навести порядок в организации какой-нибудь методики или выполнить мелкие, но представительские функции, в лаборатории появлялась аккуратная девочка или молодой человек в костюме и галстуке. Во всяком случае, за те пять лет, что руководила лабораторией Наташа, молодежь так и кишела по коридорам, будто мальки в аквариуме. И только один человек был недоволен Наташиной деятельностью, считая саму Наташу авантюристкой и провинциальной выскочкой. Это был старший научный сотрудник ее лаборатории, пятидесятилетний Лев Андреевич Мытель; Наташа перешла ему дорогу, когда была назначена руководить лабораторией. Со Львом Андреевичем Наташа была всегда почтительно-любезна в разговорах, но лабораторией тем не менее руководила, сообразуясь со своими представлениями о целях и задачах намеченных работ.

Здесь, в Петербурге, посетив несколько кафедр и лабораторий, в которых трудились те ее коллеги, с которыми ей всегда во время нечастых приездов хотелось повидаться, она лишний раз оценила бьющую в глаза разницу между ее собственной, прекрасно оборудованной и хорошо отремонтированной, лабораторией и тем запустением, в котором приходилось вести исследования ее многочисленным друзьям по науке. А ученые советского времени, ныне уже предпенсионного и пенсионного возраста, те, чьими работами она восхищалась, еще когда была студенткой, теперь вызывали у нее просто чувство физического неудобства за то, что ходили на работу в купленных двадцать лет назад платьях, за то, что носили обшарпанную обувь со стершимися подметками, за то, что на их лицах застыло печатью выражение обиды и непонимания. И оживлялись они только тогда, когда речь шла действительно о науке. О тех проблемах, что составляли смысл и соль их жизни. И Наталья Васильевна как нельзя ясно тогда понимала, что материя может умертвить плоть, но дух настоящего мыслителя — никогда. И она даже втайне гордилась собой, что не пошла по гораздо более легкому пути чистой коммерции — зарабатывания денег на простом введении новых исследований у больных, которые были недоступны нам раньше, но давно уже были внедрены в других странах. Пути, по которому пошли многие научные и лечебные учреждения везде в стране, не только в Москве. Она не утратила самого духа исследовательской работы, и наряду с введением новых методик в ее лаборатории разрабатывались и новые научные направления. И работы ее были очень серьезными — больные аллергическими ринитами и бронхиальной астмой чувствовали себя счастливчиками по сравнению с теми, у кого борьба шла не за здоровье — за жизнь. И такие пациенты, приходящие к ней в кабинет, отличались сдержанными, сосредоточенными лицами. Они уже были готовы принять любой результат, как согласиться и на самую рискованную методику и на самую тяжелую операцию. Зато потом, когда в результате лечения лица их расправлялись, светлели, болезнь отступала и в глазах появлялась надежда, они несли по знакомым приятные вести о своих чудесных исцелениях, а эта реклама из уст в уста, как известно, гораздо надежнее броских объявлений в самых дорогих глянцевых журналах. Собственно, на таких результатах и основывалось материальное благополучие лаборатории. И именно тем, как продлить эти результаты на возможно большее количество лет, и была сейчас озабочена Наталья Васильевна. Именно этим и занималась она, продолжая свои наблюдения в виварии. Об этом же трещали наперебой в большой лаборатории ее аспиранты, заваривая то и дело в колбах чай и треская бублики. Сама Наталья Васильевна им немного завидовала — в ее времена не было ни Интернета с доступом к любой литературе мира, ни возможности шлепать диссертации на компьютере, сразу же, по мере надобности, их исправляя. Во времена Натальи Васильевны услуги машинисток стоили дорого, и сами эти служительницы пишущих машинок были в большинстве своем капризны, будто примадонны оперных театров. Просьбы о внесении исправлений в текст были делом немыслимым и считались для них чуть ли не оскорблением. Теперь можно было исправлять самому сколько угодно, чем ее аспиранты и занимались. И только Женя Савенко был в лаборатории сам по себе. Он не относился ни к категории педантов, ни к парадоксальным ученым. Без сомнения, очень способный, он все-таки производил на Наталью Васильевну впечатление человека, находящегося не на своем месте. Аспиранты тоже его недолюбливали, не принимали за своего. Но он был и старше всех их. Пришел уже после работы в больнице и после армии. Они дали ему смешную кличку — Кружков. Потому что когда-то, будучи студентом третьего курса медицинского института, он пришел в большую лабораторию и у всех сразу, кто в ней находился, громко спросил:

— Где тут у вас кружок?

Наталья Васильевна, которая тогда была простым научным сотрудником при Льве Андреевиче Мытеле и работала вместе со всеми в этой же лаборатории, уточнила:

— Какой кружок? Кройки и шитья? Аспиранты фыркнули.

— Молчи, тупица! — небрежно напряг в ее сторону бицепсы Женя. Внешностью Женя был ужасно похож на Шварценеггера и даже был подстрижен точно так же, как этот супергерой, все перемалывающий на своем пути. Все в полной неожиданности замерли. Конечно, Наташа Нечаева тогда внешне мало чем отличалась от простой аспирантки, но все-таки никому, кто теперь ее знал, и в голову не могло бы прийти сказать ей: «Молчи, тупица!» Во-первых, Наталья Васильевна абсолютно никогда тупицей не была, и это было написано у нее на лице, а во-вторых, все уже чувствовали, что скоро Льву Андреевичу придется подвинуться и уступить свое место этой хрупкой, но энергичной женщине.

Даже сама Наташа приоткрыла от неожиданности рот. Тут в лаборатории и появился Лев Андреевич собственной персоной.

— Тут молодой человек какой-то кружок ищет! — пропищала в ответ на его удивленный взгляд самая маленькая аспирантка Юля, которую вообще с трудом можно было сразу заметить из-за штативов высокого лабораторного стола.

— Я председатель студенческого научного общества, — уже тише, сообразив, что сказал что-то не тому и не так, пояснил свое присутствие в лаборатории Женя. — Мне нужно собрать данные о самых перспективных направлениях в науке, которые имеются во всех самых больших институтах. Мне поручили сделать об этом доклад.

— А-а! — облегченно вздохнул Лев Андреевич, который не любил присутствия в лаборатории незнакомых людей. Он все время ожидал какого-либо подвоха. Не отличающийся особо перспективным в научном направлении умом, Лев Андреевич очень дорожил своим местом и собственным спокойствием. — Тогда вам надо к Наталье Васильевне! — И он как раз указал рукой на ту, с кем Женя вначале так небрежно и грубо обошелся. — Это она у нас самый перспективный сотрудник! — Не забывая выпячивать работы Натальи Васильевны по всяким пустякам вроде заседания какого-нибудь студенческого общества, Лев Андреевич упорно замалчивал полученные ею интересные результаты на всех сколько-нибудь важных медицинских форумах.

Женя Савенко, увидев, кому ему предстоит задавать вопросы, зарделся от смущения. Наталья Васильевна прыснула в кулачок, но больше об инциденте не напоминала. Так и произошло их знакомство. А потом Женя и сам пришел заниматься наукой в их лабораторию. С тех прошло уже несколько лет, а Женино прозвище, Кружков, так и прикрепилось к нему намертво.

Доклад на нынешней конференции, как и в большинстве случаев, вызвал вначале полную тишину в зале, а потом оживление. После доклада зазвучали вопросы и президиум забросали записками с просьбами предоставить возможность выступить в прениях.

«Все как всегда», — подумала Наташа, но внутреннего удовлетворения на этот раз не ощутила. Этот доклад для нее самой уже не содержал ничего нового, был повторением того, что в прошлом году она уже отработала на публике в Москве и три месяца назад на международном симпозиуме в Балтиморе. Тем не менее все вопросы она выслушала внимательно: довольно часто в вопросе содержится мысль, которая потом в результате обсуждения оформляется в идею. После прений по ее докладу был объявлен перерыв. Наташа спустилась с трибуны в зал, где поджидал ее заместитель директора по науке Ни рыба ни мясо.

— Все-таки преподавание в вузе имеет большое влияние на манеру говорить! — с улыбкой сказал, пожимая ей руку повыше локтя, этот тестообразный старик. — Я всегда восхищаюсь четкостью вашего изложения — просто хочется записать конспект, как на лекции!

Наташа благодарно ему улыбнулась:

— Ваше присутствие в зале меня стимулирует дополнительно! Хотите пойти прогуляться после обеда?

— Не гуляка уж я теперь стал, деточка! — добродушно засмеялся ей в ответ Ни рыба ни мясо. — Слава Богу, скоро стукнет семьдесят восемь! Мне бы подали машину к подъезду и в гостиницу отвезли полежать! А тут еще надо на второй части сидеть. А уж завтрашний банкет и вовсе для меня непосильное испытание. Но придется все-таки идти — хочется потусоваться рядом с молодежью, понять, о чем они рассуждают, о чем думают. Хотя, честно вам скажу, в мое время молодежь была, мне кажется, умнее.

Наталья Васильевна засмеялась:

— Подумать только! И мне тоже начинает казаться, что и мои сверстники были умнее, чем нынешние. Неужели так подступает война отцов и детей?

— Так подступает старость, моя девочка! — ухмыльнулся Ни рыба ни мясо. — И хотя к вам ни в коей мере это замечание не относится, тем не менее ваш слегка усталый вид мудрой Минервы должен насторожить по крайней мере вашего мужа!

Наташа опустила глаза. Ей вспомнился утренний сон. Темный человек прятался в углу и противно смеялся. Просто так он насмешничал от дурного характера или смеялся над ней, оставалось неясным. Как всегда неясным было и его лицо. Без сомнения, узнаваемое при ярком свете, видимо, недаром оно скрывалось во тьме.

«Хоть иди к психоаналитику! — подумала Наташа. — Да где ж его взять? Попадешь еще к шарлатану. Наговорит тебе черт-те чего. Теперь, например, модно всех представлять скрытыми лесбиянками…»

Наташа, представив такое заключение относительно себя, подняла брови повыше, потрясла головой, как бы отгоняя жуткое видение, и, взяв под руку Ни рыбу ни мясо, отправилась с ним обедать. И ее совершенно не раздражало, что от старости у него уже тряслись руки и из-за этого он обсыпал хлебными крошками весь пиджак, а жевал долго, странно шевеля во рту пищу неповоротливым языком.

«Наверное, у него плохой зубной протез, — догадалась Наташа. — И жена у него умерла. Уже довольно давно, — внезапно вспомнила она, и щемящая жалость к старости затопила ей сердце. — С кем же он, бедный, живет? Кто ему готовит еду? Хорошо, если он управляется дома сам. Пожилые люди часто становятся жертвами разных мошенников… Какое счастье, что мои родители пока вместе…»

Тут перерыв окончился, и они неторопливо вернулись в зал.

4

Хорошо было мчать по шоссе! Ни о чем не думать, только следить за дорогой и задумчиво наблюдать, как уплывают назад извилистые маленькие речушки и ярко-зеленые рощи, сплошь покрывающие холмы; как мрачноватые ельники близко подступают к дороге; как внезапно серая змея асфальта вырывается из их плена, и взгляду открываются просторы, поля, деревни; как колокольни церквей то прячутся, то возникают за купами деревьев в туманном воздухе. Приятен был подмосковный пейзаж.

Славик Серов с детства мечтал о машине. Автомобиль для него с давних пор был не транспортным средством и уж вовсе не престижной собственностью, а ограниченной металлической скорлупой — островком свободы, заменяющим собственную квартиру. Улиточный домик на колесах, в котором можно независимо от других передвигаться в пространстве.

Славик Серов не любил считаться с условностями и, еще учась в школе, не боялся высказывать мысли, идущие вразрез с общепринятым мнением. Он с уважением относился к тому, что считал проявлением собственной свободы, но, что еще более ценно, не забывал, что его собственная свобода заканчивается там, где начинается свобода кого-то другого. Иногда ему приходилось отстаивать свою точку зрения кулаками. Драк он не любил, но и не боялся. Он был жилист, длинноног и прыгуч и законно лидерствовал на всех школьных волейбольных площадках их района.

— Ты поступай в институт физкультуры, Славик, — советовал ему преподаватель после каждого удачно проведенного матча. — Не будет проблем, с руками оторвут!

Но Славик не хотел поступать в институт физкультуры. Он твердо решил стать врачом.

Его мама служила библиотекарем в профессорском зале Центральной научной медицинской библиотеки, и обаятельный стройный молодой человек — ее сын, ее гордость — изучал после школы физику, химию и биологию рядом с теми, кто писал эти книги. Он был пленен искренней учтивостью тех, кто занимался в этом зале, их способностью получать наслаждение от чтения научных книг, независимостью их мыслей. Здесь же он научился различать подхалимов, которые ради собственной диссертации брались за любые темы и поддерживали любые, даже противоположные, точки зрения.

Часто он помогал матери носить из хранилища тяжелые стопки журналов и книг. Иногда корифеи обращались к нему с полушутливыми разговорами, он с радостью внимал и впитывал в себя каждое слово. Естествознание как метод восприятия мира было его стихией. Он умел наблюдать и сам был замечен. Так составились его первые научные связи.

К чему упоминать, что ему была доступна лучшая, самая современная литература, которая только была в стране. Но к чести его нужно отметить, что семена учения падали на благодатную почву. И выпускник лучшего в стране медицинского вуза Славик Серов получил прекрасное классическое образование не только потому, что аккуратно посещал все лекции и практические занятия, а скорее потому, что повседневно жил в хранилище медицинских книг, впитывая знания, как юный зеленый мох пьет дождевую влагу со скал.

Он не был застенчив. Держался спокойно, был аккуратен в одежде, на занятия ходил в накрахмаленном и тщательно отутюженном халате, в безупречно чистой рубашке и в галстуке. И когда он, не боясь за предстоящие экзамены и зачеты, вступал с преподавателями в научные дискуссии, некоторые считали его выскочкой, другие — ученым занудой, а отдельные девичьи сердца замирали в предвкушении сладкого восторга. Но он разводил дискуссии не для того, чтобы прослыть самым умным, очаровать девушку или уесть преподавателя. Он хотел стать специалистом. Он хотел взять от института все, что только возможно. При этом он был безусловно честен, и многие знали, что могут на него положиться.

Природа вовсе не обидела его внешностью. У него было тонкое лицо, умные глаза, светло-русые волосы, прямой нос. По недостаток заключался в том, что двадцать лет назад выражение его лица было постоянно ужасно серьезно. Он не мог беззаботно смеяться. Он не позволял себе никакой сентиментальности. Он никогда не расслаблялся в кругу друзей. Он, наверное, вполне мог убить того, кто посмел бы над ним посмеяться. С огромным напряжением все институтские годы он таскал за собой тяжкий комплекс неполноценности от скудности своей материальной жизни. Другие, смеясь, не стесняясь, открыто считали копейки на обед в институтской столовой, занимали до стипендии по рублю, рассказывали, как грузили мешки на вокзалах, он же всегда хранил непроницаемое молчание. Никто никогда не слышал от него разговоров о деньгах. Почти никто, кроме друга Валерки, не знал, как и где он живет.

Если бы кто-нибудь знал, как он ненавидел их с матерью бедность! Темную комнатенку в коммунальной квартире, где он провел детство. Как мучительно он любил свою мать, всегда выглядевшую испуганной, одинокой, несчастной. А потом вдруг, учась уже на пятом курсе, ни с того ни с сего стал на нее ужасно злиться. Его стали стеснять обожающие глаза матери. Они всюду с маниакальной настойчивостью следовали за ним.

«Оставь меня в покое!» — хотелось кричать ему. А мать его ни о чем и не спрашивала. Она молча обожала его. Его же раздражало, что она двигалась по комнате тихо, как мышь, то боясь его разбудить, то боясь ему помешать.

Он ненавидел нищенскую обстановку, свой единственный костюм, деньги на который он заработал сам, сбивая в кровь тонкие руки в строительном отряде. Он чувствовал себя виноватым, видя, как мать стареет и угасает, будто отдавая ему по мере его взросления свои жизненные соки, но ничего не мог поделать со своим раздражением. Ему даже казалось, что, будь мать алкоголичкой, какой-нибудь легкомысленной птахой, нисколько не заботящейся о нем, ему было бы с ней легче. А пока, возвращаясь из института и глотая сиротский обед — в котором мясо было только два раза в неделю и то только для него, — ему было невыносимо думать, что мать сама мясо не ела. Она объясняла это то постом, то советами доктора, но он-то знал, что все эти советы — от бедности. Он злился сам на себя, что не мог ничего изменить, но учеба в институте была такой плотной, такой насыщенной, что работать дополнительно он смог только после четвертого курса, да и все заработанные на полставки деньги мать тратила на его одежду. Он и сам понимал, что главное пока — не работа, что трудности эти временные и они пройдут. Главное было стать специалистом. И он, стиснув зубы, ждал окончания института. Наблюдая жизнь беспечных однокурсников из благополучных семей, он считал бесполезным пенять на изначально заложенную несправедливость при самом уже появлении ребенка на свет. После изучения психиатрии Славик понял — мать раздражала его довлеющим над ней комплексом вины за то, что он явился на свет без отца, от матери-одиночки, за то, что она не может ему дать того, что другие дают своим детям. Его мать вообще была сиротой и воспитывалась в детдоме. Поддержки у нее не было никакой и нигде. И хотя она всегда утверждала, что он — единственный источник радости в ее жизни, ему хотелось бы избавить ее от себя, от чувства беспомощности и постоянного страха за него. Вместе с тем он понимал, что по большому счету несправедлив, что у него была беззаветная любовь матери, которой другие были лишены. Но при этом ему было странно сознавать, что любовь, чувство, которым все привыкли восхищаться, превозносить до небес, оказывалась на деле каким-то занудством. Беспомощные, а под конец еще и слезящиеся глаза матери постоянно преследовали его, и как человек по натуре не злой он не мог причинять матери дополнительные страдания. Поэтому он всегда приходил домой ночевать; если задерживался, то звонил ей на работу, а вечерами, сидя за учебниками, наблюдая, как она ему вяжет очередной некрасивый шарф или свитер, он иногда рассказывал ей какие-нибудь медицинские байки и видел — она была от этого счастлива. Но его это все тяготило и раздражало. Иногда ему даже хотелось, чтобы у них в комнате появился наконец какой-нибудь мужик, с которым он мог бы выкурить пару крепких сигарет и тяпнуть водки. Но мать и слышать об этом не хотела.

— Мне никто не нужен, кроме тебя! — говорила она. — Ведь ты у меня такой красивый, умный, замечательный! — Она робко протягивала руку, чтобы погладить его по голове, а он инстинктивно вывертывался. Ему было неприятно прикосновение ее сухой, шершавой от дешевого мыла, дрожащей руки. Поэтому, чтобы скорее встать на ноги, он проявлял в учебе бешеное рвение. В общем, как отметили бы все без исключения служители самых разных религиозных культов, Славик Серов с детства был непомерно горд.

В него влюбилась его однокурсница — редкостная красавица, натуральная блондинка с ангельскими глазами, первая модница курса, умом, к сожалению, обыкновенная посредственность. Внешность его ослепила. Роман был скоропалителен. Заявление в ЗАГС было подано без знакомства с родителями. Тогда молодые люди предпочитали сами решать, на ком им жениться и за кого выходить замуж. Свою ошибку он понял уже на следующий день после шумной свадьбы, устроенной в «Праге» высокопоставленным тестем. У Лилькиного чиновного отца (Лиля — так звали его избранницу) живот был таких размеров, что Славику пришла в голову странная мысль: «Если бы этот живот чем-нибудь проткнуть, из него воздух бы выходил с шипением, как из воздушного шара». Лильку он решил забрать из семьи родителей или по крайней мере, так как забрать жену оказалось некуда, установить такой порядок, чтобы молодые хоть и в одной квартире со старыми, но жили как бы отдельно.