Кризис среднего возраста

Ледяная вода вернула ему сознание.

Но не силы.

Вспомнилось ему первое свидание в Москве.

Он вспомнил себя, молодого специалиста, окончившего с отличием Варшавский университет. В Москву он попал, между прочим, по распределению. Тогда тоже стояла весна, только поздняя. Май. Город утопал в цветущей сирени. От сладкого запаха кружилась голова – вот почти как сейчас. А еще очень хотелось влюбиться. И стрела Амура не заставила себя ждать.

В головном офисе советско-польского предприятия, расположенного на проспекте Калинина, словно по хотению-желанию, обнаружилась девушка. Секретарша начальника, брюнетка Татьяна, стриженная под Варлей. Так говорили в те годы. (Вообще-то, такая стрижка называлась просто каре.) Кинокомедия Гайдая «Кавказская пленница и другие приключения Шурика», прогремевшая на весь Советский Союз, на десятилетия вперед сделала Наталью Варлей женским идеалом в глазах советских мужчин. На Западе в ту эпоху мужчины сходили с ума от блондинки Мэрилин Монро, а русский «ответ Чемберлену» выражался в жгучей брюнетке с валлийской фамилией Варлей.

Он и Татьяна гуляли по ночной столице, по ярко освещенным набережным Москвы-реки, одетым в гранит. Прохладный ветерок обдувал их лица. А если загуливались допоздна, то поливальные машины норовили устроить им настоящий холодный душ. Долгое время, заметив очередную поливалку, они отбегали в сторону. Однажды, заболтавшись, были облиты с головы до пят. Но нисколько не огорчились! Прилипшая к коже одежда, маленькие ручейки, стекавшие по спинам, привели их в дикий восторг. И они больше не прятались, а бежали поливалкам навстречу, держа в руках промокшую обувь. Вацлав и Татьяна подставляли себя под водяной веер из тепловатой, отдающей пылью воды.

Тогда он и стал счастливым человеком. Черные глаза любимой девушки захватили в плен его сердце, его разум, его тело. Ее губы вдруг оказались совсем рядом, ее запах, этот удивительный букет, смесь свежей зелени, белого пиона и жасмина, свел его с ума.

Но даже в такой момент он не потерял чутья коммерсанта. Чей это парфюм? Неужели французский?

Как бы прочитав его мысли, Татьяна ответила:

– Нет, дорогой Вацлав, это духи «Признание» фабрики «Новая заря»!

Много позже, уже став его законной женой, она часто отвечала на вопросы, которые только возникли в его сознании и не облеклись еще в слова. Такие ответы без вопросов приводили его в трепет, он считал Татьяну колдуньей. Что, впрочем, было недалеко от истины. В какой-то далекой ветви ее рода по материнской линии прапрабабка была ведуньей. Вся деревня на границе Белоруссии и Польши ходила к ней за отварами от различных хворей, а взамен бабке приносили овощи и мясо.

Насквозь промокшая белая блузка облегала маленькие и острые Татьянины груди, соблазнительно видневшиеся из-под расстегнутой верхней пуговицы. В каком-то тумане, смешавшемся из воды и любви, двое дошли до квартиры на Старом Арбате – там в те годы жил Вацлав. И утонули в объятиях… И хорошо, что следующий день был выходным: они умудрились проспать до полудня.

Он хорошо помнил то позднее утро.

Татьяна лежала на боку, прижимаясь к Вацлаву всем телом. Ее голова покоилась у него на груди. Она считала удары его сердца, а он боялся шелохнуться – столько нежности и любви обрушилось на него. Потом они долго ласкали друг друга под струями воды в ванне. Вацлаву представлялось, что он танцует вальс со своей любимой, улетая куда-то ввысь, и там, среди облаков, пара продолжает кружиться под музыку…

Чьи-то руки выключили музыку. Пальцы вцепились в плечи. Кто это? Кто тащит его с неба?

– Слышь, Григорьевна, я подхожу сюда, к мосточку-то, воды набрать, а там мужчина в воде! Городской – видно по одежке. Напился да свалился. Дачник, наверное!

– Да ты что, Ивановна! Какие сейчас дачи? Холодно еще. Надо бы «скорую» вызвать, а то окочурится бродяга!

– Так я скотника Николая уже попросила – позвонит из сельсовета.

– Побыстрее бы приехали, не то замерзнет товарищ! Не лето на дворе!

Колхозница нагнулась над Вацлавом, приложила ладонь ко лбу.

– Теплый, слава тебе, господи! Ишь как господь его любит. И нас послал, чтобы помереть не дали.

Она снова нагнулась над несостоявшимся утопленником. Теперь потрогала его за нос.

– Нос тоже теплый. Жить будет!

И тут Вацлав открыл глаза.

– Татьяна?.. Значит, я дома, в Варшаве? Минуточку… Почему Таня такая старая? Может, это моя теща? Танина мама?

– Пани Радкевич, это вы?

– Я, я! – Женщина смочила платок водой и приложила к его губам. – Полежи, милый, скоро машина за тобой приедет.

уроки немецкого

Май выдался жарким, и двое сорокалетних мужчин курили в майках, стоя у открытого окна.

– Мамочка, а что у дяди Гриши со спиной?

Десятилетний Алёша с любопытством разглядывал изуродованную спину гостя.

– А его фашисты раскалённым утюгом пытали, когда он в плен к ним попал, – почти шёпотом, стараясь не нарушать разговор двух мужчин, ответила мама.

Мне стало страшно и я замолчал. Слёзы сами собой заволокли взор, вот-вот и начался бы водопад. Губы дрожали, и вымолвить что-то членораздельное я был не в состоянии. Шмыгая носом и размазывая по лицу набегающие слёзы, я ушёл в соседнюю комнату.

Подошла мама, прижала меня к себе и начала гладить по голове, приговаривая:

– Чего же ты плачешь, Лёшенька?! Ведь всё же хорошо закончилось. Разведчики подоспели вовремя и спасли дядю Гришу, а фашиста того, который утюгом жёг ему спину, расстреляли.

Я перестал плакать, мне неожиданно стало весело и, продолжая всхлипывать, я засмеялся. Это была такая истерика наоборот.

– Расстреляли, расстреляли! – я прыгал вокруг мамы, повторяя одну и ту же фразу, – фашиста расстреляли, расстреляли!

Мама как-то странно посмотрела на меня, затем взяла за руку и подвела к дяде Грише – фронтовому товарищу отца.

– Гриш, расскажи будущему защитнику Родины, как ты в плен попал, и как тебя немец утюгом пытал.

Сорокалетний красавец-брюнет с седыми висками, не раздумывая погасил папиросу в огромной морской белой раковине, стоящей на подоконнике и, сжав меня огромными ручищами, поставил напротив.

– Ну, давай знакомиться, мальчик. Меня Григорием Николаевичем зовут, можно просто дядя Гриша.

– А меня, Лёхой.

Я протянул свою ладонь, которая тут же утонула в огромной лапище фронтовика.

– Ты как учишься, Лёха?

Вопрос застал меня врасплох.

– По-разному.

Я опустил голову и постарался не смотреть в глаза своему новому знакомому.

– Всё ясно, неужели двоечник?

– Что Вы, дядя Гриш, я крепкий хорошист, но иногда бывают и тройки, а недавно я даже единицу получил по дисциплине! Дрался с одноклассником, а тут завуч идёт, вот нас обоих и наградили, двойку на двоих поставили.

– Ты вот что, Лёха, ты давай дерись после занятий, сколько твоей душе будет угодно, а в школе нужно хорошо учиться, особенно когда иностранный язык будешь изучать! Вот, например, простая ошибка по немецкому языку мне чуть жизни не стоила.

Я как заворожённый во все глаза смотрел на бывшего полкового разведчика.

– Нас трое ребят было, разведчиков. Линию фронта пересекли удачно, нас не заметили. За двое суток километров десять-двенадцать прошагали. Шли в основном ночью, а днём отсыпались, выставив часового. И надо же, удача! Сидим в засаде, а прямо перед нами останавливается мотоцикл, с которого слезает немецкий унтер-офицер, чтобы справить нужду. После того как он закончил, мы его и схватили. Засунули кляп в рот и оттащили с дороги в кусты вместе с мотоциклом. Поскольку в школе я учил немецкий, то при допросе фрица выяснилось, что недалеко располагался ихний штаб, куда он вёз документы. Открыли его планшетку и ахнули! Сразу стало понятно, что немцы на нашем участке наступление готовят и по ночам танковый кулак стягивают. Казалось бы, документы есть, «язык» есть, тащи это «богатство» к своим в штаб и верти новую дырочку на погонах для награды.

– Дядя Гриша, а «язык» это что обозначает? Вы у этого фашиста язык отрезали что ли?

Гость рассмеялся, достал портсигар и закурил новую папиросу. «Языком», мальчик, во время войны называли пленного, который был источником ценной информации.

Из кухни доносились потрясающие запахи тушёной баранины с картошкой. В комнату вошла мама.

– Мальчики, скоро будем обедать.

Я с нетерпением ждал продолжения истории.

– Дядя Гриша, а дальше! Как Вас фашисты в плен захватили?

– Как, как, – гость засмеялся, – плохо в школе учился, на переменах дрался, на уроке немецкого языка невнимательно учительницу слушал. Мог запросто глаголы перепутать, например: kommen – это глагол «приходить», а bekommen – «получать»!

А я сказал по-немецки тарабарщину, вот меня и раскололи.

Я тогда в немецкую форму унтер-офицера переоделся, подъезжаю на мотоцикле к ихнему штабу и… – гость закашлялся и вдавил окурок в пепельницу. Немецкий офицер, который меня приветствовал и виду не подал, что я чушь сморозил, дверь передо мной открыл, пропустил меня вперёд, дескать: «Битте, хер Клаус Нойман, битте, зер!», – а сам, сволочь, со всего размаха ударил меня по затылку рукояткой парабеллума.

Мужчина затянулся папиросой, закашлялся, сразу было видно, что эти воспоминания даются ему нелегко.

– Очнулся я по пояс голый, без кителя, в голове гул стоит, как в деревенской кузне, и понял, что дела мои, ой какие неважнецкие. Связали меня, значит, по рукам и ногам, и к деревянной лавке примотали лицом вниз. Из головы моей, из разбитого затылка кровь хлещет пульсируя и струйками стекает на лавку, образуя лужицу перед моим носом. Я повернул голову на бок, чтобы не захлебнуться в собственной крови и вижу, как этот гад на печке утюг чугунный греет, аж докрасна донышко утюга раскалилось! Мне и в голову прийти не могло, что этот вражина сейчас меня гладить этим утюгом будет! Только подумал, что где-то мои ребята должны быть поблизости, вроде как уговор между нами был, если я через десять минут из штаба не выйду, значит надо идти на выручку спасать. А тут слышу автоматная очередь, одна, затем вторая. Только подумал, что спасён, как что-то раскалённое упёрлось мне в спину и запахло жареным человеческим мясом!

– Вот такой урок немецкого языка, Лёха, остался на моей спине на всю жизнь. Мужчина вдавил окурок папиросы в пепельницу, поднялся со стула и зачем-то взлохматил своей ладонью мою голову.

– Там твоя мамка говорила, что обед готов и, повернувшись к отцу, с грустью сказал:

– Петрович, пойдём наших ребят помянем.

не опоздай на дуэль!

В ученицу 7«А» Ирочку Травкину не влюбиться было просто невозможно. Мало кто не поддавался ее чарам. А уж если нарядная Ирочка вела в классе «музыкальный час», равнодушным к ней не оставался никто.

«Музыкальный час» не был каким-то особенным уроком по расписанию; его устраивали по необходимости – например, когда кто-то из учителей заболевал, а на подмену никого не нашлось. Чтобы класс не разбежался по курилкам, как это норовила сделать мужская половина, устраивалось музыкальное действо, в котором первую роль играла всегда Ирочка.

Почему она? Во-первых, Травкина жила рядом со школой. Во-вторых, Ира имела абсолютный слух, с семи лет училась в музыкальной школе по классу скрипки, а потому выступления в классе служили ей настоящей концертной практикой. В-третьих, отказать директрисе Шанцевой Софье Николаевне она, как и любой ученик, не умела.

На этом импровизированном уроке она появлялась обычно переодетой: не в школьном платье и фартуке, а в костюме Маленького Принца: бархатном бордовом сюртуке с медными пуговицами и с буфами вместо плеч, бархатных же бриджах цвета ультрамарин, черных лаковых туфельках с золотыми пряжками и квадратными каблуками. Наряд венчали черный шелковый бант, украшавший лебединую шею, и бордовый берет с пером. Маскарадный костюм тотчас настраивал зрителей-слушателей на путешествие в сказочный мир музыкальной гармонии.

Точно фокусница, Ирочка доставала из обклеенного серым дерматином футляра скрипку. Инструмент сверкал, на его лакированной деке отражались люминесцентные лампы, светившие с потолка. Она сдувала с инструмента невидимые пылинки.

Вспорхнув, как птица на ветку, скрипка усаживалась на левое плечо юной музыкантши. Прижатая подбородком, она больше не трепыхалась. Правая рука возносила смычок – хлыстик, нежно ласкающий струны на грифе. И начиналась музыка. Птица-скрипка жаловалась всему миру, оплакивала участь пленницы, попавшей в крепкие ручки Ирины.

Класс замирал. На глазах учеников происходило настоящее чудо. Сладкий плен музыкальной гармонии обволакивал сознание, унося воображение советских школьников в прекрасное далёко. Сказка длилась, пока звучала скрипка.

Сколько же мальчишеских сердец она разбила? Никто не вел им подсчет. Принцесса, королева… нет, богиня!

Каждый из нашего 7«А» пытался подобрать точный словесный образ, выразить это явление, это преображение через язык. Но слов не хватало. Как описать процесс фантастического превращения, когда обыкновенная симпатичная девчонка в школьной форме вдруг превращалась в нечто феерическое, волшебное, далекое от действительности? На «музыкальном часе» мы прямо-таки ждали, что Ирочкины ножки в бриджах и туфельках вот-вот оторвутся от досок пола, выкрашенного суриком, и красавица музыкантша взлетит, помахав нам фалдами сказочного сюртучка.

Очередное музыкальное чародейство заканчивалось, но нас долго не покидала эйфория. Мы все ходили обалдевшие и от этой дивной классической музыки, и от самой исполнительницы. Уроки? Какие уроки! Мы хотели продолжения звуковой нирваны. Мы готовы были пойти за Ириной Травкиной, провожая ее до квартиры. Пусть только играет! Мы походили, должно быть, на мальчиков из Гамельна, отправившихся вслед за крысоловом и зачарованных его игрой на дудочке. Недаром старинная легенда вдохновляла братьев Гримм, Гёте, Браунинга и других творцов слова.

Ужасно трудно нам, семиклассникам, было вернуться от волшебной Ирочкиной скрипки к урокам по расписанию. «Расслоение феодального строя и первые признаки капиталистических отношений…» – бубнила учительница истории. Вот именно: расслоение! Только что была гармония, а теперь всё было разрушено.

Ну как тут, скажите на милость, не закуришь?

За Ириной ухаживали все мальчишки нашего класса. Кто-то, ослепленный ее красотой и скрытым за нею вдохновением, поглядывал на нее робко, украдкой, не смея при ней поднять глаза. Кто-то глазел открыто и проявлял чувства демонстративно, расталкивая соперников локтями.

Главными претендентами на руку дамы сердца были двое: сын дипломата Володя Кирсанов, блондин, модный красавец и боксёр, которому дополнительного шарма добавлял слегка приплюснутый от пропущенного удара нос. Он имел хищный взгляд, а на губах его частенько играла снисходительная улыбка альфа-самца. Без сомненья, в мыслях своих он уже торжествовал победу над поверженным противником. Противник у него имелся.

Противостоял ему Паша Перышкин, сын двух итээровцев, трудившихся на оборонном заводе на окраине Москвы. В некотором роде юноша был противоположностью Кирсанова. Перышкин был брюнетом, взгляд его сиял открытостью, карие глаза смотрели тепло, дружелюбно и без заносчивости. Одеждой он не выделялся. Носил, как все подростки в те годы, индийские джинсы и цветастую рубашку-батник фабрики «Большевичка». Однако силой он не был обделен, как и Володя. Боксом он не занимался, но крупная его фигура то и дело мелькала в уличных потасовках.

Эта конкурентная парочка давно и безнадежно влюбилась в одаренную одноклассницу. Оба юноши чувств своих не стеснялись. Протереть доску в классе в те дни, когда Ирина была дежурной, донести ее портфель до дома, угостить девочку эскимо на палочке, а в награду смотреть, как она его ест… Этим ухаживание не оканчивалось.

Три раза в неделю один из претендентов дожидался Иру у конечной остановки автобуса №10. Ждали по очереди! Ее, возвращавшуюся поздно вечером из музыкальной школы, кавалер провожал до дома, стискивая запотевший самодельный кастет.

Двое молодцов караулили друг друга, бросали друг на друга свирепые взгляды: не дай бог, благосклонность Ирины качнется в сторону соперника! Мечта о свидании с дамой сердца, о первом поцелуе сводила с ума обоих. Словом, на глазах всего класса разворачивался роман – и не просто разворачивался, а приближался к кульминации.

Класс, особенно его мужская половина, разделился на две неравные части, болевшие за героев-соперников. Большинство ребят болело за Володьку Кирсанова. Все-таки Володька был сыном дипломата, владел шикарной коллекцией виниловых пластинок – рок, поп и всё, что душа пожелает. А еще у него водились жевательная резинка и заграничные сигареты. За Пашку болела в основном другая аудитория: простые парни, пацаны из его двора.

По телевизору показали несколько серий фильма о трех мушкетерах с Михаилом Боярским в главной роли. Романтическая картина придала новый оттенок соперничеству двоих из седьмого «А». Отсюда и пошло подражание мушкетерам.

Стремясь подражать ловкому фехтовальщику д’Артаньяну, благородные соперники записались в секцию фехтования. Каждый вечер после уроков оба шли в школьный спортивный зал, надевали защитные маски и яростно сражались на рапирах, постигая мушкетерскую науку. Тренер Иваныч успел показать им немного: так, пару-тройку приемов на рапирах. Пока мальчишки их отрабатывали, он напевал припев из понравившегося фильма:

Пора-, пора-, порадуемся на своем веку

Красавице и кубку, счастливому клинку!

Пока-, пока-, покачивая перьями на шляпах,

Судьбе не раз шепнём: «Мерси боку!»