Нет, батька, в эскадрилью я тебя не пущу, я не хочу твоей преждевременной гибели. Живи, наслаждайся, пока позволяет здоровье.

Глава девятнадцатая

- А квартиру он получил, как сама понимаешь, по глупости, - засмеялась Сонька.

Серафимовна машинально кивнула, хотя ничего не понимала. Впрочем, ей стало обидно за Ивана Ильича: все дурак да дурак.

- Я была у самых истоков этой истории... Началась она, как сама понимаешь, когда он спасал английских моряков с потопленного транспорта. Слышала, возможно, про английский конвой... Итак, спасение - первый сюжетный узел, - пояснила Сонька и начертила в воздухе пальцем единицу.

- Выходит, что вы участвовали в спасении англичан? - изумилась Серафимовна.

Сонька, недовольная не то глупостью, не то ехидством приятельницы, сделала паузу и предупредила:

- А будешь перебивать - заткнусь... Начнем с того, что он просто... Ну, не очень умный человек. Он до сих пор верит в кристальную чистоту партии, из которой не вышел. Он никак не может принять новых правителей: они нарушили клятву, присягу... А гибель наступает при нарушении присяги, как было в семнадцатом году, когда предали царя, - так, по его мнению, и теперь.

"Ага, дурак потому, что не любит клятвопреступников из первых секретарей и учителей марксизма-ленинизма", - отметила про себя Серафимовна, а Сонька продолжала:

- Короче, во времена большевизма он стал получать письма из Британии от спасенных моряков, от жен и детей. Это неплохо с точки зрения свободного мира - чувство благодарности, а у нас это могло закончиться для него очень плохо: его могли обвинить в шпионаже в пользу Англии. Во всяком случае, ему пришлось объясняться и извиняться в определенных, как сама понимаешь, органах. А благодарные британцы все пишут и пишут, а в конце концов прислали пожелание нанести заслуженному орденоносному герою-спасителю визит в его замке для вручения не то медали, не то какого-то рыцарского меча. То есть и медали, и меча. Иван, как сама понимаешь, до смерти перепугался. Куда приглашать? Он жил с Машей, Колькой и совсем маленьким Витьком и какой-то античной родственницей с Украины в одной комнате коммуналки, где даже спать приходилось по очереди... Семейный ад! Теперь ты понимаешь, почему мужики того времени так и рвались покорять Север и совершать героические поступки, - они удирали от гадского быта - наши храбрые соколы. А после семейного ада нашему соколу вообще ничего не страшно: ни черт, ни дьявол, ни Гитлер... И понесся наш Ваня-дурак в свой родной и любимый райком. Так, мол, и так. Выручайте, товарищи! Влип - хуже некуда. Может, сообщить им, что я умер? Тогда не приедут со своим мечом, который мне и иметь-то нельзя: хранение холодного оружия уголовно наказуемо. В райкоме тоже задергались. Дать некролог? Все-таки человек заслуженный, по английским меркам народный герой, гордость нации. Невозможно не дать хотя бы крохотного некролога в газете. Тогда он просит на день встречи выделить ему помещение, более приличное, чем то, где он проживает, чтобы у англичан не возникло сомнений относительно преимуществ социалистического строя перед капиталистическим. Он краем уха слышал, что для этой цели существуют специальные квартиры, уже обставленные приличной мебелью, куда не стыдно принять иностранца. Он подбивал товарищей на этот вариант. Он не просил квартиры, соответствующей его заслугам, - он просил лишь совета у мудрой партии. "Все-таки надо написать, что я умер и потому не имею возможности их принять, а медаль и меч... на кой мне меч?.." Его попросили прийти на другой день, обещали что-то придумать. Он, соблюдая партийную дисциплину, является, и ему - о чудо! - вручают ордер на квартиру, где ты имеешь удовольствие жить. Мебель перевезли в этот же день - работала бригада молодцов в коверкотовых костюмах. Почему так случилось? Почему он получил квартиру? Ты скажешь: дуракам везет. Нет, им везет только в сказках. Дело в том, что как раз в это время у нас стали наклевываться какие-то отношения с Англией, и наши дипломаты и разведчики пользовались всякой возможностью, чтобы провести свои операции. И этот вариант - встреча спасенных со спасателем - был самым подходящим для налаживания дружеских контактов и для воздействия на так называемое общественное мнение. Тем более инициатива исходила не с нашей стороны. Вполне вероятно, что британские спецслужбы сами задумали какую-то операцию, для чего и воспользовались спасенными для выхода на спасателя... Потом он не раз бывал в Англии, где на него ходили смотреть как на слона в зоопарке. Он, как потом говорили, одним своим видом сделал больше для сближения народов, чем весь дипломатический корпус.

Серафимовну уже давно бесила Сонькина манера говорить о серьезных вещах с комсомольскими ужимками.

- Но англичан он спасал или нет? - спросила она.

- А-а, это было. Спасал.

- Вы говорили, что он и на минные поля садился.

- И это было. И вот что характерно: когда его командир был убит, он летал в качестве и командира, и механика в одном лице. И начальство не знало, что с ним делать. Ведь он кругом нарушал, а союзников спас... Перейдем, однако, к своим баранкам. Я ведь говорила о квартире... Так он дуриком получил квартиру. - Сонька показала на стены кухни, где сидела, выпивала и говорила умные вещи.

- Странные вы все-таки люди, - буркнула Серафимовна себе под нос. Хрен вас поймешь.

- Ты о чем, милочка?

- Все о том же, - вдруг заговорила Серафимовна с жаром давно выстраданного и осознанного понимания, которого в ней и предположить было невозможно. - Вот он дурак, а все кругом умные-разумные. И все, что он делал, - от дурости и кретинства. Ведь он - Кретинин. От дурости и на минные поля садился, и спасал каких-то англичан, рыбаков, моряков, сменил командира, хотя об этом никто его не просил - и нарушал какие-то правила и инструкции.

- А-а, конечно, ему не положено было летать командиром. Он вообще постоянно шел на нарушения и самодеятельность.

Сонька выпила и закушала конфеткой, не замечая взволнованности молодой приятельницы.

- И еще в газетенке ваш друг Сеня врал, что он тоскует по сталинским лагерям, и вообще, что он - кретин. Ведь нарочно исказил фамилию.

- Да, Сеню занесло.

- Как вы думаете, следует ли Сене ответить за свои слова?

- Судиться? Не советую. Поднимется такой базар!

- Значит, он может и дальше безнаказанно оплевывать людей, которые его же, гаденыша, спасли в войну? А Иван Ильич должен говорить: "Ничего, Сеня, плюй - ты сам не понимаешь, что делаешь". А если понимает? И будет продолжать плевать, унижать тех, кто спас его от фашизма?

- Ну ты и запела! - усмехнулась Сонька. - Не придавай значения газете об этом материале давно забыли. Сеня, конечно, неправ и чувствует свою безнаказанность...

- А знаете ли вы, что он, Иван Ильич...

- Да? Так что он? - заинтересовалась Сонька.

- Что он один и есть человек - вот что! Он один-единственный человек, которого я встречала в жизни. И вы все врете, что он ничего не понимает. Он все понимает. А уж вас насквозь видит. И он... пусть он мешался не в свои дела, действовал кому-то на нервы, нарушал инструкции, подводил начальство своими нарушениями, но он в тысячи раз больше человек, чем все умники, которые ничего не нарушали и которым ни до чего нет дела, кроме как до собственной шкуры и чужих карманов... И еще помолотить языком, поумничать, вылезти на экран... С чем выходишь, очередной гаденыш? Что в тебе? Бывает, умный ходит в церковь, причащается, а любви нет, а другой, как дурак Иван Ильич, и в церковь не ходит, а умеет любить...

- Да? Очень интересно.

- Он всех любит и спасает! И он не может иначе, потому что человек, а не мразь! А кого вы спасли? О себе не говорю - я дура набитая. А вы, умная и разумная, кого спасли? Ведь вы никого не любите, кроме себя. Вы и свою кроткую подругу не любили, и вы партбилет бросили... Чего же раньше не бросали? А кто вас тащил в партию? И теперь Иван Ильич - дурак, он билета не бросил, потому что совесть есть, а у иных вместо души- пар. Ах нет! Извините! Ваш брат спасал Гризодубову и Раскову! Он прилетел на ТБ-3! Не спасать он прилетал, а поглазеть на изможденных голодом летчиц да поснимать их для своей газетенки... Как черные вороны кружат такие - ждут катастроф, чтобы потом описать. Трупоеды!

Сонька с интересом рассматривала Серафимовну своими зоркими глазами журналиста и даже как бы поддакивала: мели, мол, Емеля, - твоя неделя, а мы-то знаем, что скрывается за твоей горячностью. Серафимовна наконец почувствовала этот взгляд и осеклась: до нее дошло, что она наговорила лишнего, и все не на пользу себе. А Сонька как будто даже радовалась чему-то, словно узнала что-то для себя новенькое и очень важное.

- Не волнуйся, милочка, - сказала она со спокойствием человека, уверенного в своей силе и безнаказанности. - Да, он дурак и спаситель, а мы умные и не то что никого не спасли, а может, кого-то и убили. Колька думает, что я убила Витька и мамку. Пусть думает - ведь надо же на кого-то думать и кого-то обвинять... А ты разве никого не убила?

- Намекаете на аборты? Да, убивала.

- Вот видишь? А ругаешься. Ты права, Иван Ильич иногда такое выкинет, что умники только в затылках чешут, - сказала Сонька. - Ой, совсем забыла, милочка. Думаю, тебе это будет интересно. Твой Колька нашел, несмотря на свою занятость, пассию. По-моему, консерваторку. В очках, но очень мила. Чудесно одевается.

- Что ж, - пожала плечами Серафимовна. - Я ему не пара.

- Что за глупости! Очень даже пара!

- В парторганизацию не побегу, - невесело рассмеялась Серафимовна.

- Точно, не побежишь. Теперь некуда бежать.

- Очень много вы знаете, Софья Марковна. Так много, так много - просто ужас!

- Да, кое-что знаю, - самодовольно улыбнулась Сонька. - Такова профессия.

- Но ни хрена не понимаете.

Сонька нахмурилась, словно наконец-то задели то, что ей небезразлично.

- Ты так думаешь, милочка? Ну, я, кажется, засиделась. Благодарю за компанию.

Серафимовне показалось, что в ее глазах вспыхнул зеленый огонек.

"Ведьма! - подумала она. - Теперь жди какую-нибудь гадость".

А еще она подумала, что надо будет спросить, куда делся меч. Наверное, в Музее Революции. Посмотреть бы. Говорят, и высший бельгийский орден летчика Перова за спасение принца в Антарктиде там же. Интересно, как теперь называется музей? Наверняка его приватизировали и устроили казино или бардак.

Глава двадцатая

Крестинин-младший сказал жене, что едет в Череповец на три дня, но сам никуда не поехал, а только не приходил домой ночевать. Об этом сообщил Серафимовне незнакомый женский голос по телефону. Похоже, что Сонька ступила на тропу войны. И война какая-то грязная. Как воевать с тем, кто в тебя кидается дерьмом, если сам не хочешь вымазаться? Но если прижать Соньку к стенке для выяснения отношений, она такой базар поднимет, а то и в слезы ударится, строя из себя оскорбленную добродетель. И может еще сказать с печалью в голосе и глазах: "Не делай людям добро - не будет зла". Как будто когда-нибудь кому-нибудь делала добро.

Установить, что незнакомая доброжелательница не врет, было проще простого: достаточно попросить соседа вызвать на провод Николая Иваныча, и секретарша Нина скажет: "Одну минуточку, узнаю, на месте ли он".

- Что делать? Что делать? - вослед революционным вождям бормотала Серафимовна и в конце концов решила ничего не делать: резвая вошь первой на гребешок попадает. Кроме того, Сонька провоцирует ее на какие-то действия, и любое действие принесет вред. Их способ ведения войны прост и гениален: унизить человека, заставить его делать что-то во вред себе, оправдываться в несовершенных грехах, дергаться в бессильной злобе, потерять самоуважение и в конце концов сдаться на милость победителя, который будет торжествовать свое умственное превосходство.

"Да, я талантлива", - будет говорить Сонька с мнимо застенчивой улыбкой: что, мол, поделаешь! Но этого мало: они воюют весело, с юмором и нисколько не злятся, а только со смеху помирают над выведенным из равновесия противником, который, разумеется, глуп, не талантлив и вместо души у него балалайка.

Однако после работы Серафимовна поехала на квартиру Николая, где, как ей говорили, мог быть Иван Ильич. И на всякий случай закупила кое-каких продуктов: вдруг старик сидит голодный? Впрочем, купленное никуда не пропадет. Серафимовна еще не знала, что скажет.

Изнурительная жара к вечеру стала спадать, от деревьев потянуло свежестью, а на западе собирались, высоко громоздясь, тучи. Время от времени они как бы вздрагивали от неслышимых вспышек молний.

Старик был на месте и, судя по разбросанным бумагам, писал свои дурацкие стихи, а возможно, и прозу, которая не уступала стихам своим качеством. Он растерялся, что-то зарычал и принялся убирать исписанное в папку.

- Я ненадолго, я не очень помешаю, - заговорила Серафимовна, не зная, о чем намерена говорить. - И сейчас будет гроза, а я без зонтика. Я просто... просто пришла сказать, что ухожу от вас. Все и все! - вырвалось у нее помимо воли.

- Как... это? Не надо... - зарычал свекор. - Зачем?

- Надо было это сделать раньше, а я дождалась, когда Николай Иваныч найдет себе подходящую девушку...

- Как так? - разволновался Иван Ильич, хотя не понял, о чем речь.

- Нашел другую - получше. И теперь вы будете счастливы... Погодите, не рычите. Кто я такая? Я - барачная жительница. Понимаете? Шанхай, одним словом. Кругом воры, алкаши, шмары. Кто мой батька, не знаю. Может, вор, а может, чекист, а может, церкви взрывал. Мать - пьянь беспробудная. Сколько она сделала абортов? Сама небось не считала. Как я росла? Кто меня учил хорошему? Разве что мамкин хахаль - вор в законе по кличке сперва Ангел, потом Боровик...

- Не надо... это...

- Раньше-то хоть поп говорил, что убивать нехорошо, от этого сон пропадает... Что нехорошо грабить, а аборт - убийство. А у нас, в шанхае, как было? Ты украл - хорошо; не попался - очень хорошо; у тебя украли плохо и даже безнравственно. Аборт - это не убийство, а "чистка". Нельзя мне было идти к вам, ведь я к деторождению не способна. Недаром Колька намекал: "Была бы жива мать, заставила бы в церкви венчаться". И дуре ясно, на что намекал: аборт большой грех, и священник по причастии не благословил бы на брак. И тогда был бы он свободен, как Куба, и теперь женился бы на консерваторке... Впрочем, не знаю, может, она и не консерваторка, а такая же шмара, как и я... Во всяком случае, Сонька считает, что она консерваторка...

При упоминании имени Соньки Иван Ильич зарычал.

- Погодите, Иван Ильич! Сейчас договорю и - бежать, бежать. Кольке нужна девушка, которая университет закончила или консерваторию, чтоб она знала, что такое аудитория, экзамен, умела на пианино, чтоб дурой не была. А я половины не понимаю из того, что он мне говорит. Про Шопенгауэра, про Христа...

- Да как он смеет! - разозлился Иван Ильич. - Про Христа... поповщину... а сам...

- Погодите, не перебивайте. Коле нужна хорошая женщина и чтоб были дети. И вам внуков нарожала, за которыми не тянулись бы грехи мамки. Пусть у вас все будет чисто и хорошо. И чтоб были внуки. Ведь вы давно мечтаете о внуках, я знаю. Иначе пресечется ваш род. Род ваш не должен пресекаться ни при каких обстоятельствах... В Библии вон праведник Лот трахнул своих дочек, чтобы род не пресекся... И правильно сделал.

- Знаешь... это... ты... не надо так...

- Знаю, что мотать мне надо. И еще скажу: я вас любила и люблю. И вас, и Кольку. Вас больше. Вы единственный, может, человек, который мне встретился. Считайте, что сыграли вничью, все остались при своем интересе.

- Неправильно... Дай сказать...

- А я вам еще и Валюху подсунула. Тут у меня был, конечно, расчетец... Нет, не квартирный, не подумайте. Но об этом потом или никогда. Низкий вам поклон, и не поминайте лихом!

- Погоди. Надо взять ребенка в приюте.

- Ой, не смешите! Это раньше в приютах были дети погибших в войну, а еще раньше - расстрелянных дворян и священников. А теперь кто? Дети порочных родителей, которые хуже зверей, так как звери своих детей не бросают. Перед такими родителями самая распоследняя сука - ангел небесный! Она своих щенков не бросает. Короче, дорогой Иван Ильич, козырей, как видите, у меня на руках никаких нет.

- Кто тебе... это... сказал... Ну, что ты не способна? Врачи? Брешут!

- Нет, врачи такого не говорили, но это ведь и ежику ясно, отчего дети получаются.

Серафимовна вдруг что-то вспомнила, побежала на кухню и заглянула в холодильник.

- Вы на голодном пайке! - сказала она. - Так нельзя.

Она стала выкладывать из сумки свертки и пакеты.

- Как жить будешь? - спросил Иван Ильич.

- Выживу. Работать устроилась.

- Такой зарплаты не хватит... это... и на проездной билет до работы.

- Другие живут. Бутылки собирают. Есть специалисты по помойкам...

В этот момент порывом ветра захлопнуло окно, и занавеска втянулась в форточку; прямо над головой ударило, как из пушки, и тут же озарило всю комнату. Серафимовна так и присела.

- Боюсь грозы, - проговорила она.

Снова загремело. И пока Иван Ильич возился с форточкой, ударило еще два раза.

- Ладно. Побегу, Иван Ильич, - сказала Серафимовна. - Успею добежать до остановки.

- Никуда не пойдешь... - Иван Ильич встал в дверях. - И вообще... приобнял Серафимовну и чуть ли не силком повел в комнату. - Успокойся, все будет хорошо... - И вместе с дождем, ударившим по подоконникам, разрыдалась и Серафимовна.

Иван Ильич посадил ее на колени, как маленькую, и стал утешать.

Глава двадцать первая

Лишь одно омрачало нежданное счастье Николая Иваныча, лишь одна тень набежала на его солнце: Одесса называла его на американский манер "бой-фрэндом", что как бы обозначало его место в ее жизни. Он знал, что такое "бой-фрэнд": некто являющийся в заранее обговоренное время с вином, цветами, подарком и ведущий только приятные разговоры - ни слова о запутанностях жизни. Ему не нравился этот институт американских легких отношений, предполагающих непричастность и равнодушие к делам и жизни "друга": не дай Бог, знать о нем что-нибудь лишнее, что отразится на работе селезенки. Он чувствовал, что годится не только на стрекозиную роль; он считал себя мужчиной, на плечи которого можно опереться, который способен войти в положение и распутать сложную ситуацию. Неужели она ни в чем не нуждается и у нее нет сложностей, в отличие от Серафимовны, которая без него попросту не выживет? Она в довольно деликатной форме избегала перехода на "частности" и "подробности"; она не хотела знать, кто он такой ("летчик" - и довольно), каково его положение, в том числе и семейное, и вообще чем он занимается. Но и сама, отстаивая свою автономию, не говорила (даже не проговаривалась), чем занимается вне их чудных встреч. Он даже не знал ее настоящего имени. Кто она? Замужем? Есть ли у нее дети? Может, она - дочь президента или авторитетного вора? Или секретный агент?

Она умела с каким-то пугающим неистовством отдаваться каждому мгновению их встреч - могло показаться, что она ради этого счастья готова на все и не переживет разлуки - однако легко переживала: с глаз долой - из сердца вон.

Когда он поливал американцев, надеясь походя зацепить и свое "бой-фрэндство", она уходила от темы. И как бы указывала ему свое место.

- Я знаю американцев реальных. У них есть и неплохие свойства. Если американца, находящегося на последней стадии рака, спросить, как он вообще, в ответ услышишь веселое "файн!".

- Согласен, это хорошо - не навязывать свои заботы посторонним. А если близкие? Или там все друг другу посторонние?

- Близкие сами должны все знать.

- Согласен. Если им дают эту возможность.

Он думал, что ради своего счастья (а счастьем и судьбой была "она") готов на все и отшвырнет каждого, кто станет на его пути... Не ради себя, ради нее, уточнял он. Ведь она без него не испытает того, что испытывает.

Как она умна, деликатна, как заботливо оберегает от любого волнения, любой омрачающей мысли.

Он подумывал, что если Серафимовна станет на его пути, он отшвырнет и Серафимовну. Нет, не ради себя, а ради Оды, уточнял он, хотя в душе понимал, что лжет себе.

Когда он узнал, что отец жив и здоров и кормит уток на пруду и обитает в квартире у "Аэропорта", успокоился. Но если бы отец стал на его пути... Совсем не обязательно откидывать - можно обойти. А ведь если батька узнает про Одессу, то будет рычать и размахивать своими кувалдами, хотя своего старшего друга "дядю" Мишу не осуждал за связи с комсомолом, то есть комсомолками. Теперь Николай Иваныч с высоты своей влюбленности трактовал и отца, и Серафимовну как несложные для осмысления АПы.

Он воротился домой и с некоторым облегчением обнаружил, что жена в отсутствии и потому нет необходимости оправдываться и врать. А ужин разогреть - дело нехитрое. Он прошел на кухню и обнаружил записку, прислоненную к стакану, и рядом запечатанный конверт.