Он шел к "Якорю" и думал, что для своего положения большого начальника поступает глупо, но тут же вопросил себя, что есть глупо, когда вся жизнь глупость, случайное сочетание клеток? Побегал, попрыгал, наделал гадостей себе, людям и природе и - прощайте, мои любимые вещи, ради которых шел на гадости, прощайте, высокий пост и безутешные родственники, ты - струйка дыма над трубой крематория.

Никогда Крестинин так не рассуждал, и эти мысли показались ему хотя и не очень веселыми, так как бросали тень на его жизнь (другой не будет пользуйся этой), но таили в себе неопределенную надежду; он стал догадываться как бы о существовании иного мира; в нем пробудилась тоска по тем прекрасным человеческим мыслям, которые еще не родились в его голове, забитой всяким вздором. То есть ничего особенного в голове не вспыхивало, но ощущалась возможность рождения прекрасных мыслей, пребывающих пока в свернутом виде.

"Итак, - рассуждал он. - Моя жизнь - глупость, следовательно, все, что вне ее, - нечто другое, и может, как раз в этом ином содержится то, о чем вспомнишь в свой последний час".

Он подумал, что Одесса может оказаться страшненькой, кривоногой, с заячьей губой, но тут же сказал себе, что эти сомнения от прежней, глупой жизни, а в новой пусть Одесса окажется страшнее гражданской войны, это не имеет значения. Отныне действуют другие законы природы, нам неведомые. И ему захотелось, чтобы Одесса была страшненькой, - тогда бы он испытал радость преодоления своей теперешней природы и как бы получил право на существование в иной плоскости бытия. Он изнывал от благодарности неведомой дурочке Одессе за то, что она открыла ему мир, где нет места ТАПам и АПам; он почувствовал как бы прорыв матового экрана, а за ним - бесконечное поле и холмы, освещенные солнцем. И все оттого, что некая "Одесса" неправильно набрала номер и неправильно употребляет слова.

"И я мог бы превратиться в удобрение, не увидев этих холмов и не ощутив теплого ветра с неведомых островов", - подумал он словами далекого прошлого, когда еще читал художественную литературу и замечал бабочек.

"Зачем удобрение? Чтоб родился наконец совершенный человек? - Уф-ф! Какой вздор лезет в голову. Совершенный человек был - Христос; Его любовь не утвердилась на земле, хотя и не вовсе покинула мир".

Много чего приходило в его голову и взбалтывалось при ходьбе, пока он не добрался до "Якоря".

Он остановился у пожухлой от автомобильного выхлопа липки и, похлопывая себя газетой "Воздушный транспорт" по ноге, начал трезветь: поток рассуждений о неродившихся мыслях и делах и о Сыне Человеческом иссяк. Он подумал, что самое главное произошло и теперь можно со спокойной совестью уходить. Дурочка "Одесса" сделала свое дело: побудила его на любомудрие и на видения - и спасибо.

"Подожду минуты две, - решил он. - И - бежать, бежать. Тема закрыта. Лучше поваляться на диване с книжкой".

- Самолет Иваныч? - услышал он знакомый по телефону голос.

- Так точно!- отозвался он и прищелкнул каблуками: дурачился. - Честь имею! - дернул головой по-офицерски. - Одесса... не знаю, как вас по отчеству.

- Федоровна. Вы привезли расписание самолетов? - спросила она строго, словно боясь быть обвиненной в легкомыслии.

- А как же?

- Что-то мне не нравится блеск этих стекол, - сказала Одесса Федоровна, показывая на ресторан.

Самолет Иваныч насторожился: он подумал, что сейчас могут начаться капризы.

- Тогда возьмем мотор, будем ехать и глядеть... Может, в какой-нибудь парк? Скажем, Парк культуры и отдыха имени писателя Горького? - Он смутился, словно сказал что-то непотребное уважаемой женщине.

Та, увидев его смущение, подумала: "Какой милый!"

Исходя из заранее решенного "внешность не имеет значения", он посчитал необязательным рассматривать Одессу Федоровну во всех подробностях, однако успел увидеть, что она невысокая, но стройненькая, грудь вперед - так держатся уверенные в себе начальницы, которым часто приходится бывать на людях и преодолевать смущение. Очкастая, улыбающаяся, зубы свои. В следующее мгновение он рассмотрел ее полные, ненакрашенные губы, гуттаперчевый, аккуратный носик и убранные на затылок волосы. Было в ней и что-то консерваторское. Может, она скрипачка?

Одесса Федоровна оказалась на вид гораздо интеллигентнее, чем это могло показаться, судя по телефонной болтовне.

Ни в коем случае нельзя сказать, что он влюбился с первого взгляда (тут он имел печальный опыт), то есть вполне владел собой; пока ему нравились только потоки собственных мыслей и интересных ощущений (что он называл "самовлюбленностью"), явившихся в результате разговоров с Одессой. Впрочем, она успела понравиться ему добротностью и простотой, за которой можно видеть значительность. Вместе с тем он понимал, что женщины имеют собачий нюх на собеседника и способны распознавать самую тонкую фальшь. Ему никак не удавалось подробно разглядеть улыбающуюся очкастую женщину; он даже не мог поглядеть, какие у нее ноги. Вместе с тем было в нем и некоторое неспокойствие, что вряд ли не будет истолковано как влюбленность и восхищение. Однако в любом случае трезвая женщина умнее и приметливее любого мужика, озабоченного поводом и способом распушить хвост.

Он почувствовал, что ему под мышку лезет маленькая, понимающая и сочувствующая ему рука и сказала (рука сказала? да, рука!):

- Говоря по правде, я не люблю рестораны.

Он перехватил такси, шофер сказал:

- Еду в Бескудниково.

- Нам туда не надо, - возразил Самолет Иваныч.

- Захлопни дверь!

Единственную месть, которую мог себе позволить Самолет Иваныч, оставить дверь распахнутой: пусть перегибается и сам захлопывает, сволочь такая.

- Закрой дверь! - приказал шофер.

- Делайте, как вам удобнее, - вежливо кивнул Самолет Иваныч.

- Стоило бы тебе рыло начистить, - сказал шофер.

- За чем же дело стало? - со всей возможной любезностью отозвался Крестинин и, повернувшись к Одессе, покачал головой, - очень нервный для своего возраста.

- Не надо сердиться на обслуживающий персонал, - с поистине королевской простотой отозвалась Одесса Федоровна.

Последнее показалось шоферу особенно обидным, и он дернулся, как бы желая проучить этих... этих... И тогда Самолет Иваныч снял наручные часы, передал их Одессе и слегка поддернул рукава; на его лице играла добродушнейшая улыбка.

- А-а, черт с тобой! - вдруг сменил гнев на милость шофер. - Куда тебе?

Одесса заколебалась, но Крестинин раскрыл перед ней дверцу.

- Здравствуйте, - сказал он.

- Здравствуйте, - ответил шофер.

Все стало на свои места, а Крестинин подумал о своем поведении: "А ведь ты фуфло гнал, господин, то есть товарищ Крестинин".

Одесса Федоровна вернула ему часы. Он задержал ее руку в своей, потом, наклонившись, прильнул к ней губами.

- Куда прикажете? - спросил шофер.

- На Поварскую, - ответила Одесса. - Там мастерская, - пояснила она.

...Очередь не страшна, если не лезут в обход и ты не один. Они стояли прижавшись друг к другу.

- Я испугалась, когда ты снял свои роскошные часы, - сказала она, упирая на "ты".

- Ничего заслуживающего внимания.

- Ты спортсмен?

- Не мирового класса, - ответил он со скромностью истинного фуфлогона.

И не было ничего противоестественного в том, что он приобнял ее - рука почувствовала ее живую спину - и осторожно поцеловал в уголок губ- мешали огромные очки. Им, пожалуй, нравилось выступать под псевдонимами и не проявлять друг к другу любопытства мира сего: какая разница, где работаешь, каковы твое семейное положение, зарплата и количество детей.

Очередь их сблизила, заставила почувствовать друг в друге защиту (в том числе и от скуки) и нежность. Он помнил ее живую, очень понятливую спину, способную отвечать на любое прикосновение.

Когда же она сняла очки, он был поражен в самое сердце взглядом ее близоруких, ласковых и огромных, как лесные озера, глаз.

Но он, даже пораженный, нашел в себе силы подумать: "Это у нее безошибочный прием добивать жертву".

Они - он был обвешан свертками и бутылками, как рождественская елка очутились в мастерской и были встречены искренним и излишне громким ликованием уже довольно теплой компании бородатых мужчин и развязных женщин с сигаретами. Горячий прием Крестинин отнес даже не к своей даме, а к собственным украшениям (если трактовать себя как елку): судя по всему, художники были уже сухими и готовились к походу в магазин, и - о счастье! не надо никуда бежать.

Он мельком глянул на холсты, представляющие собой довольно сложную по цвету мазню с зашифрованными сюжетами, и портрет какого-то государственного деятеля, страдающего флюсом и справа, и слева.

- Позвольте представить, - сказала Одесса. - Старинный друг. Его зовут Самолетом Иванычем.

- Ура! - закричал один из бородачей и шепотом спросил: - Где достал все это? - кивнул на свертки с роскошной закуской.

- А-а, на сдачу дали в овощном, - сострил Самолет Иваныч, что было оценено, может, излишне бурно.

Одесса и Самолет Иваныч оказались у камина, где горели ящики из-под венгерских овощей.

- Кто Самолет Иваныч? - спросил один из любознательных. - Художник?

- Нет, он - самолет, - ответила Одесса. - А я - Одесса, сокращенно "Ода". Смахивает на кличку доберман-пинчера, но сойдет.

Он хотел что-то сказать, но осекся: в многолюдной компании следует молчать - и без тебя говорунов хватит - и ни в коем случае не лезть в затейники и не умничать.

На театре королю или королеве играть не следует: они могут курить, сморкаться, грызть сухарики - их играет окружение. Так было и с Одессой: она была королевой, хотя не стремилась быть центром внимания.

"Какая-нибудь штучка из художественного начальства", - подумал Крестинин, но тут же оборвал ход дальнейших предположений, дабы не оказаться в мире сем, который ему надоел.

Самолет Иваныч приглядывался к Одессе и находил ее все более и более привлекательной; кроме того, она была не так уж и глупа. К концу вечеравряд ли тут сказались горячительные напитки, до которых Крестинин не имел наследственного пристрастия, - он был влюблен, чего Одесса со свойственной большинству женщин чуткостью не могла не видеть. Пожалуй, и она была не совсем равнодушна к Самолету Иванычу, который по ее понятиям вел себя превосходно: языком не молол, не острил, не развязничал, не пытался блеснуть своим умом и манерами; он выглядел даже несколько глупее, чем был на самом деле; то есть не выкладывался - не играл, как опытный пианист, "страстно", чтобы иметь в запасе возможность бурного пассажа "форте".

Шутки компании к концу вечера не отличались от пьяных шуток любой, в том числе менее изысканной, компании.

Когда все стали расходиться по какому-то невидимому сигналу, Самолет Иваныч вопросительно глянул на Оду, но та под столом нашла его руку и сжала.

- Пусть все уходят, - сказала она.

И все послушно разошлись.

Ода прошлась как бы для разминки по мастерской, закрыла дверь на засов и показала на деревянную тару у камина, собираемую, надо думать, возле торговой точки. Самолет Иваныч стал не спеша ломать доски и кидать их в огонь.

Они некоторое время глядели на пляшущие языки пламени, взялись за руки. Потом очутились в довольно уютной комнате с огромным ложем и - о чудо! зеркалом на потолке, расширяющим пространство.

Нет, никогда и никого он не любил так, как Оду, обнаруживая в ней с почтительным удивлением все новые и новые достоинства или отсутствие недостатков телесных или душевных; похоже, что и она его как бы любила. Они клялись друг другу в вечной любви, а утром он, видя, что красавица спит, прослезился от счастья. А когда проснулась, обцеловал ее всю.

Еще он подумал, что эта встреча вся начерно, она - беглый набросок того, что, может быть, и случится впоследствии. В сердце расцветала, разрасталась и даже как бы взрывалась надежда. И от этих фейерверков любовь озарялась новым светом и распадалась на множество нечетких, но восхитительных видений. И все это неопределенно клубящееся как бы в радужном свете служило спасением от мерзости запустения и мерзости человеческих усилий, направленных на самоуничтожение. Причем все "видения" представляли собой фрагменты ранее виденного и как бы забытого.

Он вызвал такси, отвез Оду, куда она попросила, отправился на работу. И вдруг его словно в темечко ударило: он не взял у Оды телефона. Более того, он даже не знает, как ее зовут и где ее искать.

Ничего, решил он, найду по мастерской.

Но в недавний праздник стала как бы исподволь заползать холодная и скользкая тема грядущего ТАПа.

- Объявился отец? - спросил он вечером после работы.

- Я теперь знаю, почему Иван Ильич обиделся, - сказала Серафимовна. И положила на стол газету "Комсомолец", в которой вчерашний комсомол посчитал необязательным скрывать свою пошлость и манеры уголовников, каковыми всегда блистали высшие комсомольские члены.

- Они хуже уголовников, - продолжил свои мысли вслух Николай Иваныч, когда прочитал статейку. - Уголовник не гадит в свое гнездо.

- Это адрес и телефон автора, - сказала Серафимовна с тонкой улыбкой и положила перед ним листок с записью.

- В суд подать или морду набить?

- Пока ничего не делай, - посоветовала Серафимовна.

- Нескромный вопрос: где взяла координаты?

- У Соньки в записной книжке.

- И тут эта старая... Еще вопрос: она видела, что ты залезала в ее книжку?

- Что ты! Я не дура.

- Да-да, не дура, - поспешно согласился Николай Иваныч.

- А у Соньки был сто лет назад роман... Знаешь, с кем? С командиром отряда Комаровым.

- Неужели! Не знал. Это кое-что объясняет.

- Они и теперь по старой памяти подолгу болтают по телефону сплетничают. Слушай, чего ты ее зовешь "Золотой ручкой"?

- А-а, так. Была воровка по золоту. До революции. Не бери в голову. Голден, одним словом.

Глава семнадцатая

Даже будучи замордованным службой, Николай Иваныч заметил в жене некоторые метаморфозы, и главное: пользуясь своим полузабытым средним медицинским образованием, она устроилась в какую-то санэпидемстанцию на полставки - "для самостоятельности". Впрочем, эта работа оставляла ей достаточно времени на уход за собой и хозяйство. Во всяком случае, вечером Николая Иваныча ждал ужин, а утром горячий завтрак; в квартире не было ни мух, ни тараканов, ни вони, даже ароматическими палочками и табаком. Последнее говорило, что у нее с Сонькой произошло охлаждение отношений. Но это было не совсем так - они встречались и болтали, только Серафимовна запретила Соньке курить, ссылаясь на мужа.

Такие перемены Николай Иваныч, привыкший все объяснять (как причины АПов), приписал страху Серафимовны за крепость семейных устоев и нежеланию возвращаться к прежним условиям полунищего состояния. Но был не совсем прав: все-таки люди сложнее самолетов.

Серафимовна после бесед с Борис Борисычем стала кое-что пересматривать в себе, своей жизни и окружающем. Она стала внимательнее к людям. На нее неизгладимое впечатление произвела оценка Ивана Ильича ("Человек") представителем среды, не признающей людьми никого, кроме своих, то есть воров. Это значило для нее выше всех правительственных наград, именуемых в уголовной среде брошками. Ей был известен случай, когда вор в законе "кент" Борис Борисыча, полный кавалер ордена Славы - тщательно скрывал от своих коллег столь высокое звание. И вот Иван Ильич - Человек. В этой оценке начинали действовать какие-то иные- внезаконные и внеприродные силы.

Газета "Комсомолец" сообщала в милой ее комсомольскому сердцу глумливой манере, которую следует принимать за юмор, о том, что некто Р., "нахватавшийся в Чернобыле рентген", решил перед спрогнозированной врачами скорой смертью "мочить" стариков героев, повинных в насаждении антинародной системы. Хотя и новая система постоянно тянула с выплатой ему нищенского пособия. Убийца отыскивал по энциклопедиям и справочникам "всяких заслуженных-простуженных" (шутил "Комсомолец") и, разведав "гнезда их безбедного обитания" (комсомольский юмор), являлся под видом журналиста. Одинокие старики (а именно таковых он отыскивал), которым и поговорить-то было не с кем, излагали свои одиссеи, возможно, хвастались наградами, а будущий убийца подыскивал удобный момент, делал гоп-стоп (показывал знание фени "Комсомолец"), брал ордена и "делал ноги". До других ценностей сей "народный мститель" (шутка) не опускался. Ордена продавал коллекционерам, а на вырученные деньги "гулял", насколько позволяли остатки здоровья. "Комсомолец" с веселыми ужимками предупреждал стариков, что ордена теперь являются большой ценностью и обратились в предмет самой настоящей кровавой охоты. К сведению желающих заняться этим прибыльным бизнесом, "Комсомолец" любезно сообщал потенциальным убийцам, что особым спросом пользуются на "рынке" редкие ордена - Суворова, Александра Невского, английские. Особой строкой шли цены орденов в долларах.

Серафимовна разволновалась. Ведь это то же, что телефоны проституток в той же газете! А вдруг... вдруг... у Ивана Ильича редкие ордена. Где они? Не пропали? Поглядела фамилию автора статейки, чего обыкновенно по своему простодушию не делала. Он, Сеня Басов. Он сам приходил по наводке Софьи Марковны к Ивану Ильичу.

И Серафимовна решила поглядеть ордена Ивана Ильича.

Его комната была чистой и пустой, как у бедной девственницы (острил Николай Иваныч); при условии, правда, что таковая сумела каким-то образом разжиться дорогим тренажером и набором гирь, которых девственница без помощи "спонсора" (который, возможно, лишил ее девственности - его же юмор) доставить к себе не могла.

Серафимовна полезла в письменный стол, где в коробке из-под английских бисквитов с портретом дамы легкомысленно хранились среди сверл, пуговиц, вышедших из строя часов с гравировкой на крышках ордена и медали.

"Чертова уйма! Как до сих пор не ограбили? - подумала Серафимовна, чрезвычайно заинтересованная ставшими предметом "бизнеса" предметами. Разложила их по ценам. - Вот, кстати, и английские. Он вроде бы спасал на летающей лодке английских моряков с потопленного транспорта. От англичан, наверное, и бисквиты в этой большой и хорошей коробке. Нет, его не убьют, подумала Серафимовна, вспомнив нечеловеческие мускулы свекра. - А драться с ним - себе дороже. Он, если верить Николаю, никогда в жизни не дрался, никого не ударил. Оно и понятно: ударит - убьет. Интересно, сколько можно выручить за ордена?"

И Серафимовна, достав листок бумаги, принялась за расчеты, исходя из цен, предоставленных "Комсомольцем".

И прежде чем подвести итог, ее вдруг что-то кольнуло: ведь за каждым очень красиво обработанном кусочком металла стояли слезы, кровь, смерть, события, о которых, возможно, написано в энциклопедиях.