- Не хочешь попробовать старичка? - спросила она подругу.

- Он не старичок - старичок мой, у которого это хозяйство в нерабочем состоянии через систематическую пьянь.

- Так попробуем?

- А что? - ответила школьная подруга. - Я бы с большим моим удовольствием, да стесняюсь. Он во какой буйвол.

- Дура! Приди к нему, когда он спит, и - в койку. Он спит голый, как Зевс.

- Зевс? Это кто такой? Из жэка, что ли?

- Дура! Это в Древней Греции бог - такой качок.

- Ах да! В жэке Зикс... Вдруг выгонит?

- Как выгонит, если ты сама будешь голая? Ведь он - мужчина.

- Вдруг побьет?

- Что ты! Он добряк. Он женщин не бьет. Баб бьет только мелкая шушера. Вот как Колька уедет в командировку, и мы... Тра-ля-ля, тра-ля-ля!

- Постой, откуда ты знаешь, что он спит без ничего? Подглядывала, что ли?

- Не твое дело.

- Ой, подруга, боязно чего-то!

Для объяснения странноватости желания Серафимовны принудить Ивана Ильича к нарушению сразу двух заповедей* Божиих можно привлечь и венских выдумщиков во главе с их патриархом Фрейдом, и идею раздвоения личности, и перенос чувства, и скрытное желание самой "попробовать старичка", и другие вещи из области психоанализа, но на самом деле все было проще и прозаичнее. Вездесущая Сонька сообщила Серафимовне, что Иван Ильич завел себе какую-то Ольгу Васильевну, одинокую сорокалетнюю хохлушку. Возможно, без квартиры. А если хохлушка решит взять мужика, тому ничего не останется, как сдаться на милость победителя. То есть победительницы. С хохлушками в искусстве обольщения мужиков могут сравниться разве что польки, в каждой из которых сидит ведьма.

Узнав об Ольге Васильевне, Серафимовна испытала укол как бы ревности, словно мужем ее был Иван Ильич, а не его сын. Но и это дело десятое: залетная обольстительница-ведьма могла женить на себе Ивана Ильича и прописаться в его квартире: "Места хватит!" - скажет этот простой, как ребенок, буйвол. Ведь Ольга Васильевна, кажется, без площади, а Валюха замужем, она посвежей, и, в случае чего, ее можно спустить с лестницы или призвать на помощь Борис Борисыча (кличка Боровик) - тот враз наведет порядок. Таким образом, если отбросить все сопутствующие ощущения и нюансы, Серафимовна стояла на страже квартиры, то есть стояла насмерть на отвоеванном плацдарме. Но и это было слишком простым объяснением: Серафимовна задумала... То есть она задумала такое, о чем не созналась бы и самой себе. То есть даже не задумала, а так, сплошной туман в голове.

Глава восьмая

Николай Иваныч никак не мог понять, на почве чего сошлись дурища Серафимовна и многоумная, прожженная и прокуренная насквозь бестия Сонька. Впрочем, Сонька одинокая и потому лезет во все дыры, где можно выпить, покурить, поесть чего-нибудь вкусненького и помолотить языком, показывая свой незаурядный ум, осведомленность и тонкий юмор.

Ему не очень нравилась эта странноватая, скорее всего на почве циничного отношения к жизни, дамская дружба: он боялся, как бы старуха не напустила в пустую голову жены какого-нибудь вздора, и, к сожалению, не ошибся: Серафимовна стала читать мадам Блаватскую, от которой у редкой неофитки голова не пойдет кругом. Теперь в доме появился Будда из мыльного камня, купленный у Соньки, и воняло ароматическими палочками.

Однажды он застал теплую компанию (обычно к его приходу все разбегались): Серафимовну, Соньку и Валю, которую он запомнил лишь по тому, что месяц назад ударил ее дверцей машины.

Сонька плела что-то о знаменитостях, перешла на хорошо ей знакомую летную тему "эпохи рыцарства" и космонавтов.

- И я бы мог, но почему-то Гагарин, - сострил Николай Иваныч.

Гагарина он понимал как последнего в истории человечества героя, вызвавшего энтузиазм всей планеты.

- Нет, не мог, - с неожиданной злостью бросила Сонька: она словно чувствовала, что он ее терпеть не может.

- Это почему, если собачка смогла? - процедил он сквозь губу.

- Собачка смогла, а ты бы не смог.

- Почему?

- Потому что твоя кровь не так богата железом! - ответила Сонька с подтекстом (она никогда не говорила просто так, а обязательно с подтекстом), и он не стал уточнять, что она имеет в виду, лишь обратил внимание, что Серафимовна при этом оживилась и даже в ладоши прихлопнула, словно раскрыла для себя давно мучившую ее тайну. Валя поглядела на него с нежностью: она не понимала, чего ради подруги окрысились на такого хорошего, непьющего и самостоятельного мужчину.

"В конце концов, любой герой - всего лишь жирный дым над трубой крематория", - сказал он себе, но тут как бес явился неувядающий образ лучезарно улыбающегося "дяди" Миши, который двигался по Парку культуры имени Горького, зорко высматривая бедрастых, как Серафимовна и Валюха, комсомолок, всегда готовых выполнить любую общественную нагрузку.

В эту ночь он сказал жене:

- Была бы жива мать, она бы потребовала, чтобы мы обвенчались в церкви.

Стояла ночь, за окном падал снег, освещаемый проносящимися огнями автомобилей.

- Она была очень верующая? - намеренно дурацким вопросом Серафимовна решила отвлечь себя от внезапно накатившегося беспокойства, которое могло передаться мужу и повлечь к допросу с пристрастием. А допросов она терпеть не могла с девяти лет.

Николай Иваныч купился на мнимую глупость жены, и у него пропало желание о чем бы то ни было с ней говорить.

- Можно и теперь обвенчаться, - сказала Серафимовна.

- Это не так просто, - вяло возразил он. - Ведь ты теософка... Ты когда последний раз причащалась?

- Я вообще никогда не причащалась. Ведь я некрещеная.

- Вот видишь. С точки зрения Православия наш брак - блуд.

- Не люблю попов!

- Ты их часто встречала?

- Никогда! - почему-то возмутилась Серафимовна.

"Во дурища! - подумал он и зевнул. - Побить ее, что ли?"

Он бы пустился во все тяжкие, да не имел на то времени.

Впрочем, - так получилось - однажды переспал с Валей, которую как-то ударил дверцей от машины.

Глава девятая

- ...пользу этому, короче, обществу... небо коптить... в эскадрилье двенадцатых, однако Комаров... ты ему скажи... - рычало в ухо.

Николай Иваныч отвел телефонную трубку в сторону и с видом смирения уставился в окно кабинета на ангар; перевел взгляд на площадку аэродромного оборудования и раскрытую анатомию самолета.

Секретарша Нина, загорелая курносая блондинка, не вполне равнодушная к шефу, показывая, будто понимает его с полувзгляда, хмыкнула, но тут же как бы застеснялась своей нескромности, для чего с комическим испугом приложила руки к губам.

- Отец, - пояснил Николай Иваныч, кивая на отставленную трубку.

Нина кивнула, но тут же была отвлечена сообщением по факсу.

- Из Мюнхена, - ответила она на вопросительный взгляд шефа.

"Переспать с ней, что ли? - подумал он, глядя на ее ноги. - Нет, нельзя - сядет на шею. Не люби, где живешь, не живи, где... того-с..."

Начальник базы Крестинин, привыкший к косноязычию отца, давным-давно научился делать синхронные переводы с идиотского на русский (шутка покойного Витька). Вот смысл того, о чем гудел Иван Ильич: он рвется приносить пользу обществу, ему надоело коптить небо, в эскадрилье АН-12 освободилось место инженера, однако Комаров - командир отряда - требует письменного невозражения со стороны базы, то есть лично его, Крестинина-младшего.

Николай Иваныч пододвинул к себе факс и положил трубку на стол. Он мог бы сказать отцу примерно так: "На этой работе в эскадрилье можно и груши околачивать, а можно и костьми лечь. Ты ляжешь костьми ради "пользы обществу": будешь летать на неисправных самолетах, организовывать самодеятельные, с нарушениями ремонты техники в полевых условиях и рисковать собственной башкой. Кроме того, ты не знаешь, что на льдине "разложили" ероплан и командир ищет дурака, на которого можно свалить ответственность за перегон техники на базу. Этого мало: ероплан принадлежит не любимому Аэрофлоту, а хитроумной частной компании "Голден Эрроу". Наверняка здесь заложена изначально какая-то подлянка".

Но говорить со стариком было бесполезно.

Он взял трубку и сказал, не вникая в смысл рычания:

- Не чуди, отец. Эта работа - гроб.

И, отложив трубку в сторону, уставился в окно. Снег сошел, деревья за аэродромной стоянкой начали оживать каждое по-своему, теперь их можно было разглядеть по отдельности. Было начало Страстной недели, что наводило на мысли о собственных страстях: в Мюнхене случилось АП (авиационное происшествие) - хорошо хоть не ТАП (тяжелое авиационное происшествие).

- Все, отец! Не мешай работать. Я не враг тебе. Конец связи! - сказал он в трубку и нажал рычажок.

- Если снова позвонит, скажи, что я на стоянке, - отнесся к Нине.

Предстояла тягомотина расследования неприятности, которая могла бы закончиться и ТАПом, - собирания доказательств невиновности вверенной ему службы (даже если виноват по уши) и споров с представителями заинтересованных организаций. Но мюнхенский случай (он это задом чувствовал) всецело лежал на совести технического состава. Откинувшись на спинку кресла, он задумался, как бы половчее спихнуть неприятность на летный состав или отдел перевозок.

- Дикари голубоглазые! - выругал он вслух ИАС (инженерно-авиационную службу, то есть своих подчиненных).

- Вызови инженера, который выпускал борт на Мюнхен, - попросил он Нину.

- Слушаюсь!

"А ведь могла произойти полная разгерметизация кабины, и тогда... тогда... сотня гробов... Как можно работать с этими людьми? Как? - пустил он вопрос в пространство. - Может, умолчать о том, как произошло это загадочное событие, и перевести его в "висяк"? Но тогда пошатнется репутация "разгадывателя шарад", "Шерлока Холмса"".

Нет, не мог он сохранить в тайне причину АПа: репутация "Шерлока Холмса" была для него выше чести мундира вверенной ему службы.

Николай Иваныч не обладал выдающимися статями отца, то есть не получил бы награды "за красоту телосложения", - такие соревнования проводились в героические тридцатые, и, конечно, не мог бы поднять платформу с роялем и пианисткой. Он не сумел продвинуться в спорте даже в молодости: занялся было спортивной гимнастикой, да так увлекся, что завалил сессию; сунулся в аэроклуб - не прошел летную комиссию: шумы в сердце; совершил три прыжка с парашютом - не страшно. Бросил. И вообще, спорт, утратив общественное значение, превратился в личное дело каждого, и спортсмены, перестав быть народными героями, перетекли в телохранительные органы новых героев, которые свою деятельность не предавали оглашению.

Был он чуть выше среднего роста, "среднего телосложения", лицо имел без особых примет - по-славянски нечеткое, белобрысое, пухлоносое, как бы глядящее из тумана; обращали на себя внимание лишь глаза василькового цвета, что для мужчины с простоватым лицом излишняя роскошь. Такие глаза были у его покойной матери - "кроткой Марии". Но кротостью Николай Иваныч похвастаться не мог, так как это похвальное качество меньше всего требовалось в авиации, где все инструкции пишутся красным по белому.

Он увидел в окно инженера, которого вызывал; в этот момент позвонила Серафимовна и принялась что-то плести.

- Прошу на работу без необходимости не звонить, - сказал он. - Да делай что хочешь, я все равно сегодня в ночь лечу в Мюнхен. На два дня. Может, на три. Все! Больше не звони - мешаешь.

- Вызывали? - спросил инженер с лицом, которое могло бы обратить на себя внимание разве что аэродромным загаром и настороженностью в глазах.

- Присаживайтесь. Вы в курсе дела. В карте на вылет ваша подпись. Вы выпускали этот борт?

- Я.

- Хорошо. Как это происходило? По порядку. Итак, самолет обслужен и заправлен, пассажиры и экипаж заняли свои места, спецтранспорт отъехал, техники подцепили водило для буксировки борта на старт. Так?

- Та-ак, - согласился инженер, не понимая, куда гнет шеф.

- Подошел тягач, стал подавать назад, техники подняли водило, глядя на крюк и серьгу водила. Так?

- Так.

- Что дальше?

- Нет, не так. Тягач подошел, но я увидел, что наклевывается задержка вылета. Нет, не по нашей вине: из-за бортпитания... Я предложил экипажу произвести запуск двигателей на месте...

- Уже интереснее. Итак, экипаж начал запускаться на месте, вы отключили наземное питание. Так?

- Нет, запуск производился от бортовых аккумуляторов, все было отключено до запуска.

- Очень хорошо. Запустились, запросили разрешение на руление, поехали. Что дальше?

- А что дальше? Порулили на старт, взлетели.

- С подцепленным водилом?

- Нет, побежали отцеплять водило во время запуска.

- Что было дальше?

- Ничего особенного: отцепили.

- Особенное было в том, что торопились. Как отцепляли? Вы видели?

- Как раз в этот момент меня отвлекли заводские представители.

- Нетрудно представить эту спешку, суету, неразбериху, - посочувствовал Николай Иваныч.

- Суета была, - согласился инженер. - А дырки на борту не было: я сам перед вылетом обежал самолет.

- Свободны! Пришлите техников, которые выпускали самолет.

- Есть!

Когда инженер вышел, Николай Иваныч выругался:

- Дикарь голубоглазый!

Он выстроил версию, оставалось уточнить детали. К сожалению, вина была на его службе.

Все-таки и в работе авиационного инженера есть свои радости. Николай Иваныч любил самолеты с детства, причем больше аэропланы "эпохи рыцарства", когда на борту еще не было отхожего места. Любил просторы аэродрома и летом дрожащее над нагретой взлетно-посадочной полосой марево, в котором плавились самолеты; по-своему любил инженеров и техников (делая предпочтение специалистам-старикам, за которыми никогда и ничего не надо проверять). Но больше всего любил вести следствия по причинам АПов.

"На этот раз не спихнешь неприятность на птицу, грузчиков или летный состав. Но не болван ли бортинженер, который не обратил внимания на не совсем привычный шум в кабине?"

Глава десятая

После разговора с сыном по телефону Иван Ильич некоторое время посидел с "Мотей" (Матвеем Ильичом Козловым) на обочине аэродрома, наблюдая, как взлетают и садятся самолеты. Вспомнили войну.