Помоги проекту - поделись книгой:
Объявление о концерте Вари Паниной в Нижнем Новгороде. 1911
Она выходила к публике не спеша, чуть кланялась, располагалась в стоящем на сцене кресле, закуривала. (Папиросы у нее были особенные, толстые, марки «Пушка», и курила она беспрерывно.) Постоянные аккомпаниаторы знаменитой цыганки терпеливо ожидали сигнала. Чуть заметный кивок, первые аккорды гитары – и… зал замирал. Начиналось волшебство, гениальная певица раскрывала душу, вовлекала зрителей в великую тайну романса. Взволнованная публика рукоплескала, случались и обмороки… Много раз знаменитая певица возвращалась с концертов в разорванном платье – поклонники отрывали от сценических нарядов кусочки «на память».
Объявление из газеты «Русское слово» от 27 февраля 1906 года:
«Очарованный своей соседкой…
Кресло № 63, на концерте Вари Паниной 8 февраля!
Убедительно прошу сообщить свой адрес, был лишен, как вы сами видели, возможности сделать это сам. Главный почтамт, до востребования, предъявителю сторублевой ассигнации № З.Е.124190».
Сохранились воспоминания о знаменитом концерте, состоявшемся в марте 1906 года в Мариинском театре. На концерте присутствовали Его Величество Николай Александрович с семьей. После концерта император прошел за кулисы и, поздравив певицу, поинтересовался, почему в его коллекции нет пластинок с записями Паниной. Представители общества «Граммофон» немедленно принялись записывать «цыганскую Патти»[10]. Спустя три месяца царю был подарен красивый альбом из 20 дисков.
Дочери Вари Паниной: вторая слева – Тамара Федоровна, справа – Елена Федоровна Панины
Варвара Васильевна становится желанной гостьей на всех концертных площадках империи. Импресарио от Петербурга до самых дальних российских окраин заранее уверены в успехе, если в концерте будет заявлено ее имя.
Этим пытаются воспользоваться многочисленные жулики от искусства.
Из газеты «Голос Москвы» от 21 апреля 1909 года:
«Неизвестный аферист, назвавшийся Смирновым, управляющим артистки Вари Паниной, назначил в Острогожске концерт, собрал с публики 400 руб. и скрылся».
Весной 1910-го на единственный совместный концерт, данный Варей Паниной и Анастасией Вяльцевой в Дворянском собрании, «попасть было так же трудно, как на парадный спектакль в честь французских гостей». Выступали два кумира: в первом отделении пела «несравненная»
Анастасия Вяльцева, «певица радостей жизни», во втором – «божественная» Варвара Панина, «певица роковых страстей и глубокой печали». В семье Паниных хранится программа этого концерта, около фамилии Паниной – три точки, что означало: певица будет петь исключительно по заказу, заранее репертуар не указывался. Публика неистовствовала. Концерт удалось завершить только около двух часов ночи, после вмешательства полиции.
Неведомый критик и не подозревал, что расхожая фраза о «лебединой песне» станет пророческой.
Варя Панина умерла в возрасте 39 лет от сердечного приступа прямо в своей гримерке. Случилось это в июне 1911 года.
Из газеты «Театр» от июня 1911 года:
«Во вторник похоронили Варю Панину, последнюю блестящую представительницу настоящего цыганского жанра, любимицу Москвы. На похоронах, кроме многочисленных поклонников, присутствовали представители высшего чиновничества, элита артистического и театрального мира, титулованные особы… Гроб “царицы романса” утопал в цветах.
Она пережила смерть самых близких людей – сначала мужа, затем матери и брата. Сиротами остались пятеро ее детей. Похоронили Варю Панину на Ваганьковском кладбище».
Вундеркинд
…Медленно кружатся листья осенние,
Ветер в окошко стучит…
Память о тех счастливых мгновениях
Душу мою бередит…
После скоропостижной кончины «божественной» Вари Паниной на эстраде образовался определенный вакуум, ведь закатилась звезда первой величины. Импресарио резво принялись искать новые таланты. Уже осенью 1911 года на эстраде появилась, как писали газеты, «наследница Вари Паниной» юная певица Катюша Сорокина.
На момент дебюта артистке едва-едва сровнялось… 13 лет.
Однако это не помешало ребенку-индиго завоевать подлинный зрительский успех.
Газета «Копейка», январь 1912 года:
«Вчерашний концерт малолетней цыганской примадонны Катюши Сорокиной привлек в Большой зал консерватории довольно много публики. Маленькая примадонна, несмотря на то, что она дает в Москве всего лишь второй концерт, уже успела стяжать известность. Ею интересуются, ее разглядывают в бинокль, о ней спорят. Аккомпанировали молодой певице ее дядя Н. Д. Дулькевич и ее брат – Сережа Сорокин»[11].
К сожалению, грянувшие перемены в обществе не позволили яркому таланту проявиться в полной мере. И хотя до конца своей долгой жизни певица оставалась связана со сценой, насладиться былым успехом ей больше не пришлось.
От ее родственника скрипача-виртуоза Алексея Васильевича Дулькевича я узнал, что весной 1966 года в журнале «Наш современник» каким-то невероятным образом был опубликован монолог певицы, оказавшийся бесценным свидетельством о времени, традициях старой эстрады, быте и нравах цыганских хоров старого Петербурга.
Сегодня отрывки из мемуаров Катюши Сорокиной, в то время уже, конечно, Екатерины Александровны Сорокиной (1898–1979), перед вами.
Катюша Сорокина в 1913 году. Фото из архива А. В. Дулькевича
Расклеенные по городу афиши сообщали жителям Петербурга, что 29 октября 1911 года в Малом зале Консерватории впервые выступит юная исполнительница старинных цыганских романсов и песен Катюша Сорокина.
Проходя мимо этих афиш, юная исполнительница, в капоре, потрепанном пальтишке и стареньких ботинках, представляла себе огромный, весь в огнях зал, гул нарядной публики и внезапную тишину при появлении на эстраде девочки в белом платье, белых туфельках, с белым бантом в черных волосах. И вдруг мелькала мысль: «А если провал?..»
Воспитанная родителями в строгой дисциплине и сознании ответственности за свою работу, я понимала, что, если концерт объявлен, он должен состояться во что бы то ни стало. Основным правилом жизни моих родителей, да и всей нашей семьи, было: «умри, но выполни». Вернее даже, «выполни, потом, если уж так пришлось, можешь умереть».
И снова то вполголоса, то в полную силу я пела цыганские песни, повторяла слова, знакомые с детства, много раз слышанные от матери, теток, их подруг, снова заводила граммофон и внимательно вслушивалась в протяжные и внезапно убыстряющиеся напевы низкого, почти мужского, страстного голоса Вари Паниной. Я старалась вобрать в себя эти звуки, проникнуться непонятными тогда мне чувствами и переживаниями, о которых говорили песни, осмыслить их как-то по-своему, дорасти до них. Мне было тогда 13 лет.
Теперь кажется странным, недопустимым, чтобы тринадцатилетняя девочка выступала на эстраде как законченная певица, да еще в таком неподходящем для ее возраста жанре. Но когда я начинала концертную деятельность, у значительной части общества взгляды были другими, да и вся жизнь была другой. Выступать на сцене и в концертах начинали рано: гнала нужда в заработке, жажда славы, желание пораньше создать себе имя, чтобы потом легче было пробиться в первые ряды артистической знати. Чаще всего эти мысли приходили в голову родителям «юных дарований» – сами дарования были слишком молоды для таких практических расчетов.
Но папы и мамы не дремали. Шестнадцатилетние, пятнадцатилетние исполнители не удивляли никого, и в те годы, о которых я пишу, на подмостках выступало очень много детей-артистов. Что так рано привело на эстраду меня, станет понятно, когда я расскажу о своей семье и обстановке, в которой росла.
Мать моя, Екатерина Дмитриевна Дулькевич, происходила из старинного рода цыган-песенников Шишкиных. Моя прабабушка и ее сестра пели в хоре. Обе обладали хорошими голосами, были очень красивы.
Афиша первого концерта Катюши Сорокиной. Из архива А. В. Дулькевича
На сестре моей прабабушки, Марии Михайловне Шишкиной, женился Сергей Николаевич Толстой, родной брат великого писателя. Об этом рассказывает в своей книге «Очерки былого» сын Льва Николаевича, Сергей Львович Толстой.
Ольгу Михайловну Шишкину, мою прабабушку, выкупил из хора известный поэт Афанасий Афанасьевич Фет. Человек очень практичный, он не помышлял о женитьбе на цыганке, хотя, по-видимому, любил ее. Связь их длилась несколько лет, поэт почти не скрывал ее от родных и друзей.
Единственным ребенком Ольги Михайловны Шишкиной от Фета была дочь Гликерия (моя бабушка). Рожденная вне брака, она получила отчество по крестному – Александровна, фамилию ей дали Шишкина.
Отец никаких особых забот о дочери не проявлял, мать растила и воспитывала ребенка так, как было принято в ее семье. Будучи совсем юной, Гликерия Александровна стала петь в провинциальном цыганском хоре. Здесь влюбился в нее рязанский чиновник Дмитрий Дулькевич. Бабушка прожила с ним около двадцати лет. Родила ему шестнадцать детей, из которых выжили только семеро.
Еще сравнительно молодой женщиной (ей было тогда лет тридцать пять) бабушка овдовела.
Чтобы прожить с такой большой семьей и поставить детей на ноги, нужны были какие-то средства, так как наследства дедушка почти никакого не оставил. Бабушка, энергичная и решительная, рассудила, что надо браться за знакомое, испробованное дело: она организовала, или, говоря профессиональным языком того времени, «взяла на себя» цыганский хор. Кроме приглашенных певиц и музыкантов в хоре участвовала сама бабушка, пели и плясали две ее дочери – моя мама и тетя Маша. Но мамина исполнительская карьера быстро закончилась. В одну из гастрольных поездок в Тамбов она познакомилась с моим будущим отцом – Александром Николаевичем Сорокиным, наездником и тренером на Тамбовском ипподроме. Свадьбу отложили на год, чтобы собрать приданое, а главное – нужно было решить дальнейшую судьбу бабушкиной семьи. В это время стало ясно, что в данных условиях хор себя не оправдывает, так как руководить им слишком сложно и хлопотливо, содержать два хозяйства трудно, а жить на колесах с такой семьей невозможно, и бабушка решила переселиться в Петербург и там налаживать новую жизнь. Туда же переехал и мой отец. Помню, родители говорили, что за квартиру бабушки на Черной Речке, где она поселилась после переезда в Петербург, платил Фет. По-видимому, какую-то связь с дочерью он все же поддерживал и оказывал ей небольшую помощь. В Петербурге мама не стала работать – она готовилась к свадьбе, но старшие ее сестры сразу же поступили в хор. По мере того как подрастали младшие дети, они тоже начинали зарабатывать на жизнь. В нашем роду работа была для всех одна: чуть выйдя из детского возраста, девочки начинали плясать и петь в хоре, мальчики становились гитаристами. Другой жизни и другой работы никто себе не представлял. Лишь очень немногие, совершенно лишенные музыкальных способностей, брались за какие-нибудь ремесла… А у цыган вообще не принято было обучать детей ни в школах, ни дома.
Афиша большого цыганского концерта. Петроград, 1920-е. Из архива А. В. Дулькевича
Когда в хоре начинали разучивать какую-нибудь песню, писать текст и ноты не имело смысла: певицы не умели читать, а гитаристы не знали нот. Слова и мелодию женщины перенимали на слух. Гитаристов тоже на слух обучал дирижер хора, сам не всегда знакомый с нотной грамотой.
Менялись порядки, нравы и обычаи в стране, менялись они и в цыганских общинах, но основные жизненные устои сохранялись в этой патриархальной среде прочно.
В отличие от таборных, бродячих цыган песенники на протяжении последних ста лет, а может быть и еще дольше, вели оседлый образ жизни. Жили они замкнутыми колониями, селились поблизости друг от друга. В Петербурге цыгане облюбовали Новую Деревню и Черную Речку. В этих районах они снимали, а кто побогаче – строили дома, тут проходила жизнь поколений, тут сохранился своеобразный, но строгий порядок, которому подчинялась воля и судьба каждого члена хора. В таком замкнутом круге, где жизнь каждой семьи, каждого человека была на виду, не могло быть неуважения к старшим, распущенности, своеволия. Большое воздействие оказывало влияние общественного мнения, не говоря уже о реальной силе – власти хозяина хора. Репутация хора и каждого из его участников должна была быть безукоризненной, иначе цыган не стали бы приглашать на выступления в аристократические богатые дома, на полковые праздники, ни один из которых не обходился без цыганского хора, и в роскошные рестораны.
Сергей Сорокин
Словом, как это ни покажется странным, никакой «богемы» здесь не было, были трудящиеся и живущие своим заработком люди. В Петербурге цыган было много. Среди них имелись представители разных профессий, люди разных нравов, различного образа жизни. Но песенники с остальной цыганской колонией почти не смешивались. Они жили своей замкнутой организацией. Я говорю здесь только о них.
Хозяином и главным лицом в хоре был дирижер. Эту должность мог занимать человек, обладавший хорошими организаторскими и деловыми качествами и облеченный доверием товарищей по работе. Его слово имело большой вес не только в трудовых, но и в бытовых вопросах. Для того чтобы стать дирижером, нужны были, кроме музыкальных способностей, познаний и профессионального мастерства, еще и многие другие данные: представительная внешность, умение держать себя, способность увлечь и повести за собою хор, умение выгодно подать певицу или плясунью. Во время исполнения дирижер «горячил» певиц и гитаристов гортанными выкриками, умело перебрасывая гитару через руку, как бы демонстрируя свою удаль, все ускоряя темп мелодии, пока не обрывал музыку резким криком «авэлла!» – конец. Красиво сделать это умел не всякий.
Руководили хором по многу лет одни и те же лица, и, только состарившись, дирижер передавал руководство хором кому-нибудь другому. Тогда всеобщее собрание старших членов хора утверждало нового, подчас не самого старшего и даже не всегда самого лучшего гитариста, но всегда хорошего организатора и надежного человека. Женщины пользовались в этих случаях равным с мужчинами правом голоса.
Действия дирижера были совершенно бесконтрольны; плату за концерты от посетителей он получал из рук в руки; сколько было получено – никому известно не было, так как твердого гонорара не устанавливали, оплата зависела от богатства и щедрости гостей. Возможностей для злоупотребления было много, поэтому при выборах дирижера моральные качества кандидата имели не меньшее значение, чем его деловые свойства.
Полученную за концерты плату дирижер делил между участниками хора по паям. Лучшие исполнители получали по 10–12 паев, другие – 7–8, остальные еще меньше. На пай приходилось каждый раз другая сумма, в зависимости от оплаты концерта. В некоторых хорах старые цыганки, уже оставившие по возрасту работу, получали за свои прежние заслуги перед хором пенсию – 1–2. Это зависело от решения дирижера и общего согласия членов хора.
Поступление в хор и уход из него не обставлялись никакими особыми условиями. Подходит по своим данным певица – дирижер принимает ее; захотела она уйти – пожалуйста, никто силой держать не станет. Но это было только в тех случаях, если певица никуда из колонии не уходила, а просто оставляла работу, выходя замуж за своего же хориста, или покидала хор по другой какой-нибудь причине. Если же девушка решалась уйти к чужому, хор требовал за нее выкуп. Это было как бы возмещением тех убытков, которые приносил уход певицы. Выкуп требовали и с цыган – не членов хора. Это не было куплей-продажей.
Против воли девушку выкупить нельзя было, но и одного ее согласия было мало – требовались еще большие деньги. Это приводило иногда к умыканию цыганок. В последние годы существования хора выкупа уже не брали, но обычай умыкания остался. Девушек выпускали из хора очень неохотно, и все эти препятствия привели к тому, что состав каждого хора постепенно стал наследственным. Выходя замуж за своих же хористов, девушки не порывали связи с хором, хотя обычно оставляли работу. На их место приходили младшие сестры, потом подрастали дочери; иногда цыганка после нескольких лет перерыва возвращалась в хор.
То же было и с мужчинами-аккомпаниаторами. Рядом со старыми гитаристами стояли их сыновья и внуки.
Репертуар тоже переходил из поколения в поколение, причем и в этой области образовались и действовали свои неписаные, но строго соблюдавшиеся правила: хоровые песни были у всех одни и те же, на них собственности не было, а вот многие сольные романсы и песни, заученные певицами с голоса бабушек, матерей, старших сестер, составляли как бы личную собственность. Исполнять песни чужого репертуара нельзя было, это считалось некрасивым, неэтичным поступком. Только если умирала исполнительница, не оставив после себя законных преемниц, любая певица имела право «взять на себя» этот репертуар целиком или частично, после чего он снова становился неприкосновенной собственностью новой владелицы. Манеру исполнения молодые цыганки «снимали» со старых, в точности подражая им, перенимая вместе с их мастерством и чисто внешние традиционные формы выступления. В 80-х и 90-х годах было еще модным пение «с разливом», то есть с надрывом, со слезой. Потом эта манера вышла из моды, пение стало строже, сдержаннее, но многим слушателям прежний стиль больше нравился, казался задушевнее.
До конца девятнадцатого столетия цыгане в концертных залах не пели. В Москве и провинциальных городах они выступали главным образом в трактирах с гостиницами при них, которые тогда назывались номерами для приезжающих.
Теперь, когда мы говорим о трактире, нам представляется дешевая, грязная харчевня, где в клубах махорочного дыма пьют, поют и ругаются обитатели горьковского дна. Но были трактиры другого рода – для благородных, то есть чисто одетых, состоятельных, а часто и очень богатых людей. Старое купечество, например, не жаловало ресторанов, предпочитая им трактиры. В отличие от ресторанов в трактире все было на русский лад: прекрасные повара мастерски жарили исконных русских гусей и баранов с кашей, пекли расстегаи, приготовляли ботвинью, варили стерляжью уху; подавали блюда половые в белых рубахах навыпуск. На эстраде стоял традиционный механический орган, здесь же выступал русский или цыганский хор.
Билетов на выступления цыган не продавали, платы за вход не брали, а в промежутках между номерами молодые цыганки обходили зал, собирая у посетителей «на ноты», кто сколько даст. Весь сбор шел дирижеру, который выплачивал потом деньги хористам. В Петербурге цыганский хор долгое время пел исключительно в «Самарканде» – на даче в Новой Деревне. Постоянных выступлений в «Самарканде» не бывало, просто приехать и попасть на концерт нельзя было. Лица, желавшие послушать цыганский хор, заранее предупреждали дирижера, тот вызывал хористов. С 80-х годов петербургским хором почти тридцать лет подряд руководил Николай Иванович Шишкин, однофамилец прабабушки, очень богатый человек, владелец большого деревянного дома в Новой Деревне. Иногда концерты для узкого круга особо избранных лиц он устраивал у себя дома. Один из таких концертов с большой теплотой описывает А. А. Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю». Независимо от того, где происходил концерт, порядок всегда был одинаков: хористы собирались точно к назначенному часу, но в зал никто из них не входил, пока не собрались все гости. Только тогда в зал проходили певицы, за ними шли гитаристы во главе с дирижером. Женщины усаживались на стулья, мужчины становились позади.
В то время хористки цыганских костюмов не носили. Одевались и причесывались по современной моде. Единственным предметом, напоминавшим о былой экзотике, являлась пест рая шаль, обязательная для каждой исполнительницы. Платье полагалось носить закрытое, с длинными рукавами. Мужчины были в казакинах красного или синего цвета с золотыми галунами.
Иногда цыган приглашали петь в богатые частные дома, когда там устраивали какой-нибудь большой прием; обязательно приглашали хор на полковые праздники, – в этих случаях все участники концерта надевали специально сшитые цыганские костюмы тех цветов, какие были установлены для формы данного полка.
К началу двадцатого века основные покровители цыган – богатое дворянство и крупная аристократия – растеряли, раздробили, продали свои имения, многие из представителей когда-то богатейших старинных родов уехали за границу, другие были вынуждены стеснить себя в расходах. Круг посетителей «Самарканда» начал редеть, суживаться. Цыганам пришлось спуститься по ступенькам общественной лестницы несколько ниже: не оставляя «Самарканда», они начали выступать и в ресторанах.
Впрочем, сначала хор еще пробовал упираться, удерживать, хотя бы внешне, былые порядки, выступая в общем зале только по субботам. На протяжении остальной недели цыгане пели в кабинетах по приглашению небольших компаний, как бы сохраняя прежний стиль «искусства для избранных», но довольно скоро и эти позиции пришлось сдать. Выступления цыган стали обычной деталью ресторанного обихода. Так постепенно и незаметно накапливались изменения бытового и творческого облика цыганского хора. Будь цыганская песня придуманным, стилизованным видом творчества, она умерла бы, выродилась бы в той атмосфере, которую для нее создала обстановка ресторанов. Но цыгане сумели сохранить и пронести через многие поколения исполнителей подлинно национальное, народное искусство, в котором и мелодия, и гармония, и сложные острые ритмы – все своеобразно, неповторимо. Даже заимствованные русские народные песни, которых много было в репертуаре цыган, приобретали в их исполнении особый, характерный оттенок, свойственный чисто цыганским песням.
Поэтому, когда открытые ресторанные залы познакомили большое число посетителей с искусством, раньше спрятанным за тяжелыми портьерами «Самарканда», круг лиц, интересующихся цыганским пением, сразу значительно вырос. Как бы открыв новый вокальный жанр, широкая публика захотела поближе познакомиться с ним, слушать его не в ресторане, куда не все могли пойти, а в привычной для многих любителей пения концертной обстановке.
Вот тогда-то и начались выступления цыганского хора и солисток – исполнительниц цыганских песен – в концертных залах. Только здесь артисты, не связанные специфическими условиями ресторанной эстрады того времени, могли дать своим слушателям представление о настоящем старинном цыганском пении в чистом виде.
Начала я петь, когда мне шел четвертый год. Меня ставили на стол, давали в руки носовой платок, и я пела: «Отдайте мне минуты восторга и любви»… Шестилетний брат Сергей, туго натянув на щепку нитки, аккомпанировал мне. Друг отца, наездник М. А. Цыбаев, увидев эту сценку, подарил брату балалайку. С этой минуты Сергей, балалайка и я стали неразлучны. Мы исполняли все романсы и песни, которые слышали от взрослых. Нам не надоедало повторять одни и те же вещи, стараясь исполнить их как можно лучше; мы учитывали советы и мимолетные замечания старших, поэтому в восемь-девять лет я уже пела достаточно выразительно, с хорошей фразировкой, четкой дикцией и правильным дыханием.
Когда мне исполнилось семь лет, меня и пятилетнего брата Павла определили в четырехклассное подготовительное училище. В училище нас обучали не только наукам, но и домоводству. Школа привила мне любовь к чтению.
В 1910 году отец уехал в Москву. Мама осталась с тремя младшими детьми: Сергею было 14 лет, мне – 12, Павлу – 10. Детство наше кончилось, нужно было думать о заработке.
У меня был необычайно сильный для моего возраста, от природы поставленный голос, романсов и песен я знала очень много. Естественно было готовить меня к работе в области вокала, тем более что это сходилось с традициями нашей семьи. Сергей к этому времени стал хорошим музыкантом и опытным аккомпаниатором.
Весной 1911 года моя сестра Елизавета на каком-то концерте встретилась с Петром Ивановичем Виноградовым и Владимиром Петровичем Семеновым. Они были компаньонами. Виноградов раньше служил главным кассиром ресторана «Аквариум». Сумев сколотить небольшие деньги, он стал финансировать устройство концертов. Театральный рецензент Семенов выполнял обязанности устроителя, технического организатора, администратора концертов. Елизавета рассказала им обо мне, предложила послушать мое пение и затем, если сложится у них благоприятное впечатление, устроить выступление перед публикой. В качестве эксперта Виноградов и Семенов пригласили солиста Мариинского театра Александра Михайловича Давыдова, большого знатока, любителя и талантливого исполнителя цыганских романсов. Я пропела под аккомпанемент Сергея много романсов, и по своему выбору, и по заказу слушателей. «Жюри» единогласно решило, что концерт следует организовать…
Все-таки, может быть, не так рано появилась бы я на подмостках, но 28 мая 1911 года умерла знаменитая исполнительница цыганских песен Варя Панина, и по тому неписаному закону, о котором я говорила раньше, стал «свободным» ее репертуар. Семенов загорелся мыслью найти замену безвременно погибшей талантливой певице. Мое низкое контральто приближалось по тембру к голосу Паниной, почти все ее песни я знала, исполнительская манера ее была мне хорошо знакома по граммофонным записям.
Конечно, мне следовало бы еще много и долго учиться, но так сошлись обстоятельства, что решено было выпустить меня поскорее, как «вундеркинда», в репертуаре Паниной, пока этот репертуар не перешел к кому-нибудь.
Под руководством дяди я начала готовиться к концерту. С этого времени весь уклад моей жизни на долгие годы подчинился требованиям работы. С утра гимнастика при открытой форточке по принятой тогда системе Мюллера. Затем завтрак, часовая прогулка, занятия по общеобразовательным предметам. Последняя еда в 6 часов вечера, в 10 часов – в постель. Занятия в школе пришлось оставить, так как школьница не могла выступать на эстраде, а скрыть выступление нельзя было, да и подготовка к концерту и режим дня не совмещались с занятиями.
По нескольку часов в день, до холодного пота, до головокружения, занималась я упражнениями, повторяла слова песен, шлифовала исполнение и дикцию. В том возрасте я, конечно, не могла понять смысла вещей, которые приходилось исполнять. Понимание появилось позднее, а тогда шла самая настоящая жестокая муштра. Трудолюбие и наследственные способности брали свое, исполнение становилось увереннее, тверже, можно было объявлять мой концерт.
Программа вечера была составлена, как в то время было принято, из разнохарактерных номеров. Сначала играл известный тогда скрипач А. Д. Печников, ему аккомпанировал ученик Ауэра А. Клас. Затем выступил с рассказами артист Н. С. Грибанов. Публика принимала артистов хорошо, вызывала на бис. Следивший за ходом концерта Виноградов сказал: «Твой выход, Катюша».
Я вышла на эстраду, прошла положенное число шагов, остановилась и поклонилась публике. Меня приветствовали аплодисментами. Раздавались звуки вступления к романсу Пригожева «Вчера ожидал я друга». Выждав такт, я запела. В первую минуту голос еще дрожал, но потом окреп, и я почувствовала, что получается хорошо. Кончила – взрыв аплодисментов. Я сразу стала спокойнее. Следующие романсы я уже исполняла смело, иногда решаясь даже взглянуть на публику. Первое отделение окончилось. Успех был большой. Очень много аплодировали, поднесли несколько букетов – всё было как у взрослой певицы, но ведь я-то взрослой не была, и, помня об этом, слушатели вместе с цветами принесли мне игрушки: большого слона, кошку, конфеты в деревянной коробке, сделанной в форме книги, и… пучок сахарных розог с шоколадными конфетами внутри и с запиской: «Чтобы не зазнавалась». Каждый такой подарок вызывал у публики взрыв смеха и новые аплодисменты.
Второе отделение прошло с еще большим успехом.
Чего греха таить – я была довольна. Довольна и собой, и приемом, оказанным мне публикой.
Утром меня ожидало еще одно волнующее событие – рецензии на мой концерт. Однако все рецензенты отнеслись к начинающей артистке сочувственно и доброжелательно. Отмечали высокое качество репертуара, хвалили голос, сулили хорошее будущее. Вечером тридцатого октября Петр Иванович принес нам домой деньги за концерт. По договору, подписанному Виноградовым и мамой (я как несовершеннолетняя не имела права сама заключать контракт), 40 процентов чистой прибыли от концертов шли антрепренеру, а 60 процентов получала я и из этой суммы оплачивала аккомпаниаторов. Моя доля от первого концерта составила 448 рублей. По тому времени для нашей небогатой семьи это были очень большие деньги.
Автомобиль, подаренный Катюше поклонником. Сделав снимок на память, певица вернула дорогой подарок (стоил он около 8000 руб. – это почти двухгодичное жалованье депутата Госдумы или шестилетний заработок учителя гимназии). Репутация тогда была превыше всего
Вскоре в зале Дворянского собрания (теперь Большой зал филармонии) должен был состояться концерт Вяльцевой. Виноградов предложил мне послушать эту певицу, чей голос я до сих пор слышала только на граммофонных пластинках. Перед концертом Виноградов повел меня в артистическую. В комнате были только Анастасия Дмитриевна Вяльцева и бравый на вид отставной полковник, ее муж. Вяльцева сидела в кресле. На первый взгляд она показалась мне красавицей, со своей необычайно изящной, стройной фигурой и тонким лицом под пышным валиком прически. Увидев нас, она издали приветливо улыбнулась, видимо, сразу догадавшись, кого ведет за собою Виноградов. Когда я подошла ближе, она стала расспрашивать, довольна ли я свои концертом; лукаво поглядывая в сторону Виноградова, спросила, не обижает ли меня импресарио. Потом спросила, сколько я получила за первый концерт. Я назвала сумму. Вяльцева ахнула:
– Как много! Да ведь это роскошно, а мне за первый концерт заплатили всего 15 руб лей, – с шутливой завистью сказала она.
Концерт начался. Не помню уже, кто выступал сначала, но вот зал на несколько минут притих, и вдруг раздался бешеный взрыв аплодисментов.
Анастасия Вяльцева
По серой дорожке, придерживая левой рукой шлейф и слегка подняв над головой правую руку, как бы приветствуя публику, быстрыми, легкими шагами на эстраду шла Вяльцева. Живое, умное лицо, искрящиеся весельем глаза, жизнерадостная улыбка, – нет, красавицей нельзя было ее назвать, но как много в ней было привлекательности и обаяния!
Она запела, и я с наслаждением стала следить за талантливым исполнением хорошо знакомого мне репертуара. Было очень интересно и полезно поучиться у такого большого мастера цыганского жанра, каким была Вяльцева.
…Больше слышать Вяльцеву мне не пришлось. Через год она умерла от белокровия.
По договору я должна была дать два концерта в Москве. Мысль о них сильно тревожила и моих опекунов, и меня. Москва и Петербург всегда соперничали между собой во всех областях. Особенно в области искусства. Постоянно обмениваясь гастролями, оба города с пристрастным вниманием следили за впечатлением, произведенным «своими» актерами на зрителей и слушателей другой столицы, а слушая «чужих», склонны были считать: «Куда им до наших».
Но у меня были особые причины для тревоги: слишком свежи были еще в Москве воспоминания о Варе Паниной. Москва ее любила, всячески превозносила, гордилась ею, а тут еще года не прошло после ее смерти, как вдруг какая-то петербургская девчонка решается ее заменить и выступить с тем же репертуаром. Да еще где?! В Москве, бывшей резиденции королевы цыганской песни!
Мой дебют состоялся в Большом зале консерватории в январе 1912 года.
Меня предупреждали:
– Что бы ни случилось, не волнуйся, не обращай внимания. Кончишь номер – поклонись и пой дальше, как ни в чем не бывало.
От этих поучений у меня бодрости не прибавлялось.
Но вот подошел мой выход. В зале раздались вежливые, холодные хлопки. Первый романс был принят с той же холодной любезностью. Публика была настроена явно выжидающе. Второй романс настороженности не разбил, но уже после третьего я почувствовала перелом в настроении зрительного зала: аплодисменты стали громче, дружнее, теплее. Дальше пошло лучше, а потом совсем хорошо.
Перед началом второго отделения дядя предупредил меня, что в зале сидят авторы исполняемых мною романсов «О, позабудь былые увлеченья…», «Мираж» и «Мы вышли в сад…». Автором слов и музыки первых двух романсов была графиня Т. К. Толстая, сама прекрасная певица, выступавшая иногда в концертах; музыка третьего романса была написана сыном Льва Николаевича Толстого, Михаилом Львовичем, на текст, автором которого являлась его жена Александра Владимировна. Перед такими судьями надо было петь особенно хорошо.
Второе отделение увеличило и закрепило успех.
На следующий день все газеты дали очень хорошие отзывы о концерте. Одна из рецензий, подписанная Скитальцем, даже называлась: «Наследница Вари Паниной с берегов Невы».
Дядя сообщил мне, что Татьяне Константиновне Толстой понравился мой голос и исполнение, особо отметила она хорошую дикцию и фразировку. Михаил Львович отозвался предельно кратко, хотя несколько туманно: «Молодец, одолела лирику». Удачные дебюты ввели меня в ряды профессиональных артистов. Публика заинтересовалась новым именем, меня стали приглашать участвовать в различных концертах на равных основаниях с уже известными певцами.
…На протяжении нескольких месяцев шли разговоры о том, что меня хочет послушать знаменитый актер и исполнитель романсов В. Н. Давыдов, но все никак не удавалось с ним встретиться. Пригласить нас к себе он почему-то не мог, выступать с ним в одних и тех же концертах не приходилось, звать его к себе мы не решались. Так все и тянулось, пока вдруг в один из вечеров в нашей квартире не раздался резкий трезвон. Когда открыли дверь, в переднюю, как бомба, влетел друг нашего дома артист Фатеев. Ни с кем не здороваясь, он закричал во весь голос:
– Мать (так он звал мою маму), ставь самовар, Давыдов идет чай пить. Скорее ставь!
– Да где же он, когда придет?
– Идет уже, по лестнице поднимается, только он знаешь как ползет. Ты ставь самовар. Пока он закипит, Давыдов как раз доверху доберется.
Выбежав на лестницу и заглянув в пролет, я увидела далеко внизу крупную темную фигуру человека, очень медленно, с передышками, поднимавшегося по ступенькам.
Когда, наконец, Давыдов добрался до нашей квартиры, все, кто был в это время дома, выстроились в передней как почетный караул. Сергей почтительно принял пальто, Павел взял шляпу и палку. Давыдов представился маме, галантно поцеловал ей руку, затем мама представила нас, детей, и все пошли гостиную.
Давыдов пришел, как он сказал, послушать мое пение, но почти весь вечер мы с наслаждением слушали его.
В. Н. Давыдов
Прежде всего он заговорил о цыганских песнях и высказал большие познания в этой области. Потом попросил Сергея настроить гитару и спел под его аккомпанемент песню «Голосистая птичка» и несколько чисто цыганских песен, причем пел, как настоящий цыган, на цыганском языке, со всеми положенными придыханиями, выкриками и т. д. Потом, развеселившись, запел плясовую песню и, не вставая со стула, «проплясал» ее в подлинно цыганском стиле, быстро подрагивая плечами, поводя рукавами, задорно поглядывая из-под опущенных ресниц на зрителей. Это было поразительное мастерство: мы совершенно не замечали, что он не поднимается со стула, до такой степени точно и умело передавал он движения бурной цыганской пляски. Когда мы вполне с ним освоились и почувствовали себя так, будто век были знакомы, он попросил меня спеть, очень внимательно слушал, похвалил выразительность и дикцию, а потом снова завладел нашим вниманием.
Катюша Сорокина. Около 1922
Давыдов просидел у нас до полуночи. Мы и не заметили, как прошло время.
В одном из своих концертных выступлений он весьма своеобразно «прославил» меня, исполнив пародию на мое пение. Шел концерт в Суворинском театре. Было объявлено «выступление юной цыганской певицы Манюши Ворониной». Давыдов вышел в черном парике с длинными локонами и белым бантом, в коротеньком, чуть ниже колен белом платье, скопированном с моего, в чулках и белых туфлях. Его тучная фигура выглядела невообразимо смешно. За ним вышел гитарист – аккомпаниатор де Лазари. Давыдов запел «моим» голосом романс «Жалобно стонет ветер осенний», но на середине начал зевать, тереть кулаками глаза, не докончив романса, уселся в приготовленное на сцене кресло и притворился крепко уснувшим. Хохот и аплодисменты потрясли зал.
1 августа (19 июля ст. ст.) 1914 года Германия объявила войну России.
Всякие увеселительные зрелища и мероприятия были запрещены. В категорию увеселений попали и концерты.
Наша жизнь приняла совершенно другой характер. Я пошла работать сестрой-волонтеркой в солдатский госпиталь. Деньги на жизнь нам присылал отец, помогал и брат Владимир.
Так прошло полтора года. В конце 1915 года концерты были разрешены при условии, что известная часть сбора пойдет на содержание госпиталей. Сразу же возобновилась и моя концертная деятельность…
Вкратце расскажу о своем дальнейшем жизненном пути…В годы Гражданской войны была сотрудницей «Театркоманды» (так назывались тогда фронтовые театральные труппы) и ездила в составе агитбригады политотдела 7-й армии давать спектакли для частей Красной армии, расположенных на участках Петроградского фронта.
В более поздние годы играла в драматических труппах, снималась в кино, а все-таки больше всего пела. Во время Великой Отечественной войны участвовала в концертах для воинов Советской армии, для раненых, для курсантов.
Теперь я иногда еще снимаюсь в кино, занимаюсь общественной работой. Это дает мне возможность не отрываться от дела, от людей, от искусства, то есть от всего того, что я любила всю жизнь[12]
Е. А. Сорокина. Начало 1960-х
Цыганская королева в изгнании
…Когда она на сцене пела,
Париж в восторге был от ней.
Она соперниц не имела…
Подайте ж милостыню ей!
Еще одной соперницей за звание «цыганской примадонны» была на дореволюционной эстраде великолепная Настя Полякова.
Настя Полякова в расцвете славы
Анастасия Алексеевна Полякова (1877–1947) родилась в семье таборных цыган старинной певческой династии. Начинала в хоре ресторана «Яр». Обратила на себя внимание после участия в сборном концерте с выдающимися мастерами жанра. С этого момента началась ее карьера певицы. В 21 год вышла замуж и на несколько лет оставила сцену. Вернуться на концертную эстраду Настю уговорила известная цыганская исполнительница Варя Панина. В 1911 году Настя Полякова выступила в Малом зале Московской консерватории, а в 1912 году – в зале Дворянского собрания в Петербурге. О благотворительном спектакле с Настей Поляковой, состоявшемся в зале Благородного собрания в Москве, вспоминает летописец русской эмиграции Роман Гуль[13].
В былой России «цыганщина» жила как у себя дома. В Москве – Поляковы, Орловы, Лебедевы, Панины. В Петербурге – Шишкины, Массальские, Панковы. Сколько цыганок вышло замуж за русских дворян и купцов! Цыганское пение было на высоте. Русский эмигрант, парижанин, в былом известный театральный критик, А. А. Плещеев в книге воспоминаний «Под сенью кулис» рассказывает, как во время «загула» у «яровских» цыган знаменитый композитор и пианист Антон Григорьевич Рубинштейн рухнул вдруг перед хором на колени и прокричал: «Это душа поет, душа говорит! Слушайте!!! А я? Что я? Инструмент играет, а не я! Я не должен играть перед вами!»
Настя Полякова с братьями Егором и Дмитрием
…В молодости, в России, я любил цыганщину. Но послушать настоящих цыган живьем довелось только раз. Зато этот «раз» я навек запомнил. Было это, к сожалению, не у «Яра» и не с загулом. А был это чинный большой концерт в Благородном собрании в Москве в 1915 году всего цыганского хора от «Яра» во главе с незабываемой Настей Поляковой. Концерт давали цыгане в пользу раненных на войне солдат и офицеров, лежавших в московских госпиталях. Как сейчас помню, чудесный зал Благородного собрания – битком. На сцену выходят «яровские» цыгане и цыганки в разноцветных, своеобразных, ярких одеяниях с монистами. А когда этот очень большой хор заполнил эстраду, под бурные аплодисменты зала вышла и знаменитая Настя Полякова: одетая в ярко-красное (какое-то «горящее») платье, смуглая, как «суглинковая», статная. А за ней два гитариста – в цыганских цветных костюмах. Настя встала в середине эстрады, впереди хора, гитаристы – по бокам. И началось. Чего только Настя Полякова тогда не пела: «Ах да не вечерняя» (любимая песня Льва Толстого), «В час роковой», «Отойди, не гляди», «Успокой меня неспокойного, осчастливь меня несчастливого»… А гитаристы на своих краснощековских гитарах (гитары все в лентах) такими переборами аккомпанировали, что «закачаешься». А потом? А потом – всего лет через семь-восемь – Настя Полякова с цыганским хором (уж не таким большим, но хорошим) пела в дорогом ночном парижском ресторане (кажется, в «Шехерезаде»). Хором управлял ее брат Дмитрий Поляков, в хору и соло пели, ей под стать, знаменитые цыганки – Нюра Массальская, Ганна Мархаленко, пел… и знаменитый Владимир Поляков, ее племянник, пели чудесные цыгане Дмитриевичи…Настя Полякова концертировала во Франции, в Германии, в Америке – пела даже в Белом доме перед президентом Рузвельтом. Но вряд ли Рузвельт «понял» что-нибудь в этом «исступлении чувств» (это специальность русская, а никак уж не американская). Теперь все эти знаменитые зарубежные цыгане ушли в лучший мир…
В 1919 году Настя Полякова вместе с семьей эмигрировала. Первое время она вместе с Юрием Морфесси выступала в открытом последним кабаре в Константинополе, затем друзья вместе отправились колесить по миру. В начале двадцатых пути-дороги привели их в Париж, где в 1926 году «цыганская примадонна» с размахом отметила тридцатилетие своей артистической деятельности, на торжествах председательствовал писатель Куприн. Сохранились прекрасные воспоминания Аллы Баяновой о выступлениях цыганского хора Поляковых в парижском ресторане «Эрмитаж» в конце 20-х.
Н. Полякова рядом с Ю. Морфесси в русском кабаре в Париже. 1922. Слева с гитарой Д. Поляков
…В Большом московском «Эрмитаже» было очень интересно: большой цыганский хор Полякова. Солисткой была Настя. Хор всегда располагался одинаково: стулья полукругом, солистки посредине, за ними хоровые женские голоса, а сзади стояли гитаристы, солисты мужчины и плясуны. И был такой Володя Поляков, который недавно умер в Париже – ему было 90 лет, а он еще пел. А вот в те времена, которые я вспоминаю, он был плясуном. И каким! Он выдавал такую чечетку цыганскую: с ладошками и пятками. Чудо-пляска!
А Настя, значит, сидела посредине. Она всегда прятала под шалью горячую грелку. Настя страдала печенью. Черные платья, никаких ярких тряпок, никаких юбок с воланами. Шаль у всех на одно плечо, у талии стянута рукой… После выступления цыгане с чарочкой и подносом обходили зал. По-моему, Поляковы зарабатывали огромные деньги. Этот их поднос с чарочкой всегда был полон, он просто ломился от подношений.
Известно, что помимо «Эрмитажа» Настя Полякова пела в фешенебельном кабаре «Голубой мотылек» на Монмартре и других известных всему Парижу популярных клубах.
С началом Второй мировой войны Настя с мужем, который был евреем, спешно покинули Францию и перебрались в Северную Америку. Певица начала выступать в ресторане «Корчма».
Супруг Насти Илья занимался ювелирным делом. Однажды, работая над очередным изделием, он укололся. Последовало заражение крови и скорая смерть. Анастасия Алексеевна осталась совсем одна и практически без средств к существованию.
Петь, как прежде, Настя Полякова больше не могла, она уже не пела романс за романсом весь вечер, а была в силах позволить себе исполнить только две вещи – «Меня ты вовсе не любила» и «Вдоль по улице». И хотя два этих номера считались относительно легкими для исполнения, генная гениальность Поляковой, особенно колорит ее пения и душевная интонация, были настолько мощны, что зал безумствовал[14].
«Как Настя пела, этого нельзя передать словами, –
…Но вскоре ресторан «Корчма» закрылся…Дошло до того, что великая Настя Полякова стала искать хоть какую-то работу по объявлениям в газете.
Ее взяли к себе домработницей знакомые эмигранты. Взяли, скорее, из жалости и любви к ее таланту.
Через некоторое время постаревшую звезду разыскал ее горячий поклонник, эмигрант из России Карл Фишер, очень преуспевший в Чикаго. Он поддерживал любимую артистку до конца ее жизни, но помощь его пришла слишком поздно…
Певица Настя Полякова скончалась в нью-йоркском госпитале от болезни почек осенью 1947 года. С ней ушла эпоха…
Последний аккорд: легенда о соколовской гитаре[15]
События октября 1917-го кардинально изменили уклад жизни во всей Российской империи, не обойдя стороной и семьи хоровых цыган. В годы революции и Гражданской войны цыганские труппы стали стремительно исчезать, поскольку быстро исчезала их традиционная клиентура – купечество, дворянство и интеллигенция. Многие артисты, речь о которых впереди, решились на эмиграцию, подались в поисках лучшей доли в Париж, Шанхай и Нью-Йорк. Оставшиеся отчаянно бились за кусок хлеба, пытаясь приспособиться к новым условиям.
Несколько оживилась ситуация лишь в период нэпа – об этом речь пойдет в следующей главе.
А завершит историю золотого века «цыганомании» несколько наивная, но очень символичная цыганская сказка.
Кочевал по свету большой цыганский табор. Двенадцать семей в нем было, а может быть, и больше, кто знает. Все родней друг другу приходились. Вожаком табора был Мелентий Соколов, седой красавец-старик, могучей силы человек, огромного роста. Даже в свои девяносто лет не потерял он крепости рук и быстроты ума. А как играл Мелентий на гитаре! Занимались цыгане в таборе лошадьми, торговали, меняли – все как обычно, а остановится табор на ночевку да соберутся цыгане у костра, тут уж песни и пляски, веселье льется. Запевала дочь Мелентия Даша, и вторил ей басом Платон, любимый сын вожака. А потом цыгане хором вступали. Звенели гитары, и умолкал лес, слушая песни.
Как-то раз остановился табор в угодьях графа Дибича. Распрягли цыгане коней и пошли лес валить на дрова, чтобы костры разжечь. Тут и застали их графские слуги. Начали они гнать цыган, да разве таких молодцов силой возьмешь?! Стали стеной цыгане – не подступишься. А Мелентий вышел вперед и сказал слугам графским:
– Напрасно хотите силой табор взять. Если надо их сиятельству от нас что-нибудь, пусть он сам к нам приедет. А мы на этом месте останемся.
Побежали слуги к графу, рассказывают, мол, цыгане лес валят да луга конями своими травят. Осерчал граф, велел карету запрягать. Под вечер поехал граф Дибич в цыганский табор. Подъезжает к шатрам и слышит: песня льется раздольная. Заслушался граф, а как кончилась песня, подошел поближе и спрашивает:
– Кто старший среди вас?
Вышел вперед Мелентий, пригласил графа чайку попить цыганского, усадил вельможу на корыто, поставил перед ним самовар и поднос. Стали цыгане угощать гостя да потчевать. – Не скрою, – сказал граф Дибич, – хотел я прогнать вас из своих угодий, да как только услыхал ваши песни, раздумал это делать. Не споете ли вы еще?
Взял Мелентий Соколов гитару да как прошелся по ладам, у графа аж все внутри оборвалось. Забыл он, где находится и для чего приехал. А закончил Мелентий играть, встал граф Дибич, обнял старика и пообещал подарить ему свою лучшую гитару. С тех пор стала кочевать с табором знаменитая гитара работы французского мастера, подарок графа Дибича. Не было на этой гитаре дорогих украшений, зато звучала она так, что сердце наизнанку выворачивала. Много лет водил еще Мелентий свой табор по дорогам российским, а как смерть подошла, позвал он сына своего Платона и сказал ему:
– Ухожу, Платоша, вышел мой срок по земле бродить. Твое время пришло табор вести. Все свое богатство оставляю тебе, но пуще всего береги гитару. Умирать будешь – достойному человеку передай, пусть он хранит ее и играет на ней так, чтобы предков не позорить.
И пошла гитара Мелентия Соколова от отца к сыну, от сына к внуку и дальше, из поколения в поколение. Платон Соколов передал ее сыну своему Мирону, от него гитара попала к Прохору, известному в таборе силачу и красавцу, а потом к Ефрему, Ивану, Трофиму. Умирая, Трофим передал гитару сыну своему Федору Соколову. И вот уже Федор Соколов ведет цыганский табор. И вместе с ним кочует уже с шестым поколением рода Соколовых знаменитая французская гитара… Случилось так, что попали цыгане во владения графа Орлова. Известное дело, какое отношение было у русской знати к бродячим цыганам: гнать их, да и только. Пришли слуги графа гнать цыган. А Федор Соколов вышел им навстречу и спокойно говорит:
Соколовская гитара
Поделиться книгой: