Помоги проекту - поделись книгой:
Собеседник. Выпуск 6
О ДЕЛАХ СВЕРСТНИКОВ, О ДЕЛАХ СТРАНЫ
Юрий Лепский,
журналист
ДЕСАНТ НА БЕЛУЮ ЗЕМЛЮ
МИ-6 круто разворачивается и резко набирает высоту. Далеко внизу остается наш поезд, замерший у станции Приобье. Наш путь — 200 километров по воздуху до поселочка Белый Яр, где живут газовики и строители треста Казымгазпромстрой и где сейчас идет строительство компрессорной станции для газопровода Уренгой — Новопсков. Здесь предстоит работать отряду.
Внутри вертолета сплошной свист от лопастей и турбин. Далеко внизу меж редких елей сверкает белизной и лужами проталин, отражающих яркое солнце, огромное снежное поле. И командир нашего МИ-6 Александр Коробов, семь лет летающий на северных трассах, снисходительно поглядывает на участников первого десанта:
— Что, небось думали — тут цветочки?
Но уже через несколько минут, когда в вертолете, перекрывая режущий свист турбин, грянет песня, тот же Александр Коробов с удивлением выглянет в салон из кабины:
— Вот дают!
А лица ребят радостные и чуть тревожные в предчувствии встречи с Белым Яром, со своей новой судьбой. Сейчас, как и несколько дней назад, их объединяет песня и память о том, какими аплодисментами проводил их Кремлевский Дворец съездов. Первый десант — жаркая искорка XIX съезда ВЛКСМ, долетевшая сюда, на приобский Север.
Как быстро летит время! Два дня назад этот вот десант стоял в составе Всесоюзного ударного отряда в перекрестье прожекторов и транспарантов на Комсомольской площади столицы, площади трех вокзалов. И тогда на этой площади время как бы остановило свой неумолимый бег: оно состояло не из секунд и минут, а из десятилетий, отмеряющих этапы нашего движения вперед.
Как быстро летит время! Кажется, совсем недавно с Комсомольской площади Москва провожала отряд имени XVII съезда комсомола, провожала на БАМ сыновей и дочерей.
У комсомольской площади удивительная судьба — молодость не покидает ее. Она помнит начало многих славных дорог Ленинского Комсомола. 50 лет назад его посланцы из Москвы и Ленинграда, Ростова-на-Дону и Новгорода уезжали отсюда на Дальний Восток. Больше месяца добирались они до Хабаровска, а потом, проплыв по Амуру на колесных пароходах «Колумб» и «Коминтерн», высадились на суровом скалистом берегу и построили свой город — Комсомольск-на-Амуре.
Теперь с площади трех вокзалов за несколько дней домчит до Комсомольска-на-Амуре поезд посланцев XIX съезда ВЛКСМ. Среди них — Людмила Маслова. У нее особое право на место в этом эшелоне. Она окончила техникум и была слесарем-сборщиком в Тамбове. А ее родители раньше работали на первом заводе Комсомольска-на-Амуре. Да и в паспорте Людмилы значится: родилась в городе Комсомольске-на-Амуре. Люда помнит даже свой дальневосточный адрес. Помнит первую учительницу, помнит приезд в город Юности первого космонавта Юрия Гагарина, тогда ей было восемь лет. А еще помнит, что за их домами стояли высокие деревья — целая аллея. И она всегда мечтала увидеть, как они выросли за эти годы. Людмила Маслова возвращалась в свой родной город.
А вот Арсен Гозов уезжал на Север Приобья впервые в жизни. Он каменщик. И еще одна специальность есть у этого парня — укладчик пути. Десятки километров рельсошпальной решетки от Тынды в направлении Ургала — таков путь Гозова. Опыт ударной стройки, ее закалка снова позвали в дорогу. И вот Арсен в составе отряда Кабардино-Балкарии уезжает на строительство системы магистральных газопроводов Север Тюменской области — Центр.
Рядом его товарищ, командир республиканского отряда Арсен Русмамбетов. Вчера еще — автослесарь в Нарткале, секретарь комсомольской организации автотранспортного предприятия.
— Почему я еду в Сибирь? Хочу делать важное дело, хочу проверить себя, хочу, чтобы меня уважали люди.
Люда и Саша Самусевы — молодые супруги. Оба они — москвичи. И решение поехать на строительство газопровода приняли единодушно. Людмила работала штукатуром, Саша был секретарем комитета комсомола одного из строительных трестов столицы. Вместе строили олимпийские объекты, вместе поехали строить газопровод.
Лену Вилкову, тоже москвичку, напутствовала ее мама, Валентина Петровна — научный сотрудник, историк. Двадцать лет назад на казахстанской целине Валентина Петровна сама создавала историю комсомола. Теперь ее дело продолжит дочь — уже на стройках Сибири.
…Наш вертолет приближается к цели. Напряженно вглядываются ребята в бесконечную тайгу за окнами: что там, как там? Волнуются. Между тем, этот десант — уже сработавшийся, дружный коллектив Миннефтегазстроя позаботился о том, чтобы ребята приобрели необходимые специальности и навыки работы в подмосковном городе Раменском. Там участники нынешнего десанта строили 12-этажный дом, осваивали специальности монтажников, штукатуров, плотников. Там они подружились. Теперь у них общая конкретная цель — построить казымскую компрессорную станцию.
А вот у Анатолия Гулика и его товарищей из отряда Украины есть и еще одна задача — бороться за присвоение их бригаде имени Алексея Маресьева. Каждый из ребят помнит, как на проводах отряда в Кремлевском Дворце съездов напутствовал их этот легендарный первостроитель Комсомольска, мужественный летчик, настоящий человек. Еще в поезде Анатолий предложил создать комплексную бригаду. В списке Гулика оказались сразу 18 плотников, бетонщиков, монтажников, сварщиков.
В армии Анатолий служил сапером. Когда написал отцу про свою воинскую специальность, тот поздравил его и напомнил: «Смотри, Толя, сапер один раз ошибается».
Отец тоже был сапером. Воевал и за всю войну ни разу не ошибся. Себя сберег и многих спас от мин. За это и получил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу».
Было и у Анатолия испытание. Осенью 1971 года, в городе, где он служил, в здании старой школы случайно обнаружили склад гитлеровских мин для тяжелых минометов. Его и еще двоих солдат вызвали на разминирование. Работали весь день. Холодно — а они в поту. Когда закончили, когда вынесли последнюю мину из подвала, когда погрузили ее на грузовик, когда им перед строем объявили благодарность от имени командования и отпустили в увольнение, — вот тогда он по-настоящему понял отца. Понял и еще одно: ребята, с которыми вместе разминировал склад, — настоящие друзья. Вместе с ними он, как на фронте, рисковал жизнью. Никто из них не ошибся, не сделал неточного движения. Значит, они не ошиблись и друг в друге. С тех пор у него первое требование к людям — надежность. По этому принципу и подбирал он свою комплексную бригаду. Он уверен: Гриша Дубина, Коля Соловецкий и остальные ребята не подведут в трудных условиях строительства газопровода.
Члены бригады Гулика, кажется, продумали все до мелочей. Анатолий знает даже, в каком подъезде, и на каком этаже, и в какой квартире нового пятиэтажного дома будут жить его ребята. Впрочем, квартиры для бойцов отряда — это уже не мелочь. Секретарь комитета комсомола треста Казымгазпромстрой Сергей Потапенко рассказал нам, журналистам, сопровождающим отряд, что строительство дома № 12 для бойцов Всесоюзного ударного отряда стало здесь, в Белом Яре, ударной комсомольской стройкой. Три воскресника, в которых участвовали все строители поселка, провели комсомольцы. И с честью выполнили обязательства. Дом новый, с иголочки, ждал наш десант.
…Далеко позади, закрытая высокими штыками елей, осталась станция Приобье, далеко позади осталась Комсомольская площадь столицы. У каждого из бойцов нашего десанта там, позади, очень многое. У Володи Белозерова — заботливая мама, старые друзья, У Толи Гулика — прежний коллектив на Черкасском заводе, где присвоили ему звание «Мастер — золотые руки». У Юры Королева — там, далеко, остались 7 лет работы на БАМе, бесценный опыт первостройки. Впрочем, почему остались? Все это с ними: опыт, верность в дружбе, крепость характера, мастерство и желание утвердить себя делом.
Юра Королев трогает меня за плечо и сквозь свист вертолетных турбин кричит:
— Может быть, останешься с нами? Оставайся, не то пожалеешь потом!
Я понимаю его. Юра уехал с БАМа, так и не достроив магистраль. И два года казнил себя за это в уютной московской квартире. Во всяком случае, теперь он твердо знает, чего ему не хватало эти два года — личного участия в огромном, нужном для страны деле. И то ли рев вертолета, то ли слова Королева вдруг напомнили мне другой рейс, другой полет. Осенний сумеречный рейс из Комсомольска в Хабаровск.
Тогда я думал о том, откуда вдруг взялось чувство тревоги. Забыл в гостинице бритву? Не то. Может быть, что-нибудь здесь, рядом? На соседнем кресле, закинув голову и по-глухариному вытянув шею, похрапывал пожилой мужчина. Где-то впереди надрывался ребенок. За иллюминатором равнодушно гудел двигатель.
— Ну вот, — говорил я себе, — репортаж продиктован по телефону, сегодня его наберут, завтра он появится в газете. Все в порядке. Будь горд и спи. Но благородной усталости не было, а проклятое ощущение тревоги продолжало мучить. И я нарочно начинал думать про Новый год, про первый снег, про дом и про что-то там еще… Пока вдруг не понял: меня уже нет там. Вот в чем дело.
Там, в кабине ТЭ-600, было жарко от работавших мощных дизелей. И даже ветер, влетевший в открытые по бокам окна, не спасал. За нашим тепловозом тянулись сардельки цистерн и длинный хвост вагонов, груженных лесом. Острая стрела насыпи указывала на Амур, мелькали шпалы, приближался и вырастал первый пролет моста. Леша Босых, наш машинист, оглянулся на инструктора:
— Сколько держать?
— Если знака не будет, — держи тридцать.
Леша кивнул и «дал газу».
Мост принял нас деловым гудом: он уже работал. «Вот, едем», — неуверенно сказал инструктор, и я понял: надо срочно что-то запоминать. Потому что это — первый рабочий рейс по новому мосту через Амур, самому большому мосту Байкало-Амурской магистрали. Потом будут тысячи рейсов, но наш первый и единственный. Я запоминал панораму и цвет реки. Сейчас я помню другое.
Мы вылетели из стального коридора в коридор людской… Нас встречали те, кто построил этот великолепный, бамовский мост. Нам что-то кричали, махали руками, солидные мужчины в болоньевых плащах подбрасывали вверх шляпы, забыв о лысинах. Все, кто был в кабине нашего тепловоза, бросились к окнам и тоже стали кричать что-то этим незнакомым людям. Мне не хватало открытого окошка и я размахивал своей рукой у лобового стекла. Меня распирало от гордости и задорного веселья.
И только Леша Босых оставался на месте — он вел тепловоз. Но когда мы обогнули сопку, состав притормозил и встал на тихом перегоне, Босых повернулся к нам. У него было лицо мальчишки, прочитавшего свои первые стихи, когда еще не сказано «браво», пока еще висит тишина осмысления и оценки. Я не старался запомнить это лицо, но запомнил. И еще я запомнил, как мне было хорошо в эти несколько коротких секунд. Это невозможно пережить по заказу, оно появляется и исчезает само собой, и ты никогда не знаешь, где настигнет тебя это волнение.
«Романтика — это когда желаемое становится действительным», — говорил Саша Терещенко, прораб на БАМе. Так и мы мечтаем о ясности устремлений, о поступке по совести и открытости души. А когда находим — бываем счастливы…
…Снижаясь, наш МИ-6 делает вираж и в иллюминаторе открывается красивый поселок, стоящий на белом песке. Вот он, Белый Яр. Посадка! Открыта дверь, сделан первый шаг…
На этой белой земле, как на чистом листе бумаги, нашему первому десанту Всесоюзного ударного отряда имени XIX съезда ВЛКСМ предстоит писать строки своей биографии. Каждому — свои.
Виталий Зеленский,
писатель
РАЗУМОМ И СЕРДЦЕМ
Перечитывал, изучал важный документ современности, нацеленный в будущее, а в памяти всплыло что-то далекое…
Свой первый самостоятельный заработок я получил натурой, то есть хлебом. Давно это было, в 41-м.
В тот год мы, сельские ребятишки, явившись первого сентября в школу, за парты не сели. Начало занятий было отложено на месяц, а потом еще… Вопрос «почему» задавать не пришлось. Все знали, что идет война, что взрослых мужчин, работников в деревне осталось мало, а уборочная страда наступает своим чередом. Вот и мобилизовали нас…
Попал я со «сборной» шестых-седьмых классов из районного центра в село Нечунаево, что раскинулось по высокому коренному берегу Алея. Мне еще тогда не исполнилось четырнадцать, а ростом вовсе не вышел: 150 сантиметров вместе с вихром на макушке…
Первые дни мы все лопатили зерно на колхозном току да крутили по очереди тяжелую ручную веялку, но однажды бригадир бросил клич: «Кто смелый — по коням!» Ну разве ж тут устоишь! Подбежал я к «дядьке» первым. Дали мне в полное распоряжение лошадей — кобылу с мерином, пароконную повозку-бестарку, показали на первый раз, как запрягать, и послали в поле — отгружать зерно от комбайна и доставлять на ток.
С этими-то лошадьми я задержался в «Красном пахаре» (так доныне называется колхоз в алтайском селе Нечунаево) дольше своих соклассников и домой вернулся лишь поздней осенью, но с гордо поднятой головой.
Потом была по-сибирски холодная и по-военному голодная зима с навязчивыми думами о хорошем куске хлеба, о дровах и ведерке угля.
Однажды, наблюдая, как мать колдует над горстью муки, смешивает ее с вареной картошкой и еще бог знает с чем, чтобы испечь какой ни на есть хлеб, я не очень уверенно сказал ей:
— Может съездить в Нечунаево, мне ж там что-то причитается?
Мать глянула на меня глубокими печальными глазами, и в них что-то вдруг затеплилось:
— Ну съезди, съезди, сынок… Хотя какие нынче заработки!
— Уродило неплохо в колхозе, — солидно заметил я. — Теперь, пожалуй, уж распределили на трудодни.
И я «поехал» в Нечунаево. То есть взял легкие саночки с бечевкой и марш по морозцу на своих двоих. «Ехать» было не слишком далеко, километров десять-двенадцать. На спусках можно было и прокатиться. Большой мешок с разноцветными заплатами я надел себе на голову, сложив его так, что получилась плащ-накидка с капюшоном…
Через столько лет готов воздать хвалу колхозному учету! Ничто тогда не затерялось в бумагах, и на свои честно заработанные трудодни я получил, не ошибусь, 22 килограмма 600 граммов — почти полтора пуда! — полновесной пшеницы. Не много, а все же подспорье к скудному пайку того времени.
Но к чему все-таки вспомнился этот случай из далекого уже отрочества?
Я не задавался целью написать о войне. Пишу о хлебе и хлеборобах. Но таково свойство человеческой памяти: она веками хранит и передает из поколения в поколение, как эстафету, как завет предков, два близких слова, два родственных понятия — Мир и Хлеб. Ибо существуют, увы, и понятия полярные этим первым, но также неотделимые одно от другого — это война и голод.
Не забираясь слишком глубоко в прошлое, вспомним хотя бы события Первой мировой войны — есть еще живые свидетели тех бурных лет. С какими лозунгами выходили на демонстрации революционные рабочие Петрограда, Москвы, других городов России?
«Хлеба, мира, долой империалистическую войну!»
Поистине символичен тот факт, что среди первых актов победившей социалистической революции были декреты «О мире» и «О земле», принятые II Всероссийским съездом Советов в историческую ночь с 26 на 27 октября по старому стилю.
Уже тогда силы войны и наживы во всем мире объединились, чтобы только не дать укорениться этому новому, «опасно» миролюбивому государству. Не дать ему жить.
Но ни вооруженной силой, ни костлявой рукой голода не удалось им удушить молодую Республику Советов.
Вот сейчас неожиданно подумалось: а как пошло бы развитие страны, как сложились бы судьбы нескольких поколений, если бы тогда, после разгрома контрреволюции и всех интервентов, старый мир внял голосу рассудка и мирным призывам родины социализма, и не было бы больше ни войн, ни гонки вооружений?
Тогда бы весь выплавленный металл пошел на изготовление тракторов и плугов, ткацких станков и швейных машин, паровозов и автомобилей. Поразившие тогда капиталистов темпы строительства социализма в нашей стране были бы еще выше.
Но нам мешали и вредили, нас прощупывали, испытывали на прочность наши границы, нам угрожали большой войной. И потому одной из главных задач ускоренной индустриализации было укрепление обороноспособности рабоче-крестьянского государства. Ковать приходилось не только плуг, но и меч, и щит. Не секрет, что лучшие марки стали требуются как для лемеха, так и для танковой брони. Для брони-то, для пушечных стволов — и покрепче…
Началась война. Для кого-то она была Второй мировой, а для нас навеки останется Великой Отечественной. Запомнились транспаранты над «красными» обозами: «Хлеб — фронту!» И многим как-то вдруг стало ясно:
— А ведь хорошо зажили перед войной! С хлебом!
Да, без хлеба, как без оружия, армия не может сражаться и побеждать, в этой тяжелейшей и справедливейшей войне люди наши не считались ни с какими лишениями.
Начало моей взрослой жизни пришлось на первый послевоенный год. Победа в той страшной войне принесла нам долгожданный мир. Много бед натворила война, огромный урон понесла каждая семья в городе и в деревне.
И опять-таки быстрее восстанавливалась разрушенная войной промышленность на огромной территории от Волги до западных границ СССР. Промышленность! О, если бы теперь наконец весь металл, все мастерство рабочих рук, всю силу науки и конструкторской мысли обратить на создание первоклассной техники для сельского хозяйства…
Но уже в 46-м империалистический Запад открыл против нас «холодную» войну, начал первый тур новой гонки вооружений. Теперь в руках у поджигателей был не просто факел, но грязный гриб атомного взрыва над Хиросимой. Мы не могли быть беспечными, мы ковали свой ядерный щит, не жалея труда и средств, которых было так еще немного.
И в то же время нашли возможность дать селу больше новых тракторов, комбайнов, сеялок и плугов. Не с пустыми руками пришли мы в 54-м на целину, чтобы взять с нее тот хлеб, которого все еще не хватало.
Наверное, не много найдется в мире памятников массовым изделиям промышленности. Но именно такой чести удостоились две советские машины — прославленный танк Великой Отечественной Т-34 и скромный герой освоения целины гусеничный трактор ДТ-54. Нашу «тридцатьчетверку» вознесли на пьедестал памяти те города — советские и зарубежные — куда она врывалась первым вестником освобождения, вышибая фашистских захватчиков. А полюбившиеся целинникам безотказные «дэтэшки» ныне высятся над хлебами среди степных просторов Казахстана и Сибири.
«Перекуем мечи на орала» — так назвал свою прекрасную работу советский скульптор Евгений Вучетич. Не знаменательно ли, что бронзовая фигура богатыря с молотом в одной руке и с мечом, в котором уже угадывается будущий лемех, — в другой, отлита именно в те годы, когда тысячи новых крепких плугов взрезывали целину и вековую залежь на востоке страны! И стоит эта выразительная статуя в центре Нью-Йорка у входа в здание Организации Объединенных Наций.
Только не забота о мире движет политикой держав, объединившихся в зловещем блоке НАТО. Неймется им, давно мечтающим сокрушить социализм. Правда, времена не те, чтобы лезть в открытую: слишком силен противник, слишком памятны уроки истории…
Читатель вправе спросить: да что же это все про историю? Ведь о хлебе речь, о сегодняшнем…
Но в том-то и дело, что хлеб — слово особое, многозначное. Это целое понятие, притом историческое. В знаменитом Толковом словаре Владимира Даля ему посвящены почти две страницы убористого текста.
«Хлеб — колосовые растенья с мучнистыми зернами, коими человек питается и коих посев и жатва — основа сельского хозяйства…» Хлеб на корню, хлеб в снопах, в копнах и кладях, хлеб в виде чистого зерна, хлеб печеный — черный, белый, а также калач, пирог, булка — все это хлеб…
Вместе с тем хлеб это и «всякая пища человека, харчи, продовольствие».
И наконец хлеб — «все вообще насущные, житейские потребности».
Сегодня нам, пожалуй, мало и такого расширительного толкования древнейшего слова. Появились новые понятия — «уровень жизни», «качество жизни». Подразумеваются тут и продукты питания, и одежда, и жилище, и блага культуры, причем все это на уровне возросших потребностей человека эпохи развитого социализма.
Но мы все же вернемся к хлебу в значении «пища, продовольствие». Потому что документ, принятый Майским пленумом Центрального Комитета нашей партии, так и назван, просто и внушительно: «Продовольственная программа СССР».
Когда знакомишься с этим документом, исторические параллели и сравнения возникают сами собой.
В самом деле, если ленинский декрет наделил землей миллионы и миллионы крестьян, если по ленинскому кооперативному плану затем эти крестьяне объединились в колхозы, что означало победу социализма в деревне, то мы по справедливости называем это великими этапами в развитии сельского хозяйства и в жизни всей страны.
А Продовольственная программа мне представляется как венец всей этой огромной работы, потому что речь в ней идет не просто об очередных мерах по дальнейшему подъему сельского хозяйства, а о достижении конечного результата: дать населению столько продуктов питания и в таком наборе, сколько нужно по научным медицинским нормам. То есть для здоровой и радостной жизни каждого советского человека. Задача — грандиозная! И решать ее не только тем, кто работает на полях и фермах.
Современное село, где проживает чуть больше одной трети населения страны (а перед войной было две трети), в сильнейшей степени привязано к городу.
Участие горожан в сельскохозяйственном производстве — это прежде всего выпуск машин, орудий для обработки земли, для посева и уборки урожая, это поставки на село минеральных удобрений, автомобилей, строительных материалов, это строительство дорог, ремонтных мастерских, скотных дворов, клубов, жилых домов, больниц, магазинов, это подготовка кадров для работы в сельской местности, это, наконец, культурное и бытовое обслуживание деревенских жителей…
Есть у экономистов такой термин: энерговооруженность труда. Так вот, сейчас на одного работника сельского хозяйства в среднем приходится без малого 26 лошадиных сил мощности различных моторов, которыми оснащена деревня. Это примерно в 15 раз больше, чем было до войны.
А почему я опять вспомнил войну, так это потому, что мне тогда пришлось как-то косить хлеб обыкновенной литовкой, к которой приделаны были деревянные грабельки — чтобы срезанные косой колосья не рассыпались по стерне, а укладывались в валочек. Называлось это «крюк». Ужасно тяжело таким орудием работать, особенно с непривычки да с голодухи…
И сломались у меня грабельки. Но тут же подошел колхозный дед-умелец и быстренько приладил новые. Будем считать, что одна худосочная «мужская» сила была в вынужденном простое, ну, двадцать минут. Для колхоза убыль невелика.
Но если станет среди поля красавец трактор мощностью в 130 лошадиных сил и простоит час, а может, сутки? Или поломается комбайн, заменяющий сотню людей — это сколько же хлеба останется неубранным!
Причины поломок бывают только две: или неумелое обращение сельского механизатора со сложной техникой, или плохое качество машины, отдельных ее частей — это уже вина завода-изготовителя или ремонтников из объединений «Сельхозтехники».
В целинные годы я работал на комбайне С-6. Это были еще во многом несовершенные по конструкции машины. Помню: если кто-либо из нас получал новый, с завода, комбайн, то вокруг счастливчика собиралась толпа. Со всех сторон подавали разные советы, как его подготовить к работе, а за плечами стоял механик и предупреждал: «Не сбивай заводскую регулировку, ничего не трогай, пусть будет так, как установлено на заводе».
И старые опытные комбайнеры твердили то же самое: отношение к заводской марке было святое. Она того заслуживала.
Поделиться книгой: