Баловни судьбы

Нет, не должно быть у нее этой маленькой морщинки, как не должно быть и этой возникшей между ними едва заметной отчужденности. Ни к чему им ссориться, никогда они не ссорились, и не следует начинать теперь. Действительно, не все ли равно, когда он закончит фильм — сегодня или через неделю.

Он протянул ей через стол руку и улыбнулся.

— Все в порядке. Значит, вечером идем к Максу и Сусанне.

Она тоже улыбнулась и нажала пальцем ему на кончик носа.

— Вот и умница! Знаешь, Аннерс, по-моему, ты самый добрый малый на свете.

— Я тоже так считаю, — кивнул он, и тотчас в самом дальнем уголке его сознания возникла какая-то беспокойная, странная и не очень приятная мысль. Бог его знает, так ли уж хорошо всегда быть добрячком.

Он прогнал эту мысль и, так как ничего другого не оставалось, принялся настраивать себя на встречу у Макса и Сусанны. Положил в карман сигареты и спички, поцеловал на прощание Уллу и малышку и, не вынимая руки из кармана, зашагал мимо такого же, как у них, дома, который Бьёрн и Лиза занимали вместе с Йоханом, мимо большого коттеджа Макса и Сусанны, направляясь к зданию интерната, высотой и белыми стенами немного напоминавшему крепость.

«Он расположен неподалеку от поселка, в самом конце дороги, и производит довольно приятное впечатление, — писал он Улле, когда выпускником пединститута приехал познакомиться с местом будущей работы. — Помещение очень хорошее, есть все, что нужно: комната отдыха, мастерские, спортплощадка. Место мне нравится. Ребятам тут, кажется, неплохо, а директор — человек молодой, современный, не важничает. К тому же здесь строят несколько домов для сотрудников, и, похоже, один из них будет наш».

Во дворе он столкнулся с Максом. Широкий и плотный, Макс стоял перед ним, обнажив в улыбке крупные, ровные зубы.

— Хорошо отдохнул? — спросил он.

— Отлично, старик.

— Наверно, и возвращаться не хотелось?

— А что поделать — деньги-то надо зашибать!

Небольшой обмен шутками на залитом солнцем дворе.

— Ну как же, конечно!

— Есть что-нибудь новенькое?

— Да нет, ничего особенного.

Они еще немного постояли.

— Ладно, вечером увидимся: жены договорились.

— Конечно, спасибо. Улла мне сказала.

— Прекрасно. Значит, вечером услышим кое-что интересное.

Кое-что. Но не слишком много. Уж во всяком случае, не так много, как ты обычно рассказываешь о своих поездках.

С чего это я вдруг? И почему именно сейчас?

Он переминался с ноги на ногу, не решаясь сказать, что ему пора в класс.

— Кстати, — сказал Макс, — пока не забыл. Насчет дежурства в субботу — мы не могли бы поменяться? Я знаю, у тебя свободен этот уикенд, а у меня следующий, но если тебе все равно, то я хотел бы освободить эту субботу. Нам с Сусанной надо кое-куда съездить.

— Разумеется, — торопливо ответил он, — мне все равно.

— Я так и думал, что ты не откажешь. Отлично, тогда до вечера.

Блеснули на солнце крупные белые зубы, Макс привычным движением слегка откинул голову назад, как всегда, когда удавалось уладить дело.

А у Уллы никаких планов на субботу? Случалось, придя с работы, он говорил, что поменялся с кем-то дежурством, а она со слезами на глазах показывала ему два билета в кино.

«Да, ты всегда добрый, — говорила она. — До того добрый, что просто сил нет. Почему ты вечно должен дежурить?»

Ему пора на урок к старшеклассникам. Макс ушел. Так зачем он, собственно, торчит здесь? Пора в класс, и он радовался, что снова увидит ребят. Или уже не радовался?

Они ждали его в классе, семь-восемь самых старших, в свои полные шестнадцать лет уже, собственно, слишком взрослые для интерната. Клэс, Микаэль, Рольф, Бондо...

Но прежде всего Клэс и Микаэль. И особенно Клэс.

— Здравствуйте, ребята!

Он вдруг увидел со стороны, как стоит в дверях, зажав под мышкой газеты, которые захватил из комнаты отдыха, с неуверенной, застывшей улыбкой на лице. И услышал собственный голос, то ли неестественно бодрый, то ли искренний. Что за ерунда — ведь он знал этих ребят! Упрямые и озлобленные, жестоко искалеченные жизнью, недоступные всякому доброму чувству и в то же время такие незащищенные, что казалось, будто их обнаженные сердца бьются поверх цветных маек.

Все восемь демонстративно расположились на столах и на подоконнике. Впрочем, нет, кто-то отсутствовал. Но не Клэс и не Микаэль, не из тех, на кого больше всего обращали внимание.

— Сядьте на стулья и давайте начнем, — дружелюбно обратился он к ним и сел сам. — Вот сегодняшняя газета.

Они с неохотой подчинились.

Кого же, черт возьми, нет? Рольф и Бондо на месте...

Он еще раз обвел взглядом класс, и то, что сразу не вспомнил, кто же отсутствует, вызвало у него раздражение. Он обязан был вспомнить. Ведь среди ребят нет таких малозаметных, которые легко исчезают из памяти.

— Кто отсутствует?

Он обратился к Клэсу, как обычно к Клэсу, просто потому, что так было разумнее всего. Раскосые глаза Клэса на смуглом, узком татарском лице, чуть подернутые влагой, блестели, словно у него всегда высокая температура.

Чернослив, замоченный в воде, подумал он.

— Разве кто-то отсутствует? — Клэс лениво огляделся вокруг. — Кто же это, черт бы его побрал!

Плохо, что он кого-то забыл, и глупо, что не скрыл этого.

«Он провел четыре недели в отпуске, — словно прозвучало в комнате, — и забыл нас, а еще хочет убедить нас в своей дружбе и доказать, что безумно нас любит».

Он почувствовал, что у него покраснели мочки ушей.

— Ну ладно, сейчас вспомню, — сказал он и тем еще больше испортил дело.

— Ты уверен? — насмешливо разглядывая его, произнес Клэс. И вдруг ухмыльнулся: — Так и быть, помогу. Тони Малыша нет. Он только сегодня возвращается с каникул.

Да, конечно же, Тони. Самый тихий и незаметный в группе, он появился позже всех. Поэтому-то он и не вспомнил его сразу.

— Хорошо. Что ж, начнем. На первой странице есть что-нибудь интересное?

Клэс покачал головой. Ничего интересного. Ни на первой, ни на остальных.

— Тогда возьмем передовую на второй странице. Читай, пожалуйста!

Он выбрал статью наугад и неудачно. Еще одна скучная полемическая статья о продлении сроков школьного обучения. Смысл ее сводился в основном к критике распыления средств на обучение огромного числа старшеклассников, которым, по мнению автора, лишние год-два в школе не принесут никакой пользы.

Клэс читал монотонно, но правильно и без запинки:

— «В дискуссии о продлении сроков школьного обучения нельзя не поделиться некоторыми наблюдениями, основанными на том, что бо́льшая часть указанной категории школьников отнюдь не испытывает неутолимой жажды знаний. Поэтому вновь возникает вопрос о рациональном использовании миллионных субсидий, выкачиваемых из государственного бюджета, в то время как общество лишается молодых рабочих рук. Все мы являемся членами общества, но не обязательно всем иметь университетское образование. Порой создается впечатление, что с гораздо большей щедростью средства вкладываются в развитие социально менее полезных групп молодежи, чем в развитие тех групп, которые, если так можно выразиться, несут...»

Он поджал пальцы ног. Следовало бы прочитать статью заранее. Нужно знать материал, который даешь им.

— «Если подходить к решению проблемы по-деловому, то совершенно очевидно, что разумнее вкладывать средства с учетом максимальной отдачи. И вопрос заключается в том, будет ли рядовой гражданин мириться с тем, что значительные суммы расходуются не только на обучение совершенно измотанных школой подростков, но и на содержание тех небольших групп молодежи, которые отнимают у общества миллионные дотации и высококвалифицированных наставников, а в благодарность проявляют полное равнодушие к нуждам этого общества или чинят насилие над его гражданами».

Клэс отодвинул газету в сторону и, положив руки на стол, посмотрел на него так, словно именно он написал эту статью. Он поежился. Черт возьми, вот ведь влип!

— Ну и что мы об этом думаем?

— Плевали они на нас.

— Кто это они?

— Все.

— Кто это все?

— Да брось ты, старик.

Он замолчал, соображая, что делать дальше, но Клэс его опередил.

— Рассказать тебе забавную историю?

— Расскажи.

Взгляд узких, блестящих глаз вовсе не обещал, что история и впрямь будет забавной.

— Ты знаешь, моя сестра...

Он кивнул.

Клэс был на особом положении, потому что его замужняя сестра жила в соседнем городке. Обычно он ездил к ней автобусом, конечная остановка которого была на площади, как несколько претенциозно именовали площадку перед железнодорожной станцией. Раз в неделю, когда у сестры был выходной, он отправлялся к ней в город за тридцать километров и по возвращении отнюдь не скрывал, что в нагрудном кармане у него одна или две пачки сигарет. Он называл ее глупой мещанкой, в обществе которой мог выдержать лишь несколько часов, и то исключительно потому, что притворялся, будто ему с ней интересно, а у нее хватало глупости верить этому. Однако всякий раз, возвращаясь в интернат, он был переполнен неподдельной радостью и следующие дни меньше дерзил и упрямился. Случалось, он звонил и предупреждал, что задержится. «Понимаешь, этот тип уходит на собрание, а ей хочется, чтобы я поужинал с нею. Порядок?» И в его взволнованном голосе слышалась затаенная радость.

— Ты знаешь, моя сестра не...

— Ну, — сказал он, — так что же с ней?

— Этот, ее муж, самое настоящее дерьмо, а тоже нос задирает, в вечернюю школу ходит, чтобы еще больше выпендриваться. Конечно, он меня никогда особенно не жаловал. Да и кому приятно, если брат жены в исправительном доме. — Его передернуло от этих слов. — Понимаешь?

Он кивнул: дескать, понимаю.

— Он из тех, кто считает нас шайкой преступников, которых нужно только пороть, посылать рыть канавы и все такое. Ему даже смотреть на меня противно, вот я и не езжу к сестре, когда он дома. Но в прошлый раз он не ушел и встретил меня в дверях. Тогда-то я и услыхал, что могу убираться ко всем чертям, да поживее, что его дом не место для таких, как я, и он не желает, чтобы соседи трепали языком: что это, мол, за фрукт торчит здесь все время в его отсутствие. И еще добавил, что я могу быть кем угодно: уголовником, наркоманом, психопатом, дебилом — на выбор, лишь бы я оставил в покое его и его жену. А под конец заметил, что после моих посещений у нее всегда плохое настроение и с этим он впредь мириться не станет. Что ж, вполне возможно, у нее и не было особого желания бросаться ему на шею, верно? Потом вышла сестра, опухшая от слез, и сказала, что мне лучше уйти. Сам, мол, видишь, что к чему, он ведь этого не потерпит. И снова разревелась. Забавно, правда? Единственный человек из всей моей так называемой семьи, который меня любил, — а теперь вот этот гнусный тип запрещает ей. Ну, а я и не навязываюсь, мне абсолютно все равно. Забавно, да?

С вызовом в голосе, точно требуя ответа. Только что тут скажешь?

«Не давайте им откровенничать, — обыкновенно говорил Макс. — Больше всего остерегайтесь этого. На ребят иной раз накатит, а потом они злятся и на себя, и на вас за то, что наговорили».

— Так как же?

— Вот увидишь, в один прекрасный день твоя сестра его выгонит и снова тебя позовет.

Прозвучало это не слишком убедительно, и Клэс, естественно, громко рассмеялся.

— Сразу видно, не знаешь ты мою сестру! Разве она может кого-нибудь выгнать? Она бы и меня не выгнала.

— Тебя-то она любит.

— Да брось ты!

— Ну ладно. Посмотрим, что там еще в газете?

Клэс пожал плечами.

— Да как-то неохота.

— Это уж точно, у тебя на лице написано.

Сейчас не время заводить разговор о фильме, которым он надеялся их заинтересовать, а рассказывать, как он провел лето, было бы просто бессердечно. Некоторые из ребят тоже уезжали отдыхать, но вряд ли каникулы доставили им большое удовольствие. И все они по-детски обижались, что его так долго не было с ними.

— Все-таки чем-то надо заняться. Предлагайте!

Они сидели, развалясь на стульях, и не то чтобы вели себя вызывающе или враждебно, просто выказывали полное равнодушие и только ждали от Клэса сигнала, по которому немедля сделали бы что угодно: написали диктант или расколотили в классе все стекла.

Это потому, что сегодня первый день после каникул, подумал он. Завтра займемся чем-нибудь поинтереснее. Клэс обозлен и раздосадован тем, что произошло у сестры, намного больше, чем хочет показать. У них у всех неприятный осадок от каникул, ведь наверняка поняли, что, кроме нас, общаться им не с кем. Некоторые попытались разыскать старых дружков, но встретили холодный прием или вообще узнали, что компания распалась. Другие, забыв, что означает «быть дома», лишний раз с горечью убедились, что они там никому не нужны. Может, поиграть с ними в футбол? Хотя все равно они не захотят. К тому же сегодня слишком жарко.

— Ну, так как?

Он скользнул взглядом по их лицам, безразличным, замкнутым, с грубыми чертами и обычными в переходном возрасте прыщами, и ему захотелось расшевелить их, но тотчас же всем своим существом он ощутил, как дьявольски тяжело им, ребятам из исправительного дома.

Ленивым, медленным движением Клэс извлек из кармана засаленную колоду карт.

— Показать вам новую игру? Все можем сыграть. И ты, Аннерс.

Микаэль неуверенно хмыкнул, за ним Бондо и другие, а Клэс стал тасовать карты, неторопливо и тщательно, и его раскосые глаза, казалось, блестели сильнее обычного. Что было в этом взгляде: насмешка, вызов, торжество?

Ну что? Промолчишь? — словно говорил этот взгляд. Или устроишь небольшой скандал?

— Олл-райт, — сказал он. — Давайте сыграем, бог с вами! Но, подчеркиваю, в порядке исключения, потому что сегодня первый день занятий, а вообще-то вам очень не мешало бы поднабраться знаний.