Мотивированный мозг. Высшая нервная деятельность и естественно-научные основы общей психологии

Удовлетворение самых различных потребностей оказалось бы невозможным, если бы в процессе эволюции не возникла и не получила развития специфическая реакция преодоления, открытая И. П. Павловым и названная им рефлексом свободы. В том, что животное сопротивляется попыткам ограничить его двигательную активность, Павлов гениально разглядел несравненно большее, нежели разновидность защитной реакции. Рефлекс свободы – это самостоятельная форма поведения, для которой препятствие служит не менее адекватным стимулом, чем корм для пищедобывательного поиска, боль – для оборонительной реакции, а новый и неожиданный раздражитель – для ориентировочной. «Не будь его (рефлекса свободы. – П. С.), – писал Павлов, – всякое малейшее препятствие, которое встречало бы животное на своем пути, совершенно прерывало бы течение его жизни» (Павлов, 1951, с. 343).

Идея Павлова получила свое развитие в концепции «стимульно-преградной ситуации», разработанной В. П. Протопоповым (1935, 1950). Он экспериментально показал, что реакция преодоления, возникающая при наличии преграды и дополнительная по отношению к потребности, первично инициировавшей поведение (пищевой, половой и т. д.), играет важную роль в формировании приспособительных действий. Именно характер преграды, а не первичный мотив определяет состав действий, перебираемых в процессе организации поведения, способного обеспечить достижение цели.

Павловский рефлекс свободы был многократно переоткрыт другими исследователями. В англоязычной литературе он описан как мотивация сопротивления принуждению (drive to resist compulsion), наиболее выраженная у диких животных, где она оказывается сильнее секса, голода и жажды (Kavanau, 1967; Seligman, 1975). Имеются основания рассматривать так называемый гипноз животных, возникающий у представителей ряда видов при их насильственном обездвиживании, как результат острого угашения рефлекса свободы. Специальные опыты показали, что регистрируемое при этом торможение не является запредельным, но по своим характеристикам наиболее близко внутреннему угасательному торможению (Симонов, 1963). Длительная история безусловного рефлекса преодоления (сопротивления, свободы) завершилась на уровне человека формированием нейрофизиологических механизмов воли (Симонов, 1970).

Исследования этологов свидетельствуют о наличии у животных и человека специфической потребности (точнее, группы потребностей) управлять событиями (to master events), которая чаще всего трансформируется в потребность уметь, быть вооруженным в широком смысле слова, быть компетентным (competence drive). Самостоятельность этой потребности объясняет загадочность тех фактов, когда животное многократно повторяет какое-либо действие, длительное время не получая подкрепления. Например, клевательные движения цыпленка становятся все более точными, хотя он и не получает подкрепления пищей (Тинберген, 1985). В случае мотивации «вооруженности» (умения) подкреплением становится само совершенствование вырабатываемого навыка, побуждаемое павловским рефлексом, цели. Потребность вооруженности удовлетворяется с помощью двух основных безусловных рефлексов: подражательного и игрового.

Подражательное поведение обеспечивает передачу опыта от одной генерации к другой и лежит в основе того феномена, который М. Е. Лобашев назвал в 1967 г. «сигнальной (не генетической) наследственностью» (см.: Слоним, 1967). «Изучение имитационного процесса, – писал Л. А. Орбели, – должно сейчас составить один из важнейших элементов изучения высшей нервной деятельности человека и животных» (Орбели, 1964, с. 295). Путем подражания молодые животные овладевают массой необходимых им навыков, например способностью пастись у копытных. В лабораторных экспериментах цыплятам в возрасте 5–24 часов демонстрировали механическую стрелку, «клюющую» кнопку определенного цвета. Это вело к предпочтению данного цвета даже после удаления стрелки из экспериментальной камеры (Suboski, Bartashunas, 1984). Эффективность имитируемого воздействия чрезвычайно зависит от возраста, от периодов повышенной чувствительности к такого рода воздействиям. Взрослые антропоиды, не обученные в свое время сооружению гнезда, теряют способность к обучению, как бы долго они ни наблюдали действия других особей (Фирсов, 1977). Естественно, что имитационное обучение хорошо выражено у животных, ведущих групповой образ жизни (например, крыс), и слабо выражено у одиночно живущих хомяков (Фабри, Филиппова, 1982). При этом очень важен ранг животного, чье поведение служит образцом для подражания. Сигналы опасности, исходящие от птицы высокого ранга, эффективнее сигналов молодой птицы. Шимпанзе копируют поведение только особей высокого ранга. Для того чтобы обучить всю группу, достаточно обучить лидера (Lorenz, 1967).

Каждый раз, когда мы говорим о подражательном поведении, речь идет о воспроизведении действий «демонстратора», будь то родители обучаемого или другие члены группы. Вот почему неправомерно относить к имитации выработку классического секреторного пищевого условного рефлекса у собаки, наблюдающей еду партнера (Кряжев, 1955). Л. А. Орбели (1964) справедливо рассматривал опыты В. Я. Кряжева как выработку натурального условного рефлекса на вид пищи, чавканье партнера и подобные сигналы.

Имитационное поведение, статистически целесообразное и потому закрепленное естественным отбором, имеет свои негативные стороны в виде таких явлений, как массовая паника. Слепому подражанию неизменно противостоит индивидуально приобретенный опыт. Вот почему удаление лобных долей мозга у собак усиливает имитационное поведение, а подражательное поведение ребенка постепенно трансформируется в осознанное стремление «брать пример» (Орбели, 1964). Благодаря врожденной способности к подражанию ребенок неосознанно овладевает нормами языка задолго до того, как он познакомится с этими нормами за школьной партой. Можно сказать, что подражательное усвоение стереотипов поведения и нравственных норм представляет прямой канал к сфере подсознания, в значительной мере ускользающий от контроля логического мышления, от критической оценки воспроизводимых действий.

Как мы уже отметили выше, благодаря игровому поведению животные приобретают навыки, которые понадобятся им в дальнейшем. Игра обеспечивает физическую тренировку, навыки борьбы, охоты, использования орудий, общение с другими особями своего вида, усвоение групповых норм поведения. Например, приемы охоты на крыс молодые хорьки приобретают во время игр со сверстниками. Лишение крысят в возрасте от 25 до 45 дней возможности игры делает их менее способными к выработке сложных навыков, причем общение с партнерами, заторможенными хлорпромазином, не устраняет этого дефекта (Einon, 1980). Манипуляционная игра с предметами возникла только у высших приматов и способствовала формированию символического интеллекта (Smith, 1982). В сущности, это явилось филогенетическим прообразом той роли, которую орудийный труд позднее сыграл в развитии речи и понятийного мышления.

На ранних этапах онтогенеза игра «бескорыстна» и свободна от влияния других мотиваций, например от иерархических отношений между играющими. По мере того как молодые животные усваивают нормы группового поведения, игра становится способом тренировки соответствующих поведенческих стереотипов. Так, в процессе детской игры усваивается ролевое поведение «дочек-матерей». Смена мотиваций находит отражение в функциях мозговых структур: повреждение перегородки у молодых крыс усиливает игровую борьбу, а у взрослых – их агрессивность (Beatty, 1982).

На самостоятельность игровой потребности указывает существование феномена депривации: изоляция хомяков от сверстников через день удваивает время их игр при последующей встрече (Слоним, 1967). Тщательное изучение детских игр обнаружило существование собственно игровой мотивации, отличной от биологических и социальных потребностей. В англоязычной литературе эта потребность определяется как мотивация умения (competence drive), как стремление к овладению и совершенствованию самых разнообразных навыков, как специфическая разновидность потребностей развития (White, 1959; Severova, 1982).

Исключительна роль игры в развитии фантазии и творчества. Обилие пробных действий и неожиданность ассоциаций дают основание аналогизировать игру с изменчивостью генетического материала, подлежащего естественному отбору (Smith, 1982).

На этом мы заканчиваем краткий очерк сложнейших безусловных рефлексов (инстинктов) у животных с тем, чтобы проследить их дальнейшую судьбу в качественно новой, социально детерминированной высшей нервной (психической) деятельности человека.

Глава 2

Опыт классификации потребностей человека

Понятие потребности должно будет в противовес понятию инстинкта занять в марксистско-ленинской психологии крупное место, войдя в инвентарь основных ее понятий. На основе понятия потребности все учение о мотивации человеческого поведения получает принципиально новую постановку, чем та, которая ему обычно дается на основе учения об инстинктах и влечениях.

С. Л. Рубинштейн (1976, с. 40)

Если мы принимаем положение о том, что потребности есть основа, движущая сила, побуждение и цель человеческого поведения, что мотивы, стремления, желания, интересы, цели, установки, ценностные ориентации субъекта производны от его потребностей, порождаются ими (Дилигенский, 1977), то знание этих потребностей приобретает первостепенное теоретическое и практическое значение прежде всего для теории и практики воспитания в самом широком смысле. Правда, представление о потребности как о единственном первоисточнике активности поведения разделяется далеко не всеми авторами. Например, Е. Н. Баканов и В. А. Иванников (1983) считают, что термин «потребность» неприменим к так называемым процессуальным деятельностям (исследование, игра), поскольку при их осуществлении отсутствуют такие характерные для потребности черты, как усиление драйва по мере нарастания депривации, объект потребления и феномен насыщения. Однако изучение исследовательского и игрового поведения у животных, о котором мы писали выше, опыты с сенсорной (информационной) депривацией у человека, последствия социальной изоляции и подобное показывают, что в основе представлений о наличии каких-то иных факторов вне и помимо потребностей, инициирующих поведение, лежит крайняя ограниченность наших знаний о многообразии реально существующих потребностей.

Классифицируя потребности, большинство авторов не идут дальше их деления на материальные и духовные, на естественные (биологические) и культурные (исторические). Г. Г. Дилигенский (1982) ограничивается двумя основными группами потребностей физического и социального существования, причем к последним наряду с потребностями в признании, любви, престиже и т. п. он относит также этические, творческие и познавательные потребности. Ясно, что подобные глобально обобщенные классификации трудно использовать в повседневной воспитательной практике.

Другая трудность заключается в бесконечном многообразии вторичных по своему происхождению, производных «квазипотребностей». Так, биологическая потребность поддержания температурного комфорта порождает потребность в одежде, та, в свою очередь, формирует потребность в производстве материалов для изготовления одежды, в создании соответствующей технологии, в организации производства и т. д. По-видимому, имеет смысл классифицировать только исходные, не выводимые друг из друга и не сводимые друг к другу группы потребностей при условии, что любая степень удовлетворения потребностей одной группы не обеспечивает одновременного удовлетворения других групп.

Несколько лет тому назад мы совместно с П. М. Ершовым предложили свою классификацию потребностей человека, выделив среди них витальные (биологические), социальные и идеальные потребности (Симонов, 1975; Симонов, Ершов, 1984). Наша классификация определенно совпадает с классификацией деятельностей по В. Афанасьеву (1977), среди которых автор выделил материальную (производственную), социально-политическую и духовную разновидности.

Основанием для утверждения о самостоятельном происхождении перечисленных трех групп потребностей послужили как результаты изучения сложнейших безусловных рефлексов у животных (им мы посвятили первую главу книги), так и наблюдения за первоначальными этапами развития ребенка.

В миллионнолетней истории потребностей наиболее интересным, важным и вместе с тем чрезвычайно сложным для уяснения моментом является переход от потребностей (и реализующих эти потребности инстинктов) животных к социально детерминированным потребностям человека. Один из лидеров современной популяционной этологии (так называемой социобиологии) Е. Уилсон (Wilson, 1983) подчеркивает, что социальные качества человека принципиально отличны от качеств других живых существ и любые аналогии здесь могут быть приведены лишь с чрезвычайной осторожностью.

В данном пункте фокусируются интересы целого комплекса наук: теоретической биологии, эволюционной теории, сравнительной физиологии высшей нервной деятельности, антропогенеза и психологии.

Применительно к человеку говорить о биологическом и социальном как о присущем и животным, и человеку или одному лишь человеку, по-видимому, неправомерно. Если исключить период новорожденности и глубокую патологию мозга, у человека нет чисто биологических потребностей, поскольку их удовлетворение опосредовано влиянием социальной среды, очеловечено с самого раннего детства. С другой стороны, социальное и идеальное в человеке имеют свои филогенетические предпосылки, свою предысторию на дочеловеческих этапах эволюции. Представление о возможности приобретенного поведения без какой-либо, пусть отдаленной, вражденной основы несовместимо с наукой о высшей нервной деятельности. Сущность взаимодействия врожденного и приобретенного в высшей нервной деятельности человека прекрасно сформулировал Д. К. Беляев: «…формы и нормы общественного сознания, всецело определяемые формой общественного производства и идеологией (не биологией!)… воспринимаются и реализуются в качестве сущностных сил в социальной практике каждого индивидуума по-разному в зависимости от его природных сил – задатков, способностей, влечений… нет специальных генов, например, гуманизма или альтруизма или генов антисоциального поведения. Но есть генетически детерминированные свойства психики, сочетание которых, преломляясь через определенные социальные условия, способствует формированию либо человека с высоким чувством совести, испытывающего отвращение не только к преступной деятельности, но и к карьеризму и стяжательству, либо же человека, который плохо понимает, что такое совесть, со всеми вытекающими отсюда последствиями» (Беляев, 1981, с. 5, 15).

В процессе антропосоциогенеза прогресс шел главным образом по линии совершенствования средств удовлетворения потребностей. Общественный труд, формирование речи и понятийного мышления, а также тесно связанное с речью, хотя и пользующееся иной семиотической системой искусство привели к возникновению культурного наследования, качественно отличного от «сигнальной наследственности» животных – от передачи навыков охоты, гнездостроительства, пения и т. д. от родителей к молодняку. «Культурное наследие, – пишет эволюционист В. Грант, – или унаследование традиций, – это вся совокупность знаний, представлений, искусств, обычаев и технологических навыков, которыми располагает данное человеческое сообщество в любой данный момент своей истории. Вся сумма знаний и традиций – результат открытий и изобретений, сделанных предшествующими поколениями. Она передается и будет передаваться из поколения в поколение путем обучения в широком смысле этого слова» (Грант, 1980, с. 351).

Развитие производительных сил и культуры оказало мощное обратное влияние на расширение, трансформацию и возвышение потребностей человека, поскольку «сама удовлетворенная первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретенное орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 27). «Тот факт, – писал Л. С. Выготский, – что он (человек. – П. С.) запасается орудием заранее, находится в несомненной связи с началом культуры. Действие человека, возникшее в процессе культурно-исторического развития поведения, есть свободное действие, т. е. независимое от непосредственно действующей потребности и непосредственно воспринимаемой ситуации, действие, направленное на будущее» (Выготский, 1984, с. 85). Заметим, что. подобная «независимость» действия от потребности лишь кажущаяся, поскольку действие продолжает побуждаться трансформированной, производной потребностью – вторичной, третичной и подобной по отношению к исходной. Хотя злак, которым человек засевает поле, будет удовлетворять его (или других людей) потребность в пище лишь через несколько месяцев, потребность, побуждающая сеятеля действовать, не утрачивает своего «продовольственного» происхождения.

В ходе исторического развития потребности человека приобрели качественно новые черты. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить человеческую потребность познания с исследовательским поведением животных, а стадную иерархию – с общественными отношениями, базирующимися, в свою очередь, на отношении к средствам производства и к распределению общественного продукта. Столь же велика дистанция между ритуальными «танцами», пением птиц, игровым поведением животных и человеческим искусством, представляющим специфическую ветвь потребности познания и способности к сопереживанию, отдаленные корни которой угадываются в феномене эмоционального резонанса.

Обнаружение и дальнейшее исследование филогенетических связей между сложнейшими безусловными рефлексами (инстинктами) животных и потребностями человека (при всем их качественном различии) способствует утверждению материалистического подхода к изучению деятельности человеческого мозга, ее высших (психических) форм и движущих сил поведения. Этот путь есть продолжение того направления в современной науке, которое мы связываем с именами Дарвина, Сеченова, Павлова, Ухтомского и Вернадского, путь уяснения великого перехода от биосферы к ноосфере на нашей планете. Обрыв филогенетических корней, «провал» между био– и ноосферой, иногда прикрываемый туманными ссылками на все объясняющую «социальность», неизбежно ведет к идеализму. Яркий пример тому – пессимизм такого выдающегося знатока деятельности мозга, как Дж. Экклс. Блестящее изложение данных современной нейрофизиологии, анализ роли социальной среды в формировании психики ребенка Экклс неожиданно заключает: «Можно подумать, что я перешел на чисто материалистические позиции, где биологическая эволюция, с одной стороны, и культурная эволюция – с другой, полностью объясняют человеческую личность… Я утверждаю, что мы должны понять уникальность личности как результат сверхъестественного творения того, что в религиозном смысле называется душой» (Eccles, 1979, р. 144).

Говорят, что Коперник своим открытием остановил Солнце и заставил вращаться Землю. Открыв значение потребностей как специфической (сущностной) силы живого, включая человека, как источника и побудителя активного освоения им окружающего мира и познания самого себя, наука материализовала душу и одухотворила материю. Высшие формы мотивации поведения животных – их зоосоциальные рефлексы и рефлексы саморазвития (исследовательский, имитационный, игровой) – явились той филогенетической предпосылкой, на базе которой труд и культурное наследование обусловили качественный скачок в развитии живой природы – возникновение ноосферы.

Итак, исходными, самостоятельными по происхождению, базисными по своим характеристикам являются следующие потребности.

1. Витальные (биологические) потребности в пище, воде, сне, температурном комфорте, защите от внешних вредностей и т. д. призваны обеспечить индивидуальное и видовое существование человека, принадлежащего живой природе на высшей стадии ее развития. Они порождают множество материальных квазипотребностей в одежде, жилище, технике, необходимой для производства материальных благ, средствах защиты от вредных воздействий и т. п.

К числу биологических относится и потребность в экономии сил, побуждающая человека искать наиболее короткий, легкий и простой путь к достижению своих целей. Принцип экономии сил лежит в основе изобретательства и совершенствования навыков, но может приобрести и самодовлеющее значение, трансформировавшись в лень.

2. Социальные потребности в узком и собственном смысле слова (поскольку социально опосредованы все побуждения человека), включающие потребность принадлежать к социальной группе (общности) и занимать в этой группе определенное (не обязательно лидирующее) место, пользоваться привязанностью и вниманием окружающих, быть объектом их уважения и любви. В. А. Ядов (1979) классифицирует социальные потребности по сфере общественных отношений, будь то семья, коллектив, социальная система в целом. Если в качестве подобной общности выступает племя, нация, этнос, возникает комплекс потребностей, которые можно назвать этническими, причем их роль в современном мире оказалась явно недооценена. Полагают, что, взаимодействуя с группой, субъект стремится к двум целям: слиться с социумом и вместе с тем выделить, отстоять свое «Я». Мы рассматриваем эти две тенденции как стремление принадлежать к группе и занимать в ней определенное место, соответствующее представлениям субъекта о справедливости.

Понятие о справедливости есть отражение в сознании субъекта исторически детерминированного соотношения прав и обязанностей, которое в мотивационной сфере субъекта репрезентировано потребностями «для себя» и «для других». Соотношение этих потребностей Б. Ф. Ломов (1984) определяет как направленность личности, как отношение того, что личность получает и берет от общества (имеются в виду и материальные, и духовные ценности), к тому, что она ему дает, вносит в его развитие. Заметим, что потребности «для себя» бессмысленно противопоставлять потребностям «для других» не только потому, что они объективно существуют, но и потому, что каждая из них несет свою социально полезную функцию. Потребность «для себя» порождает чувство собственного достоинства, независимость суждений, самостоятельность мысли. Потребность «для других» делает человека доброжелательным, способным к сочувствию, состраданию и сотрудничеству.

Среди социальных потребностей мы хотим особо выделить потребность следовать нормам, принятым в данном обществе, без которой существование социальных систем оказалось бы вообще невозможным. Г. Гегель (1968) рассматривал ее как потребность в религии, хотя правильнее было бы понимать ее более широко: как потребность в идеологии, нормирующей удовлетворение всех других витальных, социальных и духовных потребностей человека. Нормы формируются в результате сложнейшего взаимодействия исторических, экономических, национальных и других факторов, они получают отражение в общественном сознании, закрепляются господствующей идеологией, моралью и законодательством. Но соблюдение этих норм базируется на присущей членам сообщества социальной потребности следовать поведенческим, нравственным, эстетическим и тому подобным эталонам.

Хорошо упроченные нормы становятся привычкой, «второй натурой» и в определенный момент перестают контролироваться сознанием, переходят в сферу подсознания.

Человек уже не задумывается над тем, как ему следует поступить в том или ином случае. Глубоко усвоенная норма делает его поведение автоматическим, инстинктивным, хотя, разумеется, ни о каком инстинкте в строгом смысле здесь говорить нельзя, поскольку «инстинктивное» значит «врожденное». Инстинкты не осознаются изначально и потому не могут быть отнесены к подсознанию. Нормы усваиваются в процессе воспитания, их неосознаваемость исторически вторична и принадлежит подсознанию.

Свидетельством самостоятельного происхождения социальных потребностей человека служит развитие ребенка. Тщательные наблюдения показали, что актуализируемая в процессе общения потребность, обусловливающая привязанность и боязнь одиночества, не является производной ни от потребности в пище, ни от ранней сексуальности, как предполагал З. Фрейд. Более того, если функции удовлетворения витальных потребностей (кормление, уход, смена пеленок и т. д.) и общение в виде улыбок, «разговора», игры с ребенком разделить между двумя лицами, ребенок больше привязывается к тому человеку, который вступает с ним в контакт. В то же время он остается равнодушен к взрослому, бесстрастно удовлетворяющему его первейшие жизненные нужды. Замечательные наблюдения А. И. Мещерякова за развитием слепоглухонемых от рождения детей показали, что в основе ранней социализации ребенка лежат «совместно разделенные действия» (сравните с ролью труда в антропосоциогенезе!), благодаря которым ребенок из объекта забот превращается в деятельного субъекта, а от «языка» предметных действий постепенно переходит к словесному языку (Кондратов, 1982).

Третью и последнюю группу исходных потребностей составляют идеальные потребности познания окружающего мира и своего места в нем, познания смысла и назначения своего существования на земле как путем присвоения уже имеющихся культурных ценностей, так и путем открытия совершенно нового, неизвестного предшествующим поколениям.

И снова мы должны подчеркнуть, что потребность познания не является производной от биологических и социальных, хотя, разумеется, вторично связана с ними самым тесным образом. Потребность познания ведет свое происхождение от универсальной потребности в информации, изначально присущей всему живому наряду с потребностью в притоке вещества и энергии. Удовлетворение любой потребности требует информации о путях и способах достижения цели. Вместе с тем существует потребность в информации как стремление к новому, ранее неизвестному, безотносительно к его прагматическому значению в смысле удовлетворения каких-либо биологических и социальных нужд. Подобная точка зрения на природу познавательных потребностей приобретает все больше сторонников (например, Щербицкий, 1983).

Настаивая на самостоятельном происхождении социальных и идеальных (духовных) потребностей, мы, естественно, не можем принять тезис об их вторичности по отношению к потребностям материальным, о которой пишет, например, Б. Ф. Ломов: «Конечно, в основе всего многообразия человеческих потребностей лежат так называемые материальные потребности (в пище, одежде, жилище и т. д.). На этой основе в процессе исторического развития общества развиваются – в широком смысле слова – потребности духовные» (Ломов, 1981, с. 12).

Познавая действительность, человек стремится уяснить правила и закономерности, которым подчинен окружающий мир. Его загадочность так трудно переносится человеком, что он готов навязать миру мифическое, фантастическое объяснение, лишь бы избавиться от бремени непонимания, даже если это непонимание непосредственно не грозит ему ни голодом, ни опасностью для жизни. Постигая закономерности окружающего, человек кладет их в основу создаваемых им моделей мира, будь то научные теории или произведения искусства.

Войдя в общечеловеческий фонд культурных накоплений, идеи, теории, произведения искусства начинают жить своей собственной жизнью, подчас на столетия переживая породившего их творца. «Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире мой прах переживет…» (А. С. Пушкин). Идеи, теории, восприятие художественных произведений продолжают эволюционировать, видоизменяться, обогащаться представителями следующих друг за другом поколений. Открытие объективной реальности и относительной автономии так называемого «третьего мира» – мира идей – принадлежит отнюдь не К. Попперу (Popper, 1968), оно было предельно четко сформулировано В. И. Лениным: «Тут действительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание человека = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc.» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. 1963. С. 164).

Витальные, социальные и идеальные (познавательные) потребности, в свою очередь, делятся на две разновидности: на потребности сохранения и развития (потребности «нужды» и «роста» по терминологии англоязычных авторов). Эти две разновидности репрезентируют на уровне индивидуального поведения диалектически противоречивый характер процесса самодвижения живой природы, который не сводится к одной лишь «борьбе за выживание», к уравновешиванию с окружающей средой, но предполагает освоение этой среды во все расширяющихся пространственно-временных масштабах. Признак для различения двух разновидностей потребностей – их отношение к господствующей общественно-исторической норме удовлетворения. Потребности сохранения удовлетворяются в пределах норм; потребности развития превышают норму, поскольку человек отличается «безграничностью своих потребностей и их способностью к расширению» (Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. Т. 2/7. М., 1935. С. 235). В сфере социальных потребностей потребность развития «для себя» проявляется стремлением улучшить свое общественное положение. Потребность развития «для других» требует совершенствования самих норм либо улучшения положения какой-либо социальной группы. В идеальных потребностях норма – это достигнутое к настоящему времени знание. Идеальная потребность сохранения удовлетворяется его присвоением, потребность развития побуждает стремиться к непознанному, ранее никому не известному.

Именно действенность потребностей сохранения и развития породила две основные формы эмоций – отрицательные и положительные. Механизм сохранения (выживания, уравновешивания) не нуждается в положительных эмоциях, он может работать за счет одних отрицательных, где само устранение тягостного состояния путем удовлетворения соответствующей потребности есть награда для действующего субъекта. Положительные эмоции – инструмент потребностей развития, вот почему их значение возрастает по мере перехода ко все более сложным и высшим формам мотиваций.

Специфика отношения эмоций к потребностям сохранения и развития имеет исключительное значение для практики воспитания. Народная наблюдательность давно отметила, что «охота пуще неволи», т. е. что стремление к награде сильнее стремления избежать наказания. Эксперименты на животных и наблюдения за детьми показали, что наказание за совершение какого-либо действия не исключает его повторения в будущем. Для надежного предотвращения нежелательных действий необходимо, чтобы эти действия утратили свою привлекательность для субъекта, перестали вызывать у него положительные эмоции.

Отрицательная эмоция, возникающая при угрозе неудовлетворения потребностей сохранения, переживается как тревога, а неудовлетворенность потребностей развития порождает так называемую фрустрацию. Оба состояния отрицательны, тягостны для субъекта, от обоих он стремится избавиться, но это разные состояния. В первом случае субъект испытывает ощущение нависшей угрозы, боязнь наказания, во втором – раздражение и тоску, порожденные отсутствием удач. Специфика неудовлетворенных потребностей лежит в основе трех основных разновидностей реактивных депрессий: апатии, тревоги и тоски. При апатии потребности ослаблены, желаний нет, предметное содержание эмоциональных переживаний отсутствует. Но это отсутствие желаний воспринимается рефлектирующим сознанием как явная неполноценность, бессмысленность существования и придает состоянию субъекта отрицательную эмоциональную окраску, подчас ведущую к суициду. Для тревожной депрессии характерно ощущение своей неспособности преодолеть, предотвратить жизненные трудности. Чувство вины, возникающее у субъекта в состоянии тоскливой депрессии, имеет своим источником нравственные критерии, представление о невыполненном долге (Драгунская, 1983). Иными словами, депрессия тревоги связана преимущественно с неудовлетворенностью потребностей сохранения, которые могут быть ориентированы как на себя, так и на других. Депрессия тоски – патология потребностей развития, потребностей, связанных с ценностями более высокого порядка.

Анализ основных потребностей человека приводит нас к формулировке одного из самых кратких и вместе с тем содержательных определений понятия «личность».

Личность данного человека определяется присущей ему выраженностью и соподчинением витальных, социальных и идеальных потребностей с их подразделением на потребности сохранения и развития, «для себя» и «для других».

Общество оценивает набор и иерархию потребностей, присущих данной личности, соотнося их с нормами удовлетворения этих потребностей, сложившимися в данной социальной среде. Однако многообразие и изменчивость исторически преходящих норм не означают их равноценности перед историей, потому что на каждом ее этапе наибольшую объективную ценность представляют такие нормы и способы удовлетворения потребностей, которые в наибольшей степени содействуют развитию общества в целом, а следовательно, смене норм и развитию составляющих это общество личностей. Вот почему в устных и литературных памятниках почти всех эпох человечество отдавало предпочтение тем из своих сынов и дочерей, у кого потребности «для других» и тенденции развития, по крайней мере, не уступали потребностям «для себя» и мотивациям самосохранения. Мы называем человека малодушным, если он отказывается от достижения удаленной цели в пользу ближайшей, продиктованной, как правило, потребностями сохранения своего личного благополучия, социального статуса, общепринятой нормы. Великодушен тот, кто, напротив, отклоняет легко достижимую цель (скажем, месть обидчика) ради удовлетворения более высокой потребности, например восстановить у обидчика веру в людей, вызвать у него сожаление о совершенном поступке.

Самый лучший человек тот, говорил Л. Н. Толстой, кто живет преимущественно своими мыслями и чужими чувствами, самый худший сорт человека – который живет чужими мыслями и своими чувствами…Из различных сочетаний этих четырех основ, мотивов деятельности – все различие людей (Маркуша, 1979). Если перевести эту классификацию на язык потребностей, то лучшим вариантом окажется социальная потребность «для других» в сочетании с потребностью познания, свободной от побочных влияний и не довольствующейся механически усвоенной нормой. Самый худший – эгоистически ориентирован на себя, а свои суждения подчиняет не объективной истине, но заимствованным и утилитарно выгодным для него взглядам. Заметьте, что Толстой говорит о наличии «четырех основ», из которых складывается «все различие людей». Иными словами, он выделяет не «типы», а параметры их оценки, систему координат, совпадающую с четырьмя вариантами потребностей – «мотивов деятельности».

Мы глубоко убеждены в том, что любая система личностных тестов будет практически эффективной в той мере, в какой ей удастся объективно диагностировать индивидуальные особенности соотношения потребностей сохранения и развития, «для себя» и «для других». К сожалению, существующие в настоящее время тесты носят чисто эмпирический характер. Не имея под собой научно обоснованной теории, они оперируют огромным количеством второстепенных факторов, как правило, не дотрагиваясь до самого главного в структуре личностных свойств. Еще меньше разработаны инструментальные психофизиологические методики дифференциальной диагностики личности. Здесь сделаны только самые первые шаги (Валуева, 1969; Грызлова, 1976; Milgram, 1974).

Наряду с тремя основными перечисленными выше группами потребностей существуют две дополнительные: потребность в вооруженности и потребность преодоления, обычно именуемая волей. Если индивидуальные особенности соотношения и иерархии основных потребностей определяют личность человека, то индивидуальные особенности силы и степени удовлетворения дополнительных (вспомогательных) потребностей лежат в основе его характера.

Для того чтобы удовлетворить свои многочисленные потребности, человек должен быть вооружен соответствующими способами и средствами. Овладение навыками во многом отчуждено от процесса удовлетворения основных (витальных, социальных, идеальных) потребностей и побуждается самостоятельной потребностью, которую иногда определяют как «мотивацию компетентности», как стремление к совершенствованию своих двигательных координаций, которое позднее трансформируется в стремление к мастерству, к развитию способностей, к возможности контролировать внешнюю среду (Yarrow, Messer, 1983).

Приобретение самых первых, самых элементарных умений маленьким ребенком не связано с его голодом и жаждой. Более того, голод, дискомфорт, вызванный мокрой пеленкой или охлаждением, прерывают и тормозят процесс приобретения навыков, которые, в сущности, понадобятся ребенку много позднее.

Попытки двигать руками и пальцами появляются уже через час после рождения. К концу четвертого месяца ребенок дотягивается и хватает видимые предметы, пытается ими манипулировать. По мере взросления все большее значение приобретает подражание действиям взрослого. В два месяца дети реагируют на проявляемое к ним внимание целой серией действий, включая улыбку, движения губ и языка. Некоторые авторы считают, что двухмесячный ребенок способен имитировать движения рта своей матери. В дальнейшем эта способность явится базой для обучения артикуляции и воспроизведению звуков речи. Дети способны десятки и сотни раз повторять одни и те же действия, единственным смыслом которых (разумеется, не сознаваемым ребенком) является тренировка их психофизиологического аппарата.

Осознание самостоятельности потребности в вооруженности, способной породить свои собственные положительные и отрицательные эмоции, умение актуализировать, разбудить, усилить эту специфическую потребность должно быть положено в основу теории трудового воспитания. Даже в том случае, когда деятельность лишена новизны и творчества, высокий уровень профессионализма, точность и совершенство исполнения, казалось бы, рутинных операций придают этой деятельности особую привлекательность за счет удовлетворения потребности в вооруженности и тех положительных эмоций, которые возникают на ее основе. К сожалению, педагогическая практика далеко не всегда и не в полной мере осознает реальность и значение этой потребности, не поддерживает и не культивирует ее. Стремясь сделать процесс обучения интересным, увлекательным для ребенка, педагог, как правило, апеллирует к его любознательности, опирается на потребность познания и… поощряет дилетантизм. Увлеченность оборачивается поверхностностью, любознательность – верхоглядством. В действительности радость узнавать должна постоянно дополняться радостью уметь и мочь, поскольку на потребность в вооруженности распространяется принцип ее незаменимости удовлетворением других мотиваций.

Степень удовлетворения потребности в вооруженности оказывает огромное влияние на формирование и черты характера. Высокий уровень вооруженности, осознаваемый или неосознанно ощущаемый субъектом, делает его спокойным, уверенным, независимым, сохраняющим самообладание в сложной и быстро изменяющейся обстановке. Недостаточная вооруженность в зависимости от доминирования тех или иных первичных (основных) потребностей сообщает характеру черты тревожности, озабоченности своим положением среди людей, ревнивого отношения к успехам других, зависимости от их покровительства и поддержки. Вместо того чтобы сетовать на «дурной» или «слабый» характер воспитуемого, вместо абстрактных призывов «исправиться», следует подумать о том, как вооружить данного человека способами удовлетворения тех его потребностей, которые представляют социальную ценность.

Потребность в вооруженности в значительной мере удовлетворяется путем подражания и с помощью игры, особенно на ранних стадиях индивидуального развития. Важнейшей чертой имитационного поведения служит его способность адресоваться непосредственно к подсознанию, что придает примерам, находимым ребенком в своем ближайшем микросоциальном окружении, силу, легко преодолевающую обращенные к сознанию призывы поступать хорошо и не делать того, что дурно. Именно на базе и с помощью механизмов имитационного поведения осуществляется та интериоризация социальных норм, которая превращает эти внешние по своему происхождению нормы во внутренние регуляторы поведения, именуемые совестью, чувством долга, зовом сердца и т. п. Совесть занимает в поведении человека должное место лишь тогда, когда ее веления исполняются как императивы, не требующие логических аргументов. То же самое относится к воспитанности, к ответственности, к точности выполнения обязательств, ставших чертами характера, а не прагматически выгодной формой поведения. В самом деле, воспитанность предполагает не просто знание норм поведения, не соблюдение этих норм с целью награды или ухода от наказания, а невозможность нарушения этих норм, ставших внутренними регуляторами действий и поступков. Как остроумно заметил один юрист, нормальный человек даже в гневе не посягает на жизнь другого не потому, что боится высшей меры, а потому, что им движет древняя заповедь «не убий». Человек, соблюдающий нормы во имя выгоды или страха перед возмездием, безнравственен. Расчеты по принципу «ты мне, я тебе» мало что оставляют от совести и морали.

Частным, хотя и своеобразным примером имитационного поведения с характерным для него ослаблением контроля сознания может служить гипноз. По образному выражению З. Фрейда, гипноз – это «толпа из двоих», где подвергающийся гипнозу «ведомый» некритически следует за лидером – гипнотизером. Уступая гипнотизеру ответственность за ситуацию и содержание внушений, освобождая себя от тяжкого бремени свободы выбора (Ф. М. Достоевский), субъект переживает свое состояние как явно положительное. Желание подчиниться приказам гипнотизера играет в механизме внушения существенную, если не решающую роль (Шерток, 1982). Мы еще вернемся к механизмам гипноза в связи с проблемой неосознаваемых проявлений высшей нервной деятельности.

Другим путем удовлетворения потребности в вооруженности служит игра. Отличительным признаком любой игры, будь то игра детей, спорт, «деловые игры» руководителей производства или игры военных штабов, служит одна и та же общая для всех черта: временное отчуждение действий от цели, достижению которой эти действия предназначены. Игра вооружает субъекта умениями, реальная нужда в которых появится лишь позднее.

Игра тренирует и развивает не только физические задатки, способности к осуществлению внешне реализуемых действий, волевые качества субъекта, но и воображение, фантазию, логику, творческую интуицию. Развивающим функциям игры весьма способствует ее «бескорыстие», относительная свобода от удовлетворения других потребностей прагматического, в том числе социально престижного, порядка. В результате потребность в вооруженности приобретает доминирующее положение, и творческая интуиция начинает «работать» почти исключительно на эту потребность, т. е. служить развитию природных задатков и способностей субъекта. Творческое начало, заложенное в природе игры, придает дополнительную привлекательность даже самой обыденной деятельности. Это важнейшее качество игры в полной мере оценил такой знаток детской психологии, каким был А. Гайдар. В самом деле, лишите Тимура и его команду той таинственности, которой они окружили помощь семьям фронтовиков, всех этих тайных встреч на сеновале, специальной сигнализации, анонимности добрых дел, усилившей их бескорыстие, и т. д. – и у вас останется рутинное «мероприятие», проводимое по инициативе и под контролем взрослых. Фантазеры и творцы уступят место более или менее добросовестным исполнителям.

Наряду с потребностью в вооруженности мы должны упомянуть еще одну потребность, дополнительную к основным, – присущую человеку потребность преодоления препятствий на пути к удовлетворению какой-либо иной потребности, первично инициировавшей поведение, т. е. волю. Мы уже говорили во введении о том, что подавляющее большинство современных авторов рассматривают волю как качество, производное от сознания, будь то «сознательная саморегуляция субъектом своей деятельности и поведения», «основа самоконтроля», «способность сознания направлять поведение» и т. д. и т. п. При этом как бы исчезает энергезирующий фактор, сила, побуждающая человека совершать продиктованные волей действия. Нельзя считать волей и наиболее сильную доминирующую потребность, потому что побуждению, пересиливающему все прочие, никакая воля не нужна. На том стою и не могу иначе – в ситуации, которую имел в виду М. Лютер, воле не находится места.

Л. С. Выготский (1982) видел проявление воли в действиях по инструкции, которую субъект дает самому себе: например, считая перед прыжком в воду «раз, два, три!». Здесь снова возникает вопрос: а что побуждает человека давать себе эту команду и выполнять ее?

Филогенетические предпосылки возникновения воли мы усматриваем в открытом И. П. Павловым у высших животных рефлексе свободы, памятуя, что, по словам К. Маркса, «преодоление препятствий само по себе есть осуществление свободы…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 2. С. 109). На самостоятельность воли как специфической потребности указывает ее способность порождать собственные эмоции в связи с преодолением преграды до того, как будет достигнута конечная цель. Для человека преградой на пути к цели может стать и конкурирующая потребность. Тогда доминирование одного из конкурирующих мотивов будет определяться не только его силой, но и возникновением активности, по отношению к которой субдоминантный мотив есть препятствие, внутренняя помеха.

Активность, вызванная преградой, в определенных ситуациях и у определенного типа людей может оттеснить первоначальное побуждение на второй план, и тогда мы встретимся с упрямством, с поведением, где преодоление стало самоцелью, а исходный мотив утратил свое назначение и даже забыт.

Удовольствие от преодоления – наиболее яркий показатель воли. Через эту положительную эмоцию и открывается путь к воспитанию воли, к ее усилению, чтобы человек не сникал под тяжестью неудач, но вновь и вновь испытывал радость преодоления препятствий даже в том случае, когда это препятствие на пути к достижению поставленной цели – он сам. Индивидуально варьирующая норма удовлетворения потребности в свободе – одна из основных черт характера. Не случайно в нашем представлении «человек с характером» означает «волевой», а «бесхарактерный» звучит как «безвольный». Проявить характер – значит настоять на своем, не отказаться от поставленной ранее цели, завершить начатое дело.

Таким образом, воля отнюдь не является регулятором поведения, расположенным над потребностями и эмоциями, поскольку она сама есть потребность, вооруженная своими способами удовлетворения и порождающая свой ряд эмоций. Самостоятельные по происхождению, но вместе с тем «обслуживающие» удовлетворение других побуждений потребности вооружения и преодоления препятствий наряду с индивидуально варьирующей потребностью в экономии сил определяют индивидуальные черты характера, делают его сильным, слабым, решительным, твердым и т. д.

Существуют деятельности, осуществление которых одновременно ведет к удовлетворению комплекса потребностей. Так, труд удовлетворяет материальную потребность в заработке, социальную потребность быть мастером-передовиком, примером для товарищей по труду, идеальную потребность познания и творчества, если работнику удается внести в свою деятельность элементы изобретательства, технологических открытий и т. п. Но гораздо чаще мы встречаемся с конкуренцией сосуществующих мотиваций, когда вектор поведения должен быть направлен на преимущественное или даже исключительное удовлетворение одной из них. Поскольку предметы удовлетворения потребностей находятся во внешней среде, вектором поведения не может быть одна лишь доминирующая в данный момент потребность: любое живое существо должно учитывать возможность удовлетворения своих потребностей путем взаимодействия с наличной внешней средой. Иными словами, значимость происходящих во внешней среде событий, важность появления или исчезновения тех или иных объектов (равно как и их сигналов-предшественников) определяются не только силой, остротой актуализированной потребности, ее местом среди других сосуществующих мотиваций, но и вероятностью (возможностью) удовлетворения потребностей в данной ситуации и в данный момент.

Ход эволюции объективно потребовал создания такого физиологического механизма, который был бы способен произвести интегральную оценку любого события, любого изменения в среде и в самом организме и на основе этой оценки вмешаться в конкуренцию мотиваций, определяя направление, цель поведенческого акта.

Такой универсальной мерой ценностей и предстают перед нами эмоции высших животных и человека во всем богатстве их отражательно-оценочных и регуляторных функций.

Глава 3

Отражательно-оценочная и регуляторные функции эмоций. Их нейроанатомические и нейрохимические основы

Несмотря на то что каждый из нас знает, что такое эмоции, дать этому состоянию точное научное определение невозможно… В настоящее время не существует единой общепризнанной научной теории эмоций, а также точных данных о том, в каких центрах и каким образом эти эмоции возникают и каков их нервный субстрат.

Физиология человека (1985, с. 211–212)

Поскольку подробному изложению физиологии, нейроанатомии и психологии эмоций посвящена наша предыдущая книга (Симонов, 1981), в настоящей главе мы ограничимся самым кратким напоминанием основных положений потребностно-информационной теории эмоций и сводкой новейших данных о мозговых механизмах эмоций человека.

Однако прежде всего мы хотим сформулировать те вопросы, на которые сегодня обязана ответить любая сколько-нибудь развитая и завершенная теория эмоций.

1. Если автор теории разделяет мнение о том, что эмоция представляет одну из форм отражения реальной действительности, он обязан определить, что именно отражает эмоция, чем она отличается от других разновидностей отражательной деятельности мозга. Сложность и нерешенность этого вопроса отметил В. К. Вилюнас. «При исследовании познавательных процессов обычно существует возможность опираться на два ряда явлений: объективный и субъективный, отражаемый и отраженный. По отношению к субъективному отражению первый ряд может служить своего рода образцом, «эталоном» того, что, например, должно или могло бы быть воспринято, запечатлено, постигнуто мышлением и т. п… При исследовании же эмоций такой возможности не существует. Эмоции выполняют функцию не отражения объективных явлений, а выражения субъективных к ним отношений… Поэтому данные о том или ином эмоциональном переживании мы можем сравнить лишь с данными о других эмоциональных переживаниях у одного и того же человека или у других людей, а не с некоторым объективным “эталоном“» (Рейковский, 1979, с. 7).

2. Любая новая теория эмоций должна, по нашему мнению, способствовать упорядочиванию, классификации наблюдаемых в жизни эмоций, предложив теоретический принцип подобной классификации. Можно, конечно, пойти и чисто эмпирическим путем, примером которого служит классификация Б. И. Додонова (1978). Опросив достаточно большое количество людей о том, какие именно эмоции они переживают особенно часто и какие из этих переживаний им представляются наиболее ценными, желательными, автор группирует полученные ответы и приходит к выводу о существовании альтруистических, коммуникативных, глорических, праксических, пунических, романтических, гностических, эстетических и акизитивных эмоций. Подобный прием описательной классификации без использования теоретически обоснованного классифицирующего принципа, по-видимому, специфичен для психологии эмоций и сильно отличает ее от других областей науки. Заметим для сравнения, что классификацию химических элементов в таблице Менделеева невозможно представить без открытия периодического закона нарастания атомного веса этих элементов. Что касается чисто описательных классификаций, то углубленный анализ показывает, например, отсутствие «альтруистических» эмоций как таковых, поскольку в основе альтруистического поведения могут лежать весьма различные мотивы: сопереживания и морального самоуважения. Соответственно и эмоции окажутся различными, а их объединение в одну и ту же группу – формальным.

3. Концепция, претендующая на то, чтобы именоваться теорией, должна ответить на вопрос о том, какую роль играют эмоции в жизнедеятельности живых существ, в организации их целенаправленного поведения. Каковы регуляторные функции эмоций и чем они отличаются от регуляторных функций сознания, мышления, памяти, воли.

4. Теория должна способствовать уяснению мозговых механизмов формирования и реализации эмоциональных реакций человека и высших млекопитающих животных. Благодаря успехам общей физиологии мозга, нейропсихологии и нейрохирургии мы имеем сегодня довольно длинный перечень мозговых структур, причастных к эмоциональным реакциям и состояниям. К числу этих мозговых образований относят передние и височные отделы новой коры, гиппокамп, миндалину, гипоталамус, перегородку, центральное серое вещество, неспецифические ядра таламуса и некоторые другие структуры. Вместе с тем остается далеко не ясным, какую именно роль играет каждое из этих образований в генезе и реализации эмоций. Ссылки на «системность» и даже на «голографическое» распределение функций, на деятельность «мозга в целом», с нашей точки зрения, малопродуктивны. Попытки вернуться к представлению об эмоциях как о конечном, далее неделимом психофизиологическом образовании можно было бы сравнить с призывом вернуться от современных представлений о многообразии элементарных частиц к «целостному» атому Демокрита.

5. Наконец, предлагаемая теория должна чем-то принципиально новым обогащать практику воспитания, практику профилактики и борьбы с нежелательными последствиями эмоционального стресса, его влияния на здоровье человека и эффективность выполняемой им деятельности. Универсальное значение практики как критерия истины в полной мере применимо к частному случаю изучения закономерностей и механизмов эмоций.

Отражательно-оценочная функция эмоций. На вопрос о том, что отражает эмоция, потребностно-информационная теория отвечает определенно и однозначно: эмоция есть отражение мозгом человека и высших животных какой-либо актуальной потребности (ее качества и величины) и вероятности (возможности) ее удовлетворения, которую субъект непроизвольно оценивает на основе врожденного и ранее приобретенного индивидуального опыта. В приведенном выше определении представлено и порождающее (через потребность) и отражающее (через вероятность ее удовлетворения) начало. Эмоция отражает предметы и события окружающей среды в их отношении к актуальным потребностям субъекта, откуда и возникает категория значимости этих предметов и событий, их субъективная оценка.

В самом общем виде правило возникновения эмоций можно представить в виде структурной формулы Э = f (П, (И_н – И_с)…), где Э – эмоция, ее степень, качество и знак; П – сила и качество актуальной потребности; (И_н – И_с) – оценка вероятности (возможности) удовлетворения потребности на основе врожденного и онтогенетического опыта; И_н – информация о средствах, прогностически необходимых для удовлетворения потребности; И_с – информация о существующих средствах, которыми реально располагает субъект. Репрезентация установленных зависимостей в виде формул широко используется в теоретической и экспериментальной психологии. В качестве примера приведем близкую к нашим работам формулу Мак-Граса (McGrath, 1976) S = C₀(D – С), где S – степень стресса; С₀ – степень важности требования; D – осознаваемое требование; С – осознаваемая возможность. Нетрудно видеть, что эта формула очень напоминает «формулу эмоций» с той разницей, что, появившись на двенадцать лет позднее, она касается лишь частного случая осознаваемой оценки ситуации, тогда как для огромного множества эмоций характерно прогнозирование вероятности достижения цели (удовлетворения потребности) на неосознаваемом уровне.

Можно ли проверить справедливость нашей формулы в прямом эксперименте? Да, можно. Правда, на уровне современной экспериментальной техники «структурная» формула эмоций становится «измерительной» только при исследовании сравнительно элементарных эмоциональных реакций. Так, мы можем измерять степень эмоционального напряжения по величине объективно регистрируемых физиологических сдвигов (частота сердцебиений, амплитуда и продолжительность кожно-гальванических реакций, суммарное напряжение тета-ритма электроэнцефалограммы и т. п.). В определенных пределах мы можем измерять потребность в пище продолжительностью голодания, а потребность избегания боли – силой болевого раздражения. Наконец, мы можем измерять объективную вероятность удовлетворения потребности различной вероятностью подкрепления условного сигнала. В наших книгах и статьях приводятся многочисленные примеры такого рода экспериментов, показавших закономерную зависимость степени эмоционального напряжения от силы потребности и вероятности ее удовлетворения (см. также Price, Barrell, 1984).

А. Я. Мехедова (1969) вырабатывала в нашей лаборатории классические условные рефлексы у собак, подкрепляя условный сигнал в различных сериях экспериментов: 1) 5 г мяса в 100 % случаев; 2) 50 г мяса в 100 %; 3) 5 и 50 г мяса в случайном порядке, но в равном отношении 1: 1. Оказалось, что при обычном пищевом режиме максимальная частота сердцебиений, по которой судили о степени эмоционального напряжения собаки, наблюдается при постоянном подкреплении большой порцией пищи (рис. 1, А), в то время как суточное голодание делает эмоционально напряженной ситуацию с подкреплением условного сигнала в случайном порядке (рис. 1, Б). Иными словами, эмоциогенна не сама по себе неопределенность экспериментальной ситуации, но прагматическая неопределенность, т. е. участие в генезе эмоционального напряжения как величины актуальной потребности, так и вероятности ее удовлетворения. По данным Д. Н. Меницкого и М. М. Хананашвили (1969), наибольшее эмоциональное напряжение у собак (визг, лай, чесание, царапание кормушки) наблюдалось при вероятностном подкреплении 1: 4, а по мере продолжения опыта – при 1: 2. Значение информационного фактора выступает особенно отчетливо в опытах со спаренными животными, когда оба партнера получают равное количество ударов током, но только один из них может предотвратить наказание соответствующей инструментальной реакцией. Именно у этого животного постепенно исчезают признаки страха, предотвращается изъязвление слизистой желудка и кишечника.

Установлено, что частота пульса у банковских служащих зависит от степени ответственности (счет банкнотов различного достоинства) и количества информации, содержащейся в одной операции. К. Перкис (Perkis, 1984) изменял в процессе опыта размер денежного штрафа за допущенные ошибки и их вероятность, не зависящую от усилий субъекта. Рост частоты сердцебиений закономерно коррелировал с изменением обоих факторов и был сильнее выражен у субъектов типа А.

Рис. 1. Динамика сердечного компонента условного рефлекса у собаки при постоянном подкреплении малой (1) и большой (2) порцией пищи и при случайном подкреплении с вероятностью 50: 50 (3)

А – при обычном пищевом режиме; Б – после пищевой депривации (по А. Я. Мехедовой)

Имеются сведения и о том, что две составляющие эмоционального напряжения по-разному сказываются на величине различных вегетативных сдвигов. В опытах с участием человека величина побуждения (размер платы за правильное решение) преимущественно влияла на частоту пульса, дыхания и уровень электрического сопротивления кожи, а трудность задачи (количество выборов) – на объемный пульс и кожно-гальванический рефлекс. Преимущественная связь кожно-гальванического рефлекса с информационным фактором обнаружена и в опытах, где кожно-гальванический рефлекс был слабее при ожидании болевого раздражения током с высокой вероятностью, чем при более редких, но труднопрогнозируемых ударах. Регистрация кожно-гальванической реакции и вызванных потенциалов в ответ на ориентировочный стимул показала, что мотивационные компоненты ориентировочного рефлекса в большей мере детерминированы генотипом исследуемого лица, чем информационные компоненты (Кочубей, 1985).

Впрочем, значение вероятности (возможности) удовлетворения актуальной потребности принимается во внимание далеко не всеми исследователями эмоций. «С точки зрения физиологической, – писал П. К. Анохин, – перед нами стоит задача раскрыть механизм тех конкретных процессов, которые в конечном итоге приводят к возникновению и отрицательного (потребность) и положительного (удовлетворение) эмоционального состояния» (Анохин, 1964, с. 355). Рассматривая генез эмоций, П. К. Анохин учитывал прогнозирование только содержания, семантики цели, предполагая, что в данный момент цель может быть одна, т. е. человек намеревается взять или стакан, или вилку, или тарелку (мы используем пример, который обычно приводил сам П. К. Анохин). П. К. Анохин отрицал прогнозирование вероятности достижения цели, хотя без такого прогноза трудно понять факт возникновения эмоций до начала каких-либо действий. Он писал: «…выражение “вероятностное (?) прогнозирование” просто не соответствует физиологическому смыслу событий и неправильно ориентирует читателей, интересующихся нашими работами. Вероятность прогноза, т. е. параметров акцептора действия, всегда максимальная и равна единице, поскольку она отражает потребность организма на данный момент. Наоборот, результат всегда менее вероятен по отношению к акцептору действия, и, следовательно, выражение “вероятностное прогнозирование” едва ли оказывается полезным при изучении живых систем» (Анохин, 1978, с. 272). Чтобы не возвращаться к «биологической теории эмоций» П. К. Анохина, подчеркнем наше согласие с автором теории в том, что касается прогнозирования содержания цели, связи эмоций с потребностями и генеза некоторых отрицательных эмоций. Вместе с тем мы считаем совершенно необходимым введение в модель возникновения эмоций механизма, прогнозирующего вероятность достижения цели, существенно расходимся с П. К. Анохиным в объяснении механизма положительных эмоций и, разумеется, не можем ограничиться применением модели только к биологическим потребностям, о чем свидетельствует само название теории П. К. Анохина.

Каким образом человек прогнозирует вероятность достижения цели (удовлетворения потребности)? Эксперимент и теоретический анализ показывают, что эта оценка осуществляется путем сопоставления информации о средствах, способах, времени и т. д., прогностически необходимых и реально имеющихся у субъекта. Вероятность удовлетворения оказывается интегральным показателем, результатом подобного сопоставления. Скажем, при встрече с тремя разъяренными хищниками вероятность благополучного исхода будет существенно различной в зависимости от того, имеет ли охотник автоматическую винтовку с полной обоймой или один-единственный патрон. Во многих экспериментах разницу между необходимым и имеющимся можно эмпирически измерять по суммарной величине допускаемых субъектом ошибок, что свидетельствует о степени его «информированности», куда входят не только теоретические знания того, что, как и когда надо делать, но и степень совершенства соответствующих практических навыков.

Соотношение необходимого и имеющегося можно рассматривать и в статике, как «мгновенный срез» степени информированности, и в динамике. В первом случае результат сравнения обернется дефицитом или избытком информации, во втором – возрастанием или падением вероятности достижения цели.

Универсальность механизма сравнения такова, что обнаруживается даже в генезе тех элементарных эмоций, которые принято именовать эмоциональным тоном ощущений. Так, эмоциональная окраска ощущений от пищи, находящейся во рту (вкусно, безразлично, неприятно), формируется только после того, как голодовое возбуждение (потребность) оказывается сопоставлено с афферентацией (информацией), идущей из полости рта и свидетельствующей о возрастании вероятности удовлетворения потребности в пище.

Вероятность удовлетворения может быть и субъективной и объективной. Разумеется, в формировании эмоций участвует только субъективная оценка вероятности достижения цели. Животное и человек могут существовать лишь потому, что субъективные оценки вероятности, как правило, адекватно отражают объективную вероятность тех или иных событий. В отдельных случаях субъективный прогноз оказывается ложным, и тогда эмоциональная оценка событий не соответствует их реальному значению («пьяному море по колено», «пуганая ворона и куста боится» и т. п.).

Неопределенность не может сочетаться с высокой вероятностью достижения цели, хотя максимальная неопределенность предстоящих событий (50 %) оставляет больше надежды на благополучный финал, чем заведомо низкая вероятность, равная 20 или 10 %.

Применительно к эмоциям мы встречаемся здесь с дополнительным фактором, который не представлен в формуле, подобно тому как в формуле не представлена динамика развертывания эмоциональных реакций во времени и многое другое. Речь идет об индивидуальных (типологических, характерологических) особенностях эмоциональности данного субъекта. Эксперименты нашей сотрудницы Л. А. Преображенской показали, что эмоциональное напряжение, о котором судили по частоте сердцебиений, у одних собак достигает наивысших значений при максимальной неопределенности подкрепления (рис. 2, А), а у других – при низкой его вероятности (рис. 2, Б). Встречаются и «вероятностно-безразличные» собаки (рис. 2, В). Сходные наблюдения мы нашли в исследованиях В. М. Русалова (1979), который обнаружил среди своих испытуемых три группы лиц, по-разному реагировавших на вероятностно организованную среду.

Индивидуальные особенности данного животного проявляются и в ситуации конфликта между качеством (ценностью) подкрепления и вероятностью удовлетворения соответствующей потребности. Эти два фактора Д. И. Меницкий (1983) называет активационным и информационным компонентами подкрепления. Совместно с Л. П. Руденко мы провели серию опытов на трех собаках в камере, где были установлены четыре кормушки (рис. 3). Каждая кормушка содержала восемь металлических чашечек, наполненных мясным фаршем. С помощью дистанционного устройства диск с чашечками можно было поворачивать так, чтобы одна из них появилась в окне кормушки.

Рис. 2. Частота сердечных сокращений в фоне (1), при появлении пустой кормушки (2) и процент двигательных реакций на условный сигнал (3) у трех собак (А, Б, В) при различной вероятности подкрепления (по Л. А. Преображенской)