Кредиторы эшафота

— Я иду к нотариусу мадам Мазель, чтобы узнать, через какие руки прошла находившаяся у нее сумма денег, прежде чем попасть к ней.

— Да, это будет полезно.

— Расспрашивая одного, другого, я увижу, куда это меня приведет. А ты?

— Пойду отыщу человека, чтобы он нанял для нас квартиру, в которой жила мадам Мазель.

— Но что скажут, если это узнают?

— Все, что угодно. Кто может помешать мне?

— Разве ты не боишься, что это может возбудить подозрения настоящего убийцы?

— Наоборот, свадьба нашей сестры, наше равнодушие заставят поверить в наш цинизм, а жизнь, которую мы будем вести, заставит всех предполагать, что мы отказываемся от нашего отца.

— Но с какой целью ты это делаешь?

— Чтобы шаг за шагом восстановить картину преступления.

— Каким образом?

— В той самой комнате, где было совершено убийство, я буду искать то, что было упущено следствием, и, без сомнения, мне удастся восстановить истину.

— Но, восстановив факты, ты еще не найдешь виновника.

— Конечно, но я буду на пути к этому. Мы соединим людей и обстоятельства и узнаем истину.

— Да, может быть, — задумчиво сказал Шарль.

— Для того, чтобы достигнуть цели, нам нужно много мужества. Ты не можешь себе представить, Шарль, сколько нам придется еще страдать. Нам днем и ночью придется бывать в различном обществе: на балах, в театрах, на праздниках. Нам, может быть, придется бывать повсюду и делать веселый вид. Вчера, Шарль, я проделал опыт — один родственник Андре восхищался моим равнодушием. «Вы правы, — говорил он, — что отрекаетесь от вашего отца. Он был негодяй! Вы говорите, что он вам не отец, и развлекаетесь, веселитесь на свадьбе вашей сестры, не носите траура» и так далее.

— Тебе сказали это?

— Да, сказали.

— И ты не вышел из себя?

— Нет, напротив, я улыбался и соглашался.

— О, негодяй!

— Ты видишь, Шарль, что тебе не хватает мужества. Если ты не научишься сдерживаться, то рискуешь все погубить.

— Это правда, но как тяжело сдержаться, слыша, как оскорбляют отца — эту святую жертву.

— О, Боже мой! Это эгоизм всех людей, которые желают наследовать богатство и славу отца, а не его поступки и преступления. Они цинично признаются в этом, говоря, что деньги чисты. Мы же, что унаследовали от отца только эшафот, — мы составляем исключение, которому никто не может поверить. Нас хотят считать людьми недостойными и неблагодарными, не хотят верить, что мы могли быть признательны отцу. Мы свободны в наших поступках, и никто не подозревает о той миссии, которую мы выполняем.

— Я постараюсь быть твердым, — пообещал Шарль.

— Это необходимо, Шарль, необходимо. Не должно пройти и месяца, чтобы все убедились, что мы сыновья без души и без сердца — два искателя приключений, развлекающиеся, чтобы забыть о пятне, лежащем на их имени, проживающие деньги, которые украл отец.

— Ах! Что ты говоришь!

— Я говорю то, что тебе скажут они, то, что ты должен выслушать спокойно. Ты должен стать на уровень людей, с которыми придется жить. Они поступили бы именно так. Почему же тебе сердиться за то, что тебя будут считать способным сделать это?

— Ты приводишь меня в ужас!

— Что сказал бы ты сам, видя их.

— Но для чего ты говоришь мне все это? — перебил Шарль. — Ты хочешь привести меня в отчаяние.

— В отчаяние!.. Ты с ума сошел! Наоборот, я хочу тебя сделать твердым. Я говорю тебе, что тебя будут оскорблять тут и там — будь готов все перенести. Ты не знаешь, что вчера, чтобы спокойно слушать этого человека и улыбаться ему, я должен был до крови разодрать себе грудь.

— Не бойся ничего, брат, ты увидишь, я буду мужественным.

— В таком случае — прощай, до вечера.

— Да, до вечера.

Братья пожали друг другу руки и расстались.

Часть первая

ПАРИЖСКИЕ ТРУЩОБЫ И ИГОРНЫЕ ДОМА

Глава I

«БЕШЕНАЯ КОШКА»

На улице Захария находился странный кабачок: в него входили через длинный и узкий коридор с сырыми стенами и серым от пыли потолком. Этот коридор упирался в маленький грязный двор, через который нужно было пройти прежде, чем войти в святилище. Этим святилищем была довольно большая комната, которая, должно быть, была раньше конюшней. Стены, не оклеенные обоями, были покрыты самыми разнообразными рисунками мелом и углем.

В кабачке перед громадным прилавком стояло шесть столов, занимавших почти всю площадь комнаты.

Входящий в комнату погружался в необычайно плотную смесь запаха спиртного и дыма. Попав в этот смрад, новички кашляли, но постоянные посетители с восторгом вдыхали его полной грудью. Все вокруг было настолько грязным, что оставляло впечатление довольно странное и крайне неприятное.

Начиная с пяти часов вечера, посетители, вполне достойные этого места, расхаживали здесь взад-вперед. Все, что спаслось от каторги, все, что тюрьмы не хотели хранить, находилось тут. Когда полиция искала какого-нибудь убийцу или мошенника, она прежде всего делала обыск в этом месте. Нужного человека здесь могло не быть, но не было сомнения, что он сюда приходил.

Этот кабачок носил название «Бешеная кошка» из-за мрачной истории, происшедшей в нем.

В один прекрасный день основатель кабачка умер; вдова его, тетка Дюша, которая содержала и еще содержит этот дом, не считая нужным из-за таких, пустяков останавливать обслуживание посетителей, оставила труп своего мужа в подвале, служившем спальней.

Когда для погребения тела несчастного явились гробовщики, они с испугом отступили, увидя его обезображенное лицо: нос и губы трупа были съедены кошками.

Прелестные посетители этого места не пропустили случая дать ему прозвище, и кабачок с этого дня стал называться «Бешеная кошка». Это было последним напоминанием о покойнике, вдова же стала хозяйкой «Бешеной кошки».

Ей было около пятидесяти лет. Мы несколькими словами опишем ее портрет. Она была не некрасива — она была отвратительна.

Ей помогал всего один человек — странное создание: красивый, как Квазимодо, высокий, как Мефистофель. Его руки были так длинны, что он легко доставал концы стола, не наклоняясь. Его звали Грибом.

Одни говорили, что это прозвище было дано ему из-за его носа, другие — из-за его горба.

Теперь, описав помещение, мы можем перейти к тем, кто находился в нем в один из сентябрьских вечеров около десяти часов.

В этот вечер посетители тихо переходили от стола к столу, разговаривая шепотом.

Не было сомнения, что в «Бешеной кошке» происходило что-то необычное, так как клиенты подзывали Гриба и глазами указывали ему на человека, сидевшего одиноко за столом, и после утвердительного знака прислужника снова начинали разговаривать.

Человеку, которым все интересовались, казалось, было лет от двадцати пяти до тридцати.

Довольно красивый собой, кроткий с виду, он выглядел, как рабочий, и, очевидно, был постоянным посетителем этого кабака, так как входя, потребовал:

— Гриб, кружку пива!

И сев за стол, положил на него кусок хлеба, который принес под мышкой.

Затем он вынул из кармана кусок колбасы, завернутый в бумагу, и начал, обедать.

— Вы знаете, они опять приходили, — сказал ему хриплым голосом Гриб.

— А еще придут?

— Вы же знаете, — продолжал Гриб, — что наделаете дел, если будете привлекать сюда неизвестных нам людей.

Тогда незнакомец поднял голову и сказал:

— Но разве это моя вина? Я даже не знаю, кто они… И кроме того, черт возьми, не приставайте ко мне, — прибавил он, пожав плечами и давая понять, что готов на все.

Гриб не ответил ни слова и подошел к столу, стоявшему в глубине, за которым сидели шестеро посетителей.

Когда они выслушали Гриба, между ними начался следующий разговор:

— Ну, это нам не нравится, и мы покажем ему это.

— Но я вам давно говорю об этом.

— Что ты говоришь?

— Я вам говорю, — повторил Гриб, — я вам говорю, что он был и есть еще…

— Полицейский? Он, может быть, пришел сюда для того, чтобы выдать нас…

— Очень может быть! — пробормотал один, искоса глядя на того, о ком говорили.

— И что он здесь делает? Разве он работает вместе с нами?

— Нет, он никогда не ходит на дело.

— В таком случае, для чего он сюда ходит?

— Да, действительно!

— Знаете что, — продолжал первый, — я скажу вам, что мы все дураки. Между нами постоянно отираются шпионы, а потом кому приходится расплачиваться? Все нам! Нет, мне все это уже надоело!

— Да, конечно, надо хоть раз хорошенько показать ему, что мы за люди.

— Вот именно! Гриб сказал нам, что вот уже четыре дня его спрашивает какой-то высокий малый.

— Зачем?

— Видимо, и человек, который его спрашивает — полицейский.

— Ты думаешь? — проговорили пятеро остальных, хмуря брови и сверкая глазами.

— Вам известно, что Гриб знаток своего дела, его трудно обмануть. Он знает в этом толк и сказал мне…

— Что он тебе сказал?

И все шестеро наклонились друг к другу, соприкасаясь головами.

Тот, который казался их начальником, продолжал:

— Он сказал мне: нет сомнения, что на этих днях было какое-то дело, и сюда подослали шпиона наблюдать за нами. Но это еще не все. Он прибавил, что если вы знаете господина Ладеша, то предупредите его.

— Неужели же мы позволим сделать это здесь у нас!

— Нет, никогда.

— Пусть кто-то начнет. Затем бросятся и все остальные.

— Но мне кажется, здесь будет не совсем удобно, — заметил один из негодяев.

— Здесь мы дома. Все предупреждены. Он наверняка полицейский. Напрасно он говорит, что тут замешана любовь. Во всяком случае, раз он был полицейским, то он навсегда им и останется, но надо отучить его от этого. Ну, кто же начнет?

— Я, — сказал один, вставая.

Это был человек огромного роста, бывший каменщик, проведший на каторге пятнадцать лет. Его звали Пьер по прозвищу Деталь.

Видя, что он встает, все обычные посетители кабачка подошли к этой группе, догадываясь, что должно произойти нечто любопытное. Только один незнакомец продолжал спокойно уплетать обед, не замечая готовящегося против него заговора.

Пьер Деталь вытянул руки и пошевелил плечами, как бы желая убедиться, что сила не оставила его.