История России. Владимирский период. Середина XII – начало XIV века

Скотоводство было такое же распространенное на Руси занятие, как земледелие, но еще более стародавнее. Разумеется, оно не имело значительного развития в северной лесной полосе, а процветало более в южных землях, где было изобилие пастбищ и даже степных пространств. Впрочем, насколько эти земли изобиловали рогатым скотом, мы не имеем прямых сведений. Встречаем более указаний на процветание коневодства, но и то собственно княжеского. О размерах сего последнего можно судить по летописному известию о том, что у новгород-северских князей на одной только речке Рахне паслось несколько тысяч кобылиц (в 1146 г.). Впрочем, князья должны были прилагать особую заботу о конских табунах уже потому, что они доставляли коней не только своей дружине, но и частью земской рати, собиравшейся в военное время. Кони знатных людей обыкновенно отличались особым тавром, или «пятном». Южная Русь пользовалась также соседством кочевых народов и приобретала от них большое количество коней и волов путем торговли; а в военное время стада и табуны степняков служили главной добычей русских дружин; но и кочевники, в свою очередь, при набегах угоняли русский скот. Особенно славились иноходцы и скакуны угорские, которых летопись называет «фарами». Вообще «борзый» конь высоко ценился на Руси и составлял утеху русского молодца.

Наряду с земледелием и скотоводством важное место в народном хозяйстве занимало рыболовство, при великом обилии рыбных озер и рек. Оно издревле производилось теми же снастями и орудиями, как в наше время, то есть неводом, бреднем, длинной сетью, или мрежей, и удочкой. Наиболее распространенный обычай рыбной ловли был посредством еза, то есть перегородки из кольев, набитых поперек реки, с отверстием в середине, тоже огороженным, куда заходит рыба. Наряду с дружинами звериных ловцов князья имели целые дружины ловцов рыбных; отправляясь на промысел, они обыкновенно назывались ватагами, а начальник их именовался ватаманом. Между прочим, новгородцы предоставляли своим князьям право посылать рыболовные ватаги на Северное Поморье, именно на Терский берег; а сами посылали свои ватаги на другие берега Поморья, где, кроме рыбы, ловили также моржей и тюленей. В местах особенно рыболовных издревле образовался целый класс людей, занимавшихся преимущественно этим промыслом. Вследствие запрещения мяса инокам монастыри особенно дорожили рыбными угодьями; а потому князья и богатые люди старались наделить их такими водами, где в изобилии водилась рыба. Иноки сами занимались ловлей и получали рыбный оброк с жителей, сидевших на монастырской земле. Наиболее ценной рыбой на Руси считался всегда осетр. Нужда запасаться рыбой на зимнее время, особенно с постепенным водворением постов, научила приготовлять рыбу впрок, то есть вялить ее и солить. Русские уже тогда умели приготовлять икру.

Соль получалась на Руси из разных мест. Во-первых, она добывалась в Галицкой земле на северо-восточном склоне Карпатских гор; особенно известны соляные ломки в окрестностях Удеча, Коломыи и Перемышля. Из Галича соляные караваны направлялись в Киевскую землю или сухопутьем через Волынь или в ладьях спускались Днестром в Черное море, а оттуда поднимались вверх по Днепру. Во-вторых, соль добывалась из крымских и азовских озер. Частью она также развозилась морем и Днепром, а частью — сухопутьем на телегах. Уже тогда существовал, по-видимому, особый промысел соляных возчиков (чумаков), которые ездили из Южной Руси к этим озерам за солью. Пошлина с соли составляла одну из статей княжих доходов; иногда торговля ею отдавалась на откуп. В Северной Руси соль или получалась путем иноземной торговли, или добывалась посредством выварки. Последняя производилась и на берегах Белого моря, и в разных других местах, где почва была пропитана соляными осадками; особенно в большом количестве добывалась она в Старой Руссе. В Новгороде существовал целый ряд купцов, занимавшихся соляным промыслом и называвшихся прасолы. В Суздальской земле известны своими варницами Солигалич, Ростов, Городец и прочие. Выварка соли производилась очень просто: копали колодезь и делали в нем раствор; потом наливали этот раствор на большую железную сковороду (црен) или в котел (салга) и посредством кипячения вываривали соль.

Обычные напитки Древней Руси составляли квас, брага, пиво и мед, которые варились дома; а вина получали путем иноземной торговли из Византийской империи и Юго-Западной Европы.

Пиво варилось из муки с солодом и хмелем. Но особенно распространенным напитком был мед, который служил главным предметом угощения во время пиров и попоек. Он варился с хмелем и приправлялся некоторыми пряностями. Русь, как известно, любила выпить и с радости, и с горя, на свадьбе и на поминках. Знатные и богатые люди вместе с вином и пивом держали всегда большие запасы меда в своих погребах, которые назывались по преимуществу медушами. Какие огромные запасы были у князей, мы видели при захвате двора северского князя в Путивле, в 1146 году, и это весьма понятно, так как князья должны были постоянно угощать крепким медом свою дружину. В те времена, когда еще не знали употребления сахара, мед служил на Руси приправой не одних напитков, но и сладких яств. Такому великому запросу на него удовлетворял широко распространенный пчелиный промысел, или бортничество. Бортью называлось естественное или выдолбленное в старом дереве дупло, в котором водились дикие пчелы; а роща с такими деревьями называлась бортным угодьем, или ухожаем. Бортный промысел встречается на всем пространстве Русской земли, при различных условиях почвы и климата. Князья в своих волостях наряду со звериными и рыбными ловцами имели и особых бортников, которые занимались бортными ухожаями и варкой меда. Иногда эти ухожаи отдавались вольным людям с условием платить князю известную часть меда. Кроме того, в числе даней и оброков в княжью казну видную часть составлял мед. Обычной мерой для того служило лукно, или определенной величины короб из лубка (откуда наше лукошко).

Бортники в Северо-Восточной России назывались еще «древолазами»: требовалась некоторая ловкость и привычка лазить по деревьям, так как мед приходилось иногда доставать на значительной высоте. Вообще бортный промысел был очень выгоден, потому что, кроме меда, он доставлял и воск, который не только шел на свечи для храмов и зажиточных людей, но и составлял весьма значительную статью отпуска в нашей торговле с иноземцами[33].

Жилища Древней Руси, при изобилии лесу, были сплошь деревянные, начиная от хижины бедного селянина до палат княжеских. Основой русского жилья послужил бревенчатый квадратный сруб, или так называемая клеть; а когда эта клеть снабжалась очагом или печью, то называлась истопка или изба. Несколько клетей, связанных в одно целое, получали название хором. Жилище богатого человека от бедного, собственно, отличалось количеством клетей или обширностью хором. Обыкновенно хоромы состояли из трех главных частей: во-первых, зимнее жилье, или изба, во-вторых, собственно клеть, или жилье летнее без печи, служившее зимой вместо кладовой; между ними находилась третья, просторная и светлая комната, называвшаяся сени или сенница, служившая приемной для гостей. Русские люди любили строить высокие хоромы; означенные три части составляли обыкновенно второй ярус здания; под ними находились подклеты, куда складывались разные хозяйственные припасы и принадлежности; в них же заключались погреба и медуши. А к сеням пристраивались на столбах ступени, или лестницы, с крытой площадкой наверху, что и называлось крыльцом. Самые сени иногда утверждались на столбах, без подклета; по крайней мере, так можно заключать из некоторых мест летописи, когда мятежная толпа подрубала или грозила подрубить сени. Над последними еще надстраивалась светлая горница, терем, или повалуша; потом словом «терем» стали обозначать вообще высокое жилье. Кровля обыкновенно делалась крутая, двускатная. Верхнее ребро этих скатов называлось кнесом (князем); по концам его обыкновенно красовались резные коньки, то есть две конских головы, обращенные в разные стороны. Покрывалась кровля соломой, а у богатых — тесом или гонтом, то есть мелкими дощечками, так что гонтовое покрытие имело вид чешуи. Хоромы стояли посреди двора, огороженного тыном, или плетнем; по углам и сторонам его располагались хлевы, конюшни и другие постройки для челяди, домашнего скота, птицы, для сена, хлеба и прочих хозяйственных предметов. Баня, или мовница, по-видимому, служила принадлежностью всякого зажиточного дома. Разумеется, чем зажиточнее был хозяин, тем просторнее его двор и сложнее его хоромы; они заключали по нескольку сеней, клетей и теремов. Судя по остаткам городских валов, видно, что в городах было немного места для дворов и вообще жили тесно. Поэтому богатые люди, в особенности князья, любили более пребывать в своих обширных загородных жилищах, называя их обыкновенно раем, красным двором, красным селом и тому подобное. Отличительной принадлежностью княжьих хором, или теремов, между прочим, служили просторные сени или столовая комната, в которой князья проводили время со своей дружиной в совете и пирах; были особые клети для пребывания очередных гридей, или дружинников, охранявших князя; такие клети назывались гридницей. Терема княжеские украшались резными карнизами, расписывались внутри и снаружи разноцветными красками. Наверху вдоль кнеса, по-видимому, шел гребень, расписанный разными узорами с позолотой; а может быть, позолотой украшался потолок; по крайней мере, название терема «златоверхим» встречается и в народных песнях, и в «Слове о полку Игореве». Так, в «Слове» великий князь Святослав Всеволодович, передавая боярам свой недобрый сон, говорит: «Уже доски без кнеса [стоят] в моем тереме златоверсем». Свое пристрастие к пестрым, узорчатым украшениям Древняя Русь, без сомнения, вполне прилагала к жилищам. Затейливая резьба и раскраска покрывали, конечно, передние, лицевые стороны, особенно испещрялись ими наличники окон; так что древние русские хоромы, при недостатке правильности и соответствия в частях (симметрии), отличались несомненной живописностью и вкусом. Относительно узорчатой резьбы Русь издавна достигла значительной художественности. Вообще деревянное мастерство, или плотничество, несомненно, процветало на лесном Севере.

Новгородцы особенно славились этим мастерством. Еще в начале XI века киевляне при встрече с ними, под Любечем, кричали: «А вы плотницы суще, а приставим вас хором рубити». По некоторым признакам уже тогда существовали плотничьи товарищества, или артели, и значительные постройки, каковы дома богатых людей, храмы, городские стены, башни, мосты и т. п., совершались на началах подряда артелями, во главе которых стояли известные мастера. А в Южной Руси, в местах бедных лесом, конечно, и в ту эпоху сельские жилища подходили к малорусским хатам нашего времени; то есть стены их состояли из плетня или жердей, обмазанных глиной и выбеленных мелом.

Каменные постройки на Руси были еще очень редки. Самое мастерство каменщиков стало распространяться только вместе с сооружением богатых храмов, башен, или веж, и некоторых городских стен, под влиянием мастеров греческих и немецких. Однако летопись еще до Владимира Великого упоминает в Киеве о каменном тереме княжеском. В следующие века число каменных теремов на княжих дворах, без сомнения, стало умножаться. В XII веке каменное мастерство уже настолько подвинулось в Суздальской Руси, что владимирцы сделались им особенно известны. Ростовцы недаром же отзывались о них в 1175 году: «То наши холопы и каменщики». Не говоря о многих каменных храмах, воздвигнутых в этом крае, и доселе в Боголюбове сохраняется часть каменных палат, относимых к Андрею Боголюбскому.

Деревянным постройкам Древней Руси соответствовала и домашняя утварь, которая также выделывалась по преимуществу из дерева. В источниках встречаем те же названия посуды и утвари, которые и доселе существуют в русском быту; например: стол, столец (стул), скамья, кровать (тесовая), ларь, бчелка (бочка), ведро, лохань, блюдо, чаша, локоть, ковш, ложка и так далее. Все это указывает на существование промыслов: столярного, токарного, бондарного и тому подобного. Были в большом употреблении изделия из лубка, лыка и мочала, каковы: сита, решета, коробья, лукна, рогожи и прочее.

Древняя Русь, однако, не ограничивалась одной деревянной утварью. Мы имеем положительные свидетельства, что существовали разные металлические мастерства; особенно процветал кузнечный промысел, который приготовлял домашние орудия и утварь из железа, меди и олова, например: котлы, сковороды, замки, пилы, косы, серпы, долота, заступы, рала, гвозди, ножи, топоры и тому подобное. Изделия из дорогих металлов, доступные только высшим сословиям или шедшие на украшения и утварь церковную, частью доставляла иноземная торговля, но частью и собственное русское мастерство. Так, встречаются известия о серебряных чашах, блюдах и ложках, золотых и серебряных кубках, турьих рогах, служивших вместо стаканов и оправленных в серебро или золото, а в особенности о серебряных и золотых оправах крестов, икон и богослужебных книг, преимущественно Евангелия, также о золотых и серебряных гривнах, обручах, монистах и других украшениях мужского и женского наряда. Изделия эти восходят к временам еще языческим; ибо уже в договоре Игоря с греками упоминается о русских печатях, золотых и серебряных: первые служили в Царьграде знаком русских послов, а вторые — гостей. В могильных курганах отдаленной эпохи встречается много украшений из золота и серебра, еще более, конечно, медных и железных вещей.

Летописи упоминают о присутствии на Руси художников греческих и немецких (а в Юго-Западной Руси и польских). Но нет сомнения, что даровитый русский народ имел своих собственных мастеров почти по всем отраслям художества. Например, на существование русских литейщиков, приготовлявших вещи из свинца и меди, а также умевших делать из них сплавы вроде бронзы, указывают летописные известия, в особенности по поводу построения храмов; для сих последних отливались колокола, устроивались медные или бронзовые врата, медные или свинцовые кровли и помосты, иногда слитые из олова и меди. Для исполнения таких работ требовалось значительное количество людей сведущих.

Источники передают нам немногие имена туземных мастеров той эпохи; тем с большим тщанием история должна сохранять эти имена для потомства.

Из русских зодчих известны: мастер Петр, который, по словам летописи, трудился над сооружением каменного храма Святого Георгия в новгородском Юрьеве монастыре, по поручению князя Всеволода-Гавриила в 1119 году; художник Милонег, в крещении также Петр, возведший в 1200 году стену под Выдубецким монастырем, по поручению великого князя Рюрика; Коров Яковлевич, мастер с Лубянской улицы в Новгороде, построивший каменную монастырскую церковь Святого Кирилла в 1201 году, на иждивение двух богатых бояр; Алекса, «мужхитр», которого в 1276 году волынский князь Владимир Василькович послал строить город Каменец (Литовский) и который уже при отце его Васильке многие города «рубил» (то есть строил их дубовые стены). Рубруквис, посол французского короля Людовика IX к великому хану Мангу в половине XIII века, говорит об одном молодом русском в Орде (не называя его по имени), который хорошо знал строительное искусство.

Из других художников упоминаются: Авдий, «хитрец», или ваятель, который украсил резанными на камне узорами двери храма Святого Иоанна, воздвигнутого в Холме Даниилом Романовичем; золотых и серебряных дел мастер Лазарь Богша, соорудивший крест по заказу Евфросинии Полоцкой в 1161 году, и другой золотых дел мастер Кузьма, взятый в плен монголами, которого встретил в главной Орде Плано Карпини; последний видел его работы трон и печать, изготовленные для хана Гаюка.

Далее известны: Нежила, серебряник, и Гаврило, щитник, оба новгородцы, павшие в бою с Литвой в 1234 году; Антон, котельник, тоже новгородец, который пал в известной Липицкой битве с суздальцами в 1216 году. А в 1200 году в одной битве с Литвой в числе павших новгородцев находился Страшко, «сребреник весец», то есть надзиравший за достоинством или пробою серебряных изделий, поступавших в торговлю; но, вероятно, он и сам был мастер.

По поводу татарского нашествия волынский летописец говорит о великом числе всякого рода мастеров, бежавших от варварского плена; в том числе были седельники и лучники, тульники и кузнецы железу, меди и сребру.

Относительно той отрасли художества, которая впоследствии приняла на Руси весьма обширные размеры, то есть церковного иконописания, мы имеем из эпохи дотатарской одно только русское имя; то был Алимпий, монах Киево-Печерской обители, ученик тех цареградских мастеров, которые расписывали Печерский Успенский храм. В этой отрасли учителями нашими были исключительно греки («греческое» и «корсунское» письмо). По-видимому, все главные храмы русские того времени расписывались греческими мастерами, и сохранившиеся образцы церковных фресок свидетельствуют о полном господстве на Руси современного им византийского стиля с его соответствующими религиозному настроению строгими ликами и умеренными, сухими тонами раскраски. Нет сомнения, однако, что уже в ту эпоху греческие мастера имели многочисленных русских учеников. Кроме икон, писанных на доске, внутренние стены храмов тогда сплошь покрывались фресковым расписанием, так что одни греки уже с самого начала не могли удовлетворять великому запросу на иконописцев и, конечно, исполняли свои работы при помощи русских учеников. Вероятно, к концу данного периода уже существовали русские товарищества, или «дружины» иконописцев, которые работали под руководством своих «старейшин» и брали подряды на расписание церквей, как это мы видим немного позднее в Новгороде и вообще в Северной Руси. Но мастера, руководящие такими дружинами, по-видимому, еще долгое время были греки. Так, по известию летописи, в конце XII века в Новгороде расписал одну церковь на воротах кремля Гречин Петрович; имя его, однако, обличает в нем не природного грека, а скорее южного славянина, прибывшего из пределов Греческой империи.

Стесненные твердо установленными преданиями и правилами греческого иконописания русские живописцы мало могли проявлять свои вкусы и свою творческую способность в произведениях этой отрасли искусства. Но есть другого рода памятники, которые наглядно свидетельствуют об их игривом воображении, об их способности не к одному только рабскому подражанию. Это рисунки заставок и заглавных букв, которыми обильно украшены страницы некоторых рукописных книг, дошедших до нас от той эпохи (начиная с Остромирова Евангелия). Образцами для них, конечно, послужили таковые же византийские и отчасти болгарские миниатюры; но русское художество внесло сюда много своеобразных подробностей, а также замечательное, живое сочетание красок и форм. Отличительную черту этих рисунков составляет прихотливое сплетение ремней и веток: с разными фантастическими зверями и птицами, особенно с драконами и змиями, которые своими хвостами перевивают фигуры людей и звериных чудовищ. Стиль этих произведений находится в полном соответствии с помянутыми выше затейливыми обронными узорами и изображениями на стенах суздальских храмов. Есть известия, что такие же обронные украшения на церковных стенах употреблялись не только на Северо-Восточной, или Суздальской, Руси, но также и в Юго-Западной, или Волынско-Галицкой, и что скульптурные изображения покрывались еще разными красками и позолотой.

Нет сомнения, что во всех подобных украшениях (орнаментах) в сильной степени проявилось самостоятельное русское художество и своеобразный русский вкус. Сей последний при известной даровитости племени с незапамятных времен воспитывался на роскошных образцах искусства и промышленности как греческой, так и восточной (преимущественно персидской), которые путем военной добычи, торговых и других сношений постоянно протекали в Восточную Европу, о чем наглядно свидетельствуют многие металлические изделия, покрытые изящными орнаментами, и остатки узорчатых тканей, находимые в могилах языческой Руси. Особенно замечательна в этом отношении пара турьих рогов, найденная в большом Черниговском кургане, окованная серебром с изображениями переплетающихся между собой фантастических птиц и растений.

Как в своих жилищах и постройках Древняя Русь обнаруживала много своеобразного вкуса и соответствия с окружавшей природой, так своеобразна была она и в одежде своей, хотя многое заимствовала у других народов, особенно у византийцев по части дорогих тканей и украшений. Основную одежду составляли полотняная сорочка или рубашка и узкое нижнее платье, запущенное в сапоги. Поверх сорочки надевались свита, или кожух. Это было платье с рукавами, более или менее длинное, обыкновенно спускавшееся ниже колен и подпоясанное. Дружинники и торговцы поверх свиты надевали плащ, называвшийся корзно или мятль (то есть мантия), который обыкновенно застегивался на правом плече, чтобы оставить свободной правую руку. У простых людей сорочки и свиты, конечно, делались из грубых полотен и шерстяных тканей; а богатые носили более тонкие суконные ткани и нередко шелковые. У людей знатных, у бояр и князей, на свиту употреблялись такие дорогие привозные ткани, как греческие паволоки разнообразных цветов, синие, зеленые и особенно красные (багряница, или червленица). Подол обшивался золотой или узорчатой каймой; нижняя часть рукавов покрывалась золотистыми поручами; атласный воротник был также золотистый. На груди нашивались иногда петлицы из золотого позумента; кожаный пояс или кушак богатых людей украшался золотыми или серебряными бляшками, дорогими камнями и бисером. Сапоги они носили из цветного сафьяна и нередко расшитые золотой ниткой. На корзно богатые люди употребляли самые дорогие ткани, особенно оксамит. Это была привозимая из Греции золотая или серебряная ткань, расшитая разноцветными шелковыми разводками и узорами, и очень плотная. Довольно высокая шапка или, как тогда называлось, клобук, у знатных людей имела верх цветного бархата и соболиную опушку. Известно, что князья не снимали свои клобуки даже и при богослужении. В зимнее время были, конечно, в употреблении меховые одежды, у богатых — из дорогих мехов, а у простых людей бараньи. Самое слово «кожух», по всей вероятности, первоначально означало то же, что наше «полушубок», то есть свиту из бараньего меха. Была также в употреблении теплая шерстяная свита, или фофудья (фуфайка).

Роскошь наряда выражалась более всего в разного рода дорогих украшениях и привесках. Самым обычным и самым древним украшением руси были гривны, или металлические обручи. Первоначально словом «обруч», по-видимому, означался браслет или прут, согнутый спиралью и надевавшийся на руку. Гривною назывался обруч, носимый на шее, или на гриве; у бедных это просто крученая проволока — медная или бронзовая, а у богатых — серебряная или золотая. Находимые нередко в числе других предметов древности, попадаются русские гривны весьма изящной работы. Кроме гривны, носили еще на шее ожерелья, или мониста, которые состояли или также из крученой проволоки, или из цепи с разными привесками. Из последних наиболее распространенными были: металлические и финифтяные бляхи (цаты), спущенное на грудь подобие коня, составленное из пластинок и колец (вероятно, то, что в летописи названо «сустуг»), а в христианские времена и крест. Носились также металлические кольца на руках (запястья), шарообразные металлические пуговицы, пряжки для застегивания, перстни и тому подобное. Князья русские сверх того при парадной одежде имели бармы, то есть широкое оплечье, шитое золотом или обложенное жемчугом, дорогими каменьями и золотыми бляхами с разными на них изображениями.

Женский наряд отличался еще большим обилием украшений; между ними первое место занимали разнообразные ожерелья, бисерные или из цветных стеклянных бус, у бедных же просто из обточенных камушков. В особенности были обычны женские ожерелья, или мониста, украшенные монетами; для чего употреблялись монеты, получаемые из разных стран, но более всего серебряные восточные деньги. Пристрастие к металлическим обручам доходило до того, что в некоторых местах женщины когда-то носили браслеты на ноге или кольцо на большом пальце ноги. Серьги были в общем употреблении; их имели даже мужчины (обыкновенно в одном ухе). Самую обычную форму серег составляла кольцом завитая проволока с тремя надетыми на нее шариками, медными, серебряными или золотыми. Головные женские уборы также обсаживались бисером или жемчугом, обвешивались монетами и другими привесками. У замужних женщин было в обычае накрывать голову повоем (повойником). Выше мы видели свидетельство о том, как усиливалась роскошь особенно между женщинами при их страсти к дорогим нарядам. В XIII веке летописец, вспоминая простоту быта древних князей и дружинников, говорит, что последние не возлагали на своих жен золотых обручей; но ходили их жены в серебре. Роскошь выражалась также в дорогих мехах. Известный посол Людовика IX к татарам Рубруквис заметил, что русские женщины носили платья, внизу обложенные горностаями.

Что касается волос и бороды, то русь после принятия христианства, очевидно, подчинилась в этом отношении греческому влиянию; она покинула привычку выбривать почти всю голову и бороду, оставляя чуб и усы. На изображениях мы видим ее уже с довольно длинными волосами и с бородой; только юноши изображаются безбородые. Впрочем, обычай бриться уступал постепенно. Так, изображения князей в рукописях и на монетах XI века имеют коротко подстриженную бороду; а в конце XII века видим у них уже длинную бороду, по крайней мере, на севере (изображение Ярослава Владимировича в Спас-Нередицкой церкви).

Вооружение Древней Руси было почти такое же, как и других европейских народов в Средние века. Главную часть оружия составляли мечи, копья, или сулицы, и луки со стрелами. Кроме прямых обоюдоострых мечей, употреблялись и сабли, то есть с кривыми восточными клинками. Употреблялись еще секиры, или боевые топоры. Между простым народом было в обычае иметь при себе нож, который носили или за поясом, или прятали в сапог. Оборонительное оружие, или доспех, составляли: железная броня, преимущественно кольчужная, а иногда дощатые латы (папорзи); далее, железный шлем воронкообразной формы с кольчужной сеткой вокруг шеи и большой деревянный щит, обшитый кожей и окованный железом, широкий наверху и суживающийся книзу, притом окрашенный в любимый русью красный цвет (червленый). Помянутый выше спиральный обруч, вероятно, служил не только украшением, но и защитой для руки. У знатных людей обручи были золотые или серебряные позолоченные. (На что указывает известная присяга старшей русской дружины при заключении Игорева договора с греками.) Лучшее, дорогое оружие получалось путем торговли из других стран, из Греции, Западной Европы и с Востока. Так, «Слово о полку Игореве» воспевает шеломы латинские и аварские, сулицы ляцкие, а мечи называет «харалужными», то есть из восточной вороненой стали. У князей и бояр оружие украшалось серебром и золотом, особенно шлемы, на которых отчеканивались нередко лики святых и другие изображения. На шлем надевался иногда меховой чехол, или прилбица. Тулы (колчаны), вмещавшие стрелы, также покрывались иногда мехом. Седла и ременная конская сбруя украшались металлическими бляхами и разными привесками.

Стремена у князей, по-видимому, бывали позолоченные («Вступи Игорь князь в злат стремен», — говорит «Слово»). Верховая езда уже потому была в общем употреблении, что она служила главным средством сухопутного передвижения; на «колах» (то есть на телеге) и на санях перевозили тяжести, а также женщин, людей немощных и лиц духовных. Любопытно, что в составе конской упряжи источники не упоминают о дуге; возница сидел верхом на запряженном коне; о чем свидетельствуют и некоторые рисунки в рукописях того времени[34].

Главным средством сообщения служило судоходство: по рекам совершались и торговое движение, и военные походы. Но значительную часть года, особенно в Северной Руси, реки были покрыты льдом; кроме того, между речными системами залегали так называемые волоки, по которым сообщение происходило сухопутьем, то есть перевозили товары и всякие тяжести на колах, или на санях. Самое удобное время для сухопутных обозов, конечно, была зима, когда речки, болота и топи затягивались крепкой корой; во всякое же другое время, особенно весной и осенью, грязи и топи представляли великие препятствия для сообщения. Непроходимые дебри и непроглядные лесные трущобы, обильные хищными зверями, также служили немалым затруднением; в последних легко было заблудиться и погибнуть без вести. Поэтому устройство гатей, мостов, лесных просек и речных переправ на важнейших путях издавна было одной из главных забот правителей и населения. Но и зимой русскому человеку нередко приходилось бороться с жестокими морозами, сильными вьюгами и глубокими снегами. В постоянной борьбе со всеми этими трудностями закалялись энергия и терпение русского народа. Он сумел преодолеть многочисленные естественные препятствия и воспользоваться некоторыми благоприятными условиями, особенно богатой речной сетью, чтобы проникнуть в самые далекие, глухие края Восточной Европы, проторить к ним дороги, завести в них поселения и починки и оживить их своей промышленной и торговой предприимчивостью.

Рынки, или торги, составляли необходимую принадлежность не только города, но и всякого значительного селения. Сюда собирались крестьяне из окрестных мест и обменивали свои произведения на железные или медные орудия, утварь и прочее. Стольные княжьи города были вместе и важнейшими торговыми пунктами, куда направлялись товары из далеких областей Руси. Главным средоточием торгового движения в Южной Руси служили Киев и Чернигов, а в Северной — Новгород и Смоленск. Например, в Киев направлялись караваны с солью как от таврических озер, так и с Карпатских гор из галицких копей. А в Новгород шли обозы с хлебом из краев суздальских и рязанских.

Своей предприимчивостью во внутренней торговле северорусские торговцы, кажется, превосходили южнорусских. Так, новгородских гостей, а отчасти и смоленских можно было встретить почти во всех областях русских; ростовско-суздальские гости ездили в Киев и Чернигов. Благодаря такому взаимному обмену товаров между русскими областями внутренняя торговля на Руси была довольно развита и удовлетворяла насущным потребностям населения. Зато в торговле внешней, в сношениях с иноземцами купцы южнорусские, то есть галицкие, киевские, черниговские и переяславские, не уступали и самим новгородцам. Торговые сношения Южной Руси были направлены преимущественно на Византийскую империю. Хотя половецкие орды и стесняли движение по Днепровскому пути; но известно, что судовые караваны наших «гречников» продолжали плавать почти ежегодно по этому пути; а смелые русские гости ходили со своими обозами сухопутьем даже сквозь степь Половецкую в Тавриду, к устьям Дона, Кубани и к нижней Волге, где меняли меха, невольников и другие произведения своей земли на товары греческие, итальянские и восточные, или азиатские. С Востока из мусульманских стран получались, между прочим, пряные коренья, бисер, жемчуг и серебряная монета в большом количестве. В свою очередь, иноземные купцы проникали в Южную Русь, и многие из них постоянно пребывали в Киеве. Между прочим, сюда в XII веке приезжали для закупки мехов купцы из дальних краев Германии и западного славянства, например из Баварии и Чехии. Один польский летописец (Мартин Галл) заметил, что сама Польша служила для иноземных купцов только дорогой в Русь.

Между тем как суздальское купечество ездило в Камскую Болгарию, в землю мордвы и других соседних финнов, новгородские торговцы, с одной стороны, по судоходным рекам проникали в Заволочье и к Уральскому хребту; а с другой — они не довольствовались постоянным пребыванием у себя варяжских и немецких гостей, но сами плавали по Балтийскому морю, отправляясь за немецкими и варяжскими товарами на остров Готланд и промышленные города славяно-германского поморья. В торговле с Западной Европой деятельное участие принимали еще смольняне, витебляне и полочане. На сырые произведения Русской земли, преимущественно меха, воск и кожи, а также на дорогие товары греческие и восточные Северо-Западная Русь выменивала европейские сукна, полотна, металлические изделия, вина, сельдей, серебро, хлеб, соль и прочее.

Торговое движение в древней России должно было преодолевать великие препятствия, полагаемые природой и людьми. С одной стороны, долгие и трудные пути сообщения, особенно частая распутица, с другой — недостаток правосудия, народные смуты, княжьи междоусобные войны, нападения хищных половцев и других соседей, а также грабежи собственных русских повольников, бродников и вообще разбойничьих шаек — все это ложилось тяжелым бременем на промышленность и торговлю, а следовательно, и на цены товаров. И надобно удивляться энергии и предприимчивости русского торгового люда, умевшего бороться с такими препятствиями. Немалое затруднение встречал он со стороны частых застав, на которых взималась с товаров пошлина, или мыт. Эти мытные заставы, воздвигаемые ради умножения княжьих доходов, устраивались обыкновенно на мосту, на перевозе, при въезде в город. Далее, существовали пошлины при складе товара в гостином дворе, на торгу, или на рынке, «померное» (в продаже на меру), «весче» (при продаже на вес) и так далее. Пошлины эти хотя сами по себе были и не велики, но многочисленны и, при частых злоупотреблениях и вымогательствах от мытников и других чиновников княжьих, замедляли торговые обороты и возвышали цену товаров.

За недостатком собственной монеты торговля Древней Руси была по преимуществу меновая, в особенности с иноземцами. Значительная часть торговых оборотов совершалась на веру, то есть в кредит; о чем ясно свидетельствует Русская Правда, которая посвящает несколько статей порядку взыскания долгов с несостоятельного торговца. На существование кредита указывает и так называемое «резоимание», то есть ссуда денег или вещей ради «лихвы», или роста. Духовенство в своих поучениях сильно восставало против высоких процентов, которыми заимодавцы угнетали своих должников, и грозило первым вечной мукой, особенно тем, которые обращали бедных должников в свои холопы. Но в обществе еще мало развитом, при недостатке безопасности и большом риске проценты неизбежно бывают высоки. Судя по Русской Правде, законными, то есть умеренными, резами считалось до 20 % в год; но из нее же мы видим, что иногда резы простирались до 40 и даже до 60 %.

Деньги в древней России назывались вообще кунами. Слово это ясно указывает, что когда-то обычным мерилом ценности служили меха, и по преимуществу куньи. Первоначально употреблялись для обмена, конечно, ценные меха; но торговая потребность в более мелких и разменных единицах заставила прибегнуть к дроблению меха; отсюда явились так называемые резани (то есть отрезки) и ногаты (лапки). В позднейшее время встречаем еще полушки и мордки, точно так же перешедшие и в название металлических единиц. От таких частей меха недалек был переход до кожаных денег, то есть лоскутов кожи с княжими клеймами. В половине XIII века французский монах Рубруквис заметил, что у русских вместо монеты служат маленькие кусочки кожи с цветными знаками. Но подобные деньги, если и существовали, не имели повсеместного на Руси обращения. Такое обращение могла иметь только звонкая монета. Последняя добывалась, как всякий товар, торговлей с иноземцами. Особенно большое количество ее доставлялось с Востока из стран мусульманских. (Впрочем, может быть, эти арабские серебряные деньги служили более для шейных и головных украшений, чем для потребностей торговли.) Денежной металлической единицей повсеместно на Руси служила гривна. Судя по названию, некоторые справедливо догадываются, что эта единица произошла именно из металлического шейного обруча, имевшего более или менее определенный вес; так что гривна стала обозначать вместе и вес, и монету, то есть слиток того же веса. Не только форма этого слитка, но также его достоинство и вес, а следовательно, и ценность разнообразились по разным областям Руси. Притом различалась еще гривна серебра от гривны кун. Вторая была вдвое менее первой, но также обозначала металлические деньги; она, собственно, и составляла ходячую монету. Новгородская гривна кун весила полфунта серебра, или 48 золотников, смоленская — четверть фунта, а киевская — треть. Гривна кун заключала в себе 20 ногат, или 25 кун, или 50 резаней.

Чеканка мелкой монеты, золотой и серебряной, началась на Руси по образцу византийскому, после принятия христианства. Хотя она и не была многочисленна, но в ее существовании удостоверяют находки некоторого количества таких монет (особенно Нежинский клад, найденный в 1852 году и заключавший до двухсот сребреников, как их называет летопись). На лицевой их стороне обыкновенно выбивалось изображение государя, сидящего на престоле в полном наряде, с надписью «Владимир», или «Ярослав», или «Святополк» и прочие; на обратной же находим какой-то знак (вероятно, верхушка скипетра) с надписью вокруг: «А се его серебро» или «злато»[35].

Вообще успехи русской гражданственности находились в тесной связи с успехами христианства. Коренные русские области в данном периоде можно считать уже вполне подчинившимися православной церкви и усвоившими себе греко-восточную иерархию. Во главе русской иерархии стоял киевский митрополит, назначенный обыкновенно из греков. Попытки Ярослава I и Изяслава II выбирать в этот сан русских людей не имели пока продолжателей. Константинопольский патриарх при помощи преданной ему части русского духовенства сумел устранить такое нововведение, чтобы удерживать в большей зависимости от себя русскую иерархию. Немало помогал ему в этом случае все больший и больший упадок киевского великокняжеского стола: ни один великий киевский князь и не подумал повторить попытку Изяслава II, хотя мог бы воспользоваться стесненным положением самого греческого патриарха во времена латинского господства в Константинополе. На епископских кафедрах того времени хотя все еще встречаем также греков, но они постепенно уступают место духовным русского происхождения. В особенности таковыми пастырями снабжала русские области знаменитая Киево-Печерская обитель. Древнейшие архиерейские кафедры, кроме Новгорода, сосредоточены были в Южной Руси, именно: в Киеве (митрополичья), Чернигове, Южном Переяславле и Владимире-Волынском. Киевская область, кроме митрополита, имела даже двух епископов: в Белгороде и Юрьеве. Но с развитием областной самостоятельности умножалось и число епархий, то есть особых кафедр; ибо каждая область, точнее, князья каждой области стремились иметь своего собственного епископа. Таким образом являются епископии Полоцкая, Червонорусская (Перемышльская) и Туровская; Смоленская и Ростовская отделяются от Переяславской, Рязанская — от Черниговской. Не довольствуясь тем, некоторые области распадаются потом на две епархии, именно: Суздальская на Ростовскую и Владимирскую, Галицкая на Перемышльскую и собственно Галицкую (потом еще Холмскую).

В Русской церкви уже в те времена возникал обычай, чтобы митрополит собирал собор епископов для разрешения важнейших вопросов. Например, мы видим, что вопрос о постах в среду и пятницу, перешедший к нам из церкви Греческой, довольно долго волновал Русскую церковь и обсуждался собором русских епископов, которых созвал митрополит Константин в Киеве (в 1168 г.).

Христианская проповедь продолжала действовать среди инородцев, подчиненных русскому владычеству; вместе с крещением, конечно, продвигалось вперед их обрусение. Но в этом отношении, как уже выше замечено, русское духовенство было чуждо духа нетерпимости и насилия. Хотя в деле общения язычников оно опиралось на княжескую и вообще светскую власть, но не побуждало ее действовать огнем и мечом, как это мы видим в истории церкви латинской. Отсюда еще не следует заключать о равнодушии и недеятельности нашего духовенства в данном случае; постепенное утверждение греко-восточного христианства на всем обширном пространстве русских областей явно тому противоречит. Мы даже находим в те времена начатки русского православия у народов соседних, то есть у тех, которые еще не были подчинены русскому владычеству, каковы литва и эстонская чудь. Труднее проникало русское православие в степь к кочевым и полукочевым народцам; так что и подвластные Руси черные клобуки еще большей частью сохраняли свое язычество. Некоторые русские князья отличались ревностью к обращению язычников и мусульман; так, киевские, черниговские и рязанские князья привлекали на свою службу многих выходцев из Половецкой орды, крестили их и наделяли землями; суздальские князья старались обращать мордву и камских болгар. В особенности такой ревностью к вере известен Андрей Боголюбский. Но кажется, еще большим усердием в этом деле отличался его племянник Ярослав Всеволодович. По крайней мере, летописи сообщают нам только один пример, когда недавно покоренное инородческое племя было окрещено, по-видимому, не без принуждения со стороны светской власти; именно, часть Корелы была окрещена по распоряжению Ярослава Всеволодовича, когда он княжил в Новгороде Великом (в 1227 г.). На северных русских окраинах существовали еще значительные остатки языческого населения; возбуждаемое своими волхвами, оно иногда давало себя чувствовать мятежами и разными волнениями; в таких случаях князья или их наместники оружием усмиряли непокорных и казнили волхвов. Такие мятежи и волнения встречаются в землях Новгородской, Суздальской и Муромской. Пример их видим в Новгороде даже в XIII веке. Любопытно, что строгая казнь зачинщиков совершилась в княжение того же Ярослава Всеволодовича. Именно, по свидетельству новгородского летописца, в 1227 году четыре волхва, смущавшие народ какими-то ложными знамениями и внушениями, были сожжены на Ярославовом дворе, то есть на вечевой площади.

Смирившееся внешним образом перед силой православной церкви язычество продолжало жить в понятиях и верованиях народных, выражаясь множеством всякого рода суеверий, обрядностей, предрассудков, примет и тому подобного. Многие, именуясь христианами, приносили еще жертвы языческим богам; отлагали пищу и напитки Роду и Рожанице (то есть покойным предкам). Пастыри церкви должны были вести постоянную борьбу с такими остатками язычества. Борьбу эту они простирали и на самые увеселения народные, праздники и игрища; ибо игрища сии были древнего происхождения и большей частью имели тесную связь с языческими верованиями. «Не подобает христианам игр бесовских играти, еже есть плясанье, туденье, песни мирские и жертвы идольские; еже молятся огневе под овинам и вилам, и Мокоши, и Симарглу, и Перуну, и Роду, и Рожанице, и всем, иже суть тем подобии», — пишет в своем увещании неизвестный по имени «христолюбец», или «ревнитель правой веры». Он восстает вообще против нехристианского образа жизни и особенно порицает «неистовое пьянство» — сей издревле господствующий народный порок.

Обрядовая, или внешняя, сторона христианства занимала малопросвещенную паству едва ли не более самих догматов веры, и мы видим, как возникало множество всякого рода вопросов при разных случаях и обстоятельствах церковной практики. Низшее, или служебное, духовенство за разъяснением их обращается к высшим пастырям, то есть к своим епископам. Любопытный образец подобных вопросов представляет «Впрашание Кириково». Монах и священник (по другим известиям, дьякон) Кирик, или Кирияк, обращался с вопросами к знаменитым новгородским архиереям Нифонту, Иоанну, а также и к некоторым другим лицам и получил от них ответы. Из последних таким образом составился целый свод отчасти важных, отчасти мелких правил, которые применялись если не везде на Руси, то по крайней мере в Новгородской епархии. Многие вопросы здесь наглядно свидетельствуют о народных суевериях и нравах того времени. Между прочим, из правил, относящихся к обрядам крещения и миропомазания, узнаем, что тогда встречались еще новообращенные не только из инородцев, но также из самих славян: так, для болгарина (камского), половчина и чудина полагается сорок дней оглашения, а для славянина — только восемь. Узнаем, что матери нередко носили больных детей не к священнику на молитву, а к волхву для причитаний над ними. Особенное обилие вопросов относится к совершению священником литургии и разных треб, а также к наложению епитимий. Любопытны некоторые вопросы, обнаруживающие взгляд на женщин. Например: может ли священник служить обедню в одежде, в которую вшит женский плат? «Чем погана жена?» — отвечает епископ и разрешает служить. Из тех же вопросов видно, что существовал следующий суеверный обычай: в случае охлаждения к себе мужа жена давала ему пить воду, которой омыла свое тело. За такой грех церковь налагает строгую епитимию, например, отлучение от причастия на целый год. В случаях супружеской неверности к женщине церковные правила, очевидно, относятся строже, чем к мужчине; так, муж вправе отослать от себя неверную жену, а сам он в подобном случае осуждается на епитимию; обычай грешить с рабынями подвергается только порицанию. Некоторые вопросы замечательны по своей наивности, например: можно стучать в зубы яйцом на пасху до обедни? Можно ли давать молитву осквернившемуся сосуду, не только деревянному, но и глиняному? Из вопросов Кирика, между прочим, узнаем, что обычай паломничества, или хождения к святым местам по обету, в те времена был очень распространен на Руси, так что нередко обращался в праздное шатание и отнимал руки от работы. Епископы налагают епитимию на тех, которые давали обет идти в Иерусалим. Из этого можно заключить, что Святая земля, куда совершались походы западных крестоносцев, сильно влекла к себе и русских людей; они отправлялись туда целыми толпами, подобно известному игумену Даниилу с его «дружиною». Около ста лет спустя после «Хождения» Даниила являются записки другого русского паломника, боярина Добрыни Ядрейковича, того самого, который постригся в Хутынском монастыре и потом был новгородским архиепископом под именем Антония. Он, впрочем, описал не все свое путешествие на Восток, а только виденные им святыни и достопримечательности Царьграда. Описание его обилует многими любопытными подробностями.

Не одними правилами и ответами на помянутые вопросы из церковной практики действовала русская иерархия для утверждения христианского благочестия и добрых нравов в народе. Для той же цели служила проповедь с церковной кафедры. Замечательным образцом духовного красноречия того времени служат проповеди Кирилла, бывшего епископом Туровским во второй половине XII века. Он писал (не дошедшие до нас) пастырские послания к современнику своему Андрею Боголюбскому и обличительные послания против известного епископа Ростовского Феодора; сочинял каноны и молитвы. Но слава Кирилла основана в особенности на его проповедях, или поучениях, которые были обращены к пастве в большие, или господские, праздники и заключали их объяснения. Эти поучения служили потом образцами для наших церковных проповедников, усердно переписывались и потому дошли до нас во многих списках. Объяснения его исполнены иносказания, то есть обилуют притчами, аллегорическими и символическими сравнениями и образами; поэтому при всем красноречии своем они едва ли были понятны народу и в этом отношении уступают поучениям митрополита Иллариона, хотя и заслужили Кириллу от его современников название русского Златоуста. На его сочинениях видно сильное влияние библейской и византийской словесности и вообще знакомство с творениями греческих отцов церкви. Впрочем, возможно, что не все сочинения, связанные с именем Кирилла, принадлежали именно епископу Туровскому. Кроме митрополита Киевского Кирилла, родом грека, правившего русской церковью в 1224–1233 годах и славившегося своей ученостью, известен еще своими поучениями и любовью к книжному делу ростовский епископ Кирилл (1231–1262); по словам летописи, князь, вельможи и не только жители Ростова, но также из окрестных городов приходили в соборную церковь Богородицы послушать поучения его «от святых книг».

К знаменитым русским иерархам и писателям дотатарской эпохи принадлежит также старший современник Кирилла Ростовского, Симон, первый отдельный епископ Владимиро-Суздальский (1215–1226). Мы имеем любопытное его послание к печерскому иноку Поликарпу. Симон сам принял пострижение в Киево-Печерской обители; там оставался у него друг, чернец Поликарп. Сей последний не скрывал своего намерения, по примеру других печерских постриженников, подняться на высшие степени духовной иерархии, тем более что он уже побывал на игуменстве в двух монастырях. Ему покровительствовала сестра великого князя Георгия, Верхуслава Всеволодовна (о ее браке с Ростиславом Рюриковичем сказано выше): она прочила его на епископскую кафедру в Новгород или в Смоленск, или в Юрьев, и писала о том Симону, прибавляя, что не пожалеет для этого истратить (на подарки) тысячу гривен серебра; сам великий князь хотел было назначить его наместником Владимирской епархии. Но епископ Симон решительно им воспротивился и по сему-то поводу сочинил к Поликарпу послание, в котором сильно порицал его честолюбие, и живыми красками изобразил всю славу и благодать, присущие такому святому месту, как Печерская обитель. Он увещевал инока не покидать этой обители, смирить свою строптивость и подчиниться совершенно своему игумену. «Кто не знает красоты соборной Владимирской церкви, а также и Суздальской, которую я сам создал? — пишет Симон. — Сколько они имеют городов и сел, и десятину сбирают по всей этой земле, и всем тем владеет наша худость. Но как перед Богом говорю тебе: всю сию славу и власть ни во что вменил бы, если бы мне, хотя колом торчать у ворот или сором валяться в Печерском монастыре». Далее, чтобы подтвердить примерами великое значение и святость этой обители, Симон повествует о некоторых печерских подвижниках и чудесах, ими совершенных. Затем он приводит предания о построении печерского храма Богородицы, о чудных видениях и обстоятельствах, которые сопровождали это построение.

По всей вероятности, убеждения Симона подействовали на Поликарпа; он смирился духом и остался в своей обители. По крайней мере, мы имеем его послание к своему игумену Акиндину. В этом послании Поликарп по желанию Акиндина повествует о других печерских иноках, прославивших обитель, о которых слышал от того же епископа Симона.

Повествования Симона и Поликарпа в соединении со сказанием Нестора о святом Феодосии и начале Печерского монастыря составляли впоследствии тот сборник житий, который сделался известен под именем Печерского патерика. Эти сказания, направленные к прославлению святой обители, обнаруживают стремление подражать византийским патерикам, или сборникам житий, восточной церкви. Отсюда мы видим, как в русских сказаниях повторяются многие черты, общие с теми, что выработала патрология греческая. И самые иноки русские, знакомясь с греческими жителями, естественно, вдохновлялись аскетическими подвигами своих образцов и стремились подражать им со всем рвением людей, недавно обращенных и глубоко верующих. По примеру киевских и южнорусских сказаний, в северных областях Руси начали слагаться письменные повествования, имевшие целью прославление местночтимых святых, каковы были в особенности знаменитые епископы или игумены — основатели важнейших монастырей. Так, в Ростове записываются сказания о святых Леонтии и Исаии, в Новгороде — о епископе Иоанне, Антонии Римляне и Варлааме Хутынском, в Смоленске — о святом Авраамии. Жития таких местночтимых святых нередко составлялись или их учениками, или ближайшими преемниками. Например, житие Авраамия Смоленского составлено учеником его иноком Ефремом. (Вначале краткие, подобные жития с течением времени, при списывании, обыкновенно подвергались разным переделкам и дополнениям.) Дошедшие до нас произведения русской словесности дотатарской эпохи большей частью обнаруживают в сочинителях значительную начитанность, то есть не только знакомство с книгами Священного Писания, библейскими и евангельскими, но и с литературой греческой вообще. Это знакомство, конечно, приобреталось при помощи постоянно размножавшихся славянских переводов. Обилие рукописей, сохранившихся до нашего времени при всех разрушительных переворотах, ясно свидетельствует о том их количестве, которое обращалось на Руси в те времена, об усердном их переписывании и о любви к чтению грамотных русских людей. Но предки наши черпали свои сведения о классических писателях древности и отцах церкви не прямо из их произведений, а из тех извлечений, переделок и толкований, которыми обиловала византийская словесность. Из таких отрывочных статей, переведенных на славянский язык, составлялись тогда большие рукописные сборники («изборники»). Подобные сборники, заключая в себе статьи содержания богословского, философского, повествовательного и прочего, представляли, таким образом, своим читателям разнообразную духовную пищу. Отсюда любознательные люди знакомились с рассказами о Троянской войне и Александре Македонском, с некоторыми идеями Аристотеля и Платона, с сочинениями Василия Великого, Иоанна Златоуста и других отцов церкви. Отсюда знакомились они даже с произведениями арабской литературы; чему примером служит повесть об Акире Премудром и Синагрипе-царе, заимствованная из сказок «Тысяча и одна ночь». Такие сборники носили разные названия, смотря по своему преобладающему содержанию; а именно: палея, если заключала в себе ветхозаветные сказания; но к этим сказаниям часто примешивались отрывки из так называемых апокрифических («отреченных») книг, то есть недостоверных, не признаваемых церковью за подлинные. Далее, «Пчела» — сборник притчей, нравственных правил и изречений, взятых из писателей духовных и светских. «Златая цепь» — избранные места из толкований на Священное Писание и из поучений отцов церкви; «Прологи патерик» — сборники житий святых; «Хронограф» — сборник исторических повествований из истории библейской, греческой, византийской и славянских народов (например, хронографы Иоанна Малалы, Георгия Амартола и т. д.).

Хотя грамотность еще не была широко распространена на Руси, однако дело книжного просвещения по всем признакам шло успешно. Обучением грамотности занималось, конечно, духовенство. Без всякого сомнения, начатки училищ, положенные Владимиром Великим и Ярославом Мудрым, распространялись и умножались при их преемниках. Училища эти, заводимые обыкновенно при соборных церквах, особенно процветали в стольных княжеских городах под непосредственным попечением епископов. Кроме чтения, письма, счета и церковного пения, в некоторых епископских школах обучали и греческому языку, что было нетрудно при существовании многих греков в составе русского духовенства. Из подобных училищ выходили священники и другие церковнослужители, которых требовалось, конечно, великое число; из них выходили не только многочисленные списатели и переписчики, но и переводчики; ибо несомненно, что, кроме болгарских переводов, русские в те времена имели и собственные переводы разных произведений византийской литературы. Некоторые князья в особенности известны своим покровительством книжному просвещению; они покупали дорогой ценой славянские и греческие рукописи, заставляли еще переписывать и переводить, и собирали таким образом у себя значительные книгохранилища; кроме того, прилагали особую заботу об училищах, отделяя значительную часть из своих доходов на их содержание. Таковы, например: Роман Ростиславич Смоленский, Ярослав Осмомысл Галицкий и Константин Всеволодович Ростовско-Суздальский. Есть известие, что последний имел в собственном хранилище одних греческих книг более тысячи; он принадлежал к образованнейшим людям своего времени и сам занимался письменным делом; между прочим, по-видимому, сочинил для своих детей поучение, подобно Владимиру Мономаху. (Такие поучения детям были тогда в обычае по примеру Византии.)

Не говоря о князьях русских, которые, кажется, были все грамотны и, конечно, в детском возрасте поручались для того особым наставникам, значительная часть дружинников и многие горожане также владели грамотностью. Следовательно, не одни дети духовенства посещали школы, основанные при соборных церквах, но также дети дружинников и горожан. Этим обстоятельством объясняется то явление, что в дотатарский период книжное просвещение не было исключительно сосредоточено в среде духовного сословия. Жития русских святых нередко показывают нам примеры юношей, которые под влиянием чтения благочестивых книг оставляют мирскую суету и уходят в монастырь. Уже тогда в русских обителях, как известно, процветали списывание и сочинение книг; обители эти исполнялись людьми разнообразных сословий и состояний; между ними были, конечно, и неграмотные; но едва ли не большинство приходило уже с познаниями в чтении и письме. Наконец, до нас дошли и сочинения таких русских людей, которые не принадлежали к духовному сословию; например, загадочное «Слово» Даниила Заточника.

Этот Даниил по всем признакам принадлежал к сословию дружинному; за какую-то провинность был удален (заточен) своим князем и пишет к нему послание; но к какому именно князю, трудно решить вследствие разногласия самих дошедших до нас списков «Слова». По одним указаниям, полагают, что то был Юрий Долгорукий, по другим — внук его Ярослав Всеволодович, по третьим — Ярослав Владимирович, безудельный князь Новгородский конца XII века. Местом ссылки некоторые списки называют Лач-озеро; а по другим можно подумать, что это был город Переяславль. «Кому Любово, — говорит Заточник, — а мне горе лютое, кому Белоозеро, а мне черные смолы, кому Лач-озеро, а мне на нем сидя плач горький». В другом же списке: «Кому ти есть Переяславль, а мне Гореславль». Выходки автора против дурных советников княжеских и злых жен заставляют предполагать, что он пострадал вследствие каких-то наветов. Например: «Князь не сам впадает в печаль; но думцы вводят. С добрым думцею князь высока стола додумается, а с лихим думцею думает, и малого стола лишен будет». Или: «Лепше вол ввести в дом свой, нежели злая жена понята. Лучше в утлой ладье по воде ездить, нежели злой жене тайны поведать» и так далее. «Слово» вооружается также против монахов, принявших на себя ангельский образ не по внутреннему призванию. Вообще оно изобилует остроумными поговорками и народными пословицами. Например: «Княжего тиуна бойся как огня, а служителей его — как искр»; «Глупого учить — в худой мех воду лить» и прочие. Начитанность автора обнаруживается знакомством его с летописями и хронографами, а также многими заимствованиями из литературного сборника, известного под именем «Пчелы». И сам он выражается о себе таким образом: «Хотя я в Афинах не рос и у философов не учился; но как пчела собирает по разным цветам, так и я по разным книгам собираю сладость словесную».

Очевидно, произведение Заточника пользовалось в Древней Руси большой известностью. Может быть, какое-либо другое лицо, также впавши в немилость, воспользовалось им и, применив его к своим обстоятельствам, тоже обратилось с этим посланием к своему князю и господину. По причине такой переделки и многих переписываний явились, конечно, и самые разногласия в списках. Сочувствие читателей к автору, пострадавшему от злых людей, выразилось еще следующей особой добавкой к «Слову», очевидно присочиненной впоследствии: «Сии словеса аз Даниил писах в заточении на Белоозере, и запечатав в воск, и пустив во озеро, и взем рыба пожре, и ята бысть рыба рыбарем, и принесена бысть к князю, и нача ее пороти, и узре князь сие писание, и повеле Даниила свободити от горького заточения».

Политическое раздробление Руси на отдельные княжества, или земли, естественно, должно было отразиться и на произведениях русской словесности, получивших областные оттенки в языке и характере изложения или имевших задачей местные, необщерусские интересы. Таковые областные оттенки отражались, например, при составлении жития святых местночтимых подвижников, при записывании святительских поучений, народных преданий и тому подобного. Яснее же всего обнаруживается некоторое разнообразие русской книжной словесности того времени на летописном деле. В этом отношении можем преимущественно указать на три средоточия: Киев, Владимиро-Ростов и Новгород Великий; что вполне соответствует и трем главным средоточиям русской политической жизни в эпоху предтатарскую.

Как и во всех отраслях просвещения, Киев для всей Руси служил образцом в деле летописном до самого окончательного своего упадка и разорения. Начальная Киевская летопись, или «Повесть временных лет», составленная в Выдубецком монастыре игуменом Сильвестром при Владимире Мономахе, продолжалась после Сильвестра в том же монастыре трудами его преемников. Тесные связи сего монастыря, а следовательно, и самой Киевской летописи, с родом Мономаха выражаются постоянным ее расположением в пользу Мономаховичей и прославлением великих князей из этого рода. В особенности это обстоятельство обнаруживается по поводу построения великим князем Рюриком Ростиславичем стены Выдубецкого монастыря в 1200 году (о чем сказано выше). Летописец по сему поводу сочиняет горячее похвальное слово Рюрику. По всей вероятности, или таким летописцем был сам игумен Выдубецкий — того времени Моисей, или летопись составлялась кем-либо из монахов под его непосредственным наблюдением, при покровительстве и по поручению самих великих князей. По примеру Мономаха преемники его, конечно, принимали близкое участие в летописном деле и доставляли летописцам необходимые сведения о совершавшихся событиях. Киевская летопись, как и следовало ожидать, следит за событиями целой Руси. Хотя наиболее подробностей она сообщает об истории южнорусской, но не упускает из виду и Северной Руси. Например, самое обстоятельное повествование о смерти и погребении Андрея Боголюбского мы находим именно в Киевском летописном своде.

Летописцы суздальские являются прямыми последователями и продолжателями летописцев киевских, так что по дошедшим до нас сводам трудно определить, с какого именно времени началась особая летописная деятельность в Суздальской земле. Это обстоятельство тем естественнее, что и тут предметом летописания является все тот же род Мономаховичей в виде его младшей линии. По всем признакам Киево-Выдубецкий свод здесь усердно переписывался и продолжался под наблюдением местных епископов и самих князей. Если в Киеве летописное дело, по-видимому, не находилось в непосредственной связи с митрополитами, которые были люди пришлые, родом греки, то в других областях Руси, наоборот, оно имело тесные связи с архиерейской кафедрой, особенно там, где утвердились чисто русские иерархии, как это мы видим в Ростове и Новгороде. Существуют основания полагать, что Суздальская летопись велась именно при архиерейской кафедре в Ростове, а не во Владимире-Залесском; известно, что, уступив последнему первенство политическое, Ростов оставался средоточием просвещения в Северо-Восточной Руси. Судя по некоторым намекам того северного летописца, который писал в конце дотатарской эпохи, можно заключить, между прочим, о непосредственном участии в его деле епископа Ростовского Кирилла II, отличавшегося ревностью к книжному просвещению.

В Новгороде Великом относительно летописей мы находим более самостоятельности, чем в Суздале, то есть менее зависимости от Киева. Но и там в основу этого дела положена была начальная Киевская летопись Сильвестра Выдубецкого; новгородские же продолжатели его по большей части описывали только события своего родного города и своей земли, мало интересуясь судьбами других русских земель. Так как в Новгороде не утвердилась ни одна княжеская ветвь, то летопись, вероятно, велась без участия князей, под исключительным надзором архиепископов. Любопытно, однако, что по некоторым признакам она велась не при Софийском соборе, а при церкви Святого Якова в Неревском конце. По крайней мере, есть повод думать, что одним из первых составителей Новгородского летописного свода был священник этой церкви Герман Воята, поставленный епископом Нифонтом (в 1144 г.). Возможно, что он предпринял летописное дело по поручению знаменитого владыки святого Иоанна, усердного поборника новгородской самобытности и, очевидно, был лицом, приближенным к архиерейскому дому. Герман Воята скончался при брате Иоанна, архиепископе Гаврииле, сопровождая его на пути в Псков (в 1188 г.), после сорокапятилетнего священства при церкви Святого Якова. В числе продолжателей его в первой половине XIII века упоминает о себе пономарь Тимофей. Сей последний мог быть собственно списателем, или переписчиком; а если и вел летопись, то, конечно, со слов своего священника; ибо трудно предположить, чтобы такое дело владыко поручил прямо пономарю. Близкое участие в составлении летописи, кажется, принимал архиепископ Антоний, бывший боярин Добрыня Ядрейкович, новгородский патриот и писатель; он известен своим паломничеством на Востоке и помянутым выше описанием цареградских святынь. Едва ли ему не принадлежит и повесть о взятии Царьграда латинами, вошедшая в состав Новгородской летописи. Эта летопись имеет областные отличия как по языку своему, так и по характеру. Хотя в основу книжной речи обыкновенно полагался язык церковнославянский, но здесь на каждом шагу можно видеть следы местного северорусского наречия. А в изложении новгородские летописцы отличаются от киевских краткостью и сжатостью, доходящей до сухости; но оно не лишено энергии и выразительности. Видно, что это были люди деловые, практические, заботившиеся о сущности дела, не склонные приводить большие выписки из книг Священного Писания и пересыпать рассказ собственными рассуждениями, как это делали летописцы южнорусские.

До нас не дошли летописи смоленские, полоцкие, черниговские и рязанские, и мы не знаем, существовали ли они в самостоятельном виде. Судя по некоторым, хотя отрывочным, но точным известиям, вошедшим в позднейшие своды, надо полагать, что и там велись какие-то записки при архиерейских кафедрах. Мы имеем только особую летопись Галицко-Волынскую, которая, подобно Суздальской, является продолжением киевского летописания и также прославляет род Мономаха, то есть старшую его линию; но составлена она, очевидно, уже позднее татарского нашествия[36].

При известной певучести русского и вообще славянского племени, при сильно развитой у него стороне чувства и воображения, нет сомнения, что в те времена, как и после, русский человек любил выражать песней и радость, и горе, петь при торжественных случаях жизни, как, например, на свадьбе, или слагать былины на память о своих вождях и героях. Но такие произведения народной поэзии, слагавшиеся людьми неграмотными, не дошли до нас, потому что не были записаны. Люди грамотные согласно с благочестивым направлением письменности и не могли записывать подобных произведений, носивших на себе еще яркие следы мифологических, или языческих, представлений. Песни порицались духовенством наравне с плясками и народными играми.

По всей вероятности, уже в эти времена получили начало те эпические сказания, или былины, которые воспевали киевского князя Владимира Красно Солнышко и его богатырей. Но по известным былинам, дошедшим до нас в позднейших переделках и наслоениях, трудно судить, в каком виде они существовали в эпоху дотатарскую. Точно так же можно предположить, что уже в эту эпоху начали слагаться новгородские былины о Садко, богатом госте, и об удалом повольнике Василии Буслаевиче, или Богуслаевиче. Садко, или Содко, был, по-видимому, лицо историческое. Новгородская летопись под 1167 годом говорит о Содко Сытиниче, который заложил каменный храм Бориса и Глеба в Софийском детинце. А под 1228–1229 годами она упоминает о знатном новгородце Богуславе Гориславиче (который мог быть отцом ватамана повольников Василия Богуславича).

Имеем основание предполагать, что в Южной Руси в те времена пелись хвалебные песни князьям еще при их жизни по поводу какого-либо подвига. Так, по известию одного польского летописца (Длугоша), когда Мстислав Удалой разбил угров и поляков и освободил от них Галич (в 1221 г.), то в честь его немедленно была сложена хвалебная песнь, которой его приветствовали галичане. Затем имеем доказательства, что иногда существовали придворно-княжеские певцы или поэты — дружинники, слагавшие песни в честь князей, которым они служили. Князья, конечно, весьма дорожили такими людьми и старались иметь их в своей службе. Выдающиеся таланты на этом поприще не могли быть многочисленны. Тем не менее можем указать на три лица. Во-первых, какой-то баян или певец, которого «Слово о полку Игореве» изображает песнотворцем, прославляющим преимущественно род Святослава Ярославича, следовательно, поэтом чернигово-северским, жившим приблизительно во второй половине XI века. Во-вторых, сам не известный нам по имени автор «Слова о полку Игореве», воспевавший князей той же чернигово-северской ветви и живший во второй половине XII века. В-третьих, Митуся, о котором упоминает Галицко-Волынская летопись под 1241 годом. Она называет его «словутским певцом», который по гордости не хотел прежде служить Даниилу Романовичу. Произведения первого и третьего до нас не дошли. Зато сохранилось творение второго, этот превосходный образец древнерусской героической поэзии.

Автор «Слова о полку Игореве» очевидно, был дружинником, но в то же время человек книжно весьма образованный, знакомый с произведениями русской и болгарской, а следовательно, и греческой словесности. Его высокий поэтический дар блещет в каждом обороте речи, в каждом сравнении и уподоблении, несмотря на то что творение его дошло до нас со значительными искажениями и пропусками. Умение сочетать возвышенную книжную речь с живой, народной, вообще энергия, образность, изящество его языка превосходят все, что только нам известно из древнерусской словесности. Поэт с замечательным искусством воспользовался теми мифологическими верованиями, которыми еще было напитано народное воображение. Вся природа изображается у него существом живым, чувствующим и горе, и радость вместе с действующими лицами. Русский княжий род является у него потомством самого Дажбога, и это было, конечно, не что иное, как народное верование, удержавшееся от языческих времен. (Следовательно, домысел о призвании русских князей из-за моря и их иноземном происхождении никогда не был собственно народным преданием.) Баян и вообще певец у него называется внуком бога Белеса; ветры его — внуки Стрибога, солнце именуется Хорсом и так далее. Такие уподобления, как и самая обработанность языка, а также многие обороты и поговорки, очевидно сделавшиеся обычными в дружинном быту или взятые из народной речи, ясно указывают, что этот род поэзии издавна процветал при русских княжьих дворах, имел уже свои правила и приемы; а в «Слове о полку Игореве» достиг замечательной степени своего развития. Если до нас не дошли другие произведения того же рода и самое «Слово» найдено (в конце XVIII в.) только в одном сборнике, виной тому могло быть вообще нерасположение духовенства к такого рода сочинениям, наполненным языческими представлениями (а в темные века татарского ига только духовенство было грамотным сословием, занимавшимся, между прочим, списыванием рукописей); возможно при том, что многие подобные песни слагались поэтами-дружинниками, но не были никем своевременно записаны.

Верный тому княжьему колену, которому сам служил, то есть Чернигово-Северскому, поэт с любовью изображает его членов, и младших, и старших; с великим уважением относится он к современному главе этого колена, Святославу Всеволодовичу, который тогда занимал великий стол киевский. Вообще черниговские Ольговичи в этом произведении являются перед нами с чертами весьма симпатичными; тогда как Киевская летопись (Выдубецкий свод), прославляя постоянно колено Мономаховичей, мало дает нам подробностей о деяниях Ольговичей или относится к ним недружелюбно. Местный чернигово-северский патриотизм не мешает, однако, певцу «Слова» распространять свое теплое сочувствие на две области Русской земли и с уважением отзываться о Мономаховичах того времени, каковы Всеволод Большое Гнездо или Рюрик и Давид Ростиславичи, а также о Ярославе Осмомысле Галицком и прочих. При этом поэт обнаруживает замечательное знакомство с политическим положением и с характером природы русских областей. Он с особой силой указывает на распри князей, как на главную причину бедствий, которые Русская земля претерпевала от иноплеменных варваров. Эта горячая любовь ко всей Русской земле, к ее славе и чести, а также скорбь о недостатке единения между ее князьями сообщают всему произведению особую привлекательность для русского сердца и, конечно, немало способствовали спасению «Слова» от забвения до позднейших веков.

Ни одно произведение Древней Руси не рисует перед нами с такой живостью и наглядностью ее дружинно-княжеский быт, как «Слово о полку Игореве», — явление вполне естественное, потому что автор его, несомненно, сам принадлежал к дружине. Князь и дружина его — предметы прославления; везде они представляются понятиями неразрывными, и притом едва ли не олицетворяющими собой понятие обо всей Русской земле. Народ, или собственно «черные люди», остается у него совершенно в тени, на заднем плане. С этой стороны русская придворно-княжеская поэзия имела такой же аристократический характер, как и рыцарская поэзия трубадуров и миннезингеров в Западной Европе. А если судить по художественному симпатичному изображению Ярославны, супруги Игоря, то и со стороны женских идеалов (в которых отражаются общественные нравы) наша поэзия едва ли уступала современной ей поэзии западной.

«Слово о полку Игореве» есть живой отрывок из древнерусской жизни; наряду с изящным Владимиро-Дмитриевским собором и другими важнейшими памятниками оно служит наглядным доказательством той сравнительно высокой степени, до которой достигала русская гражданственность в эпоху предтатарскую[37].

Раздробление Древней Руси на уделы, столь невыгодное для нее в отношении к иноплеменным народам, имело другие, благоприятные стороны в отношении гражданственном. Оно обусловливало существование не одного, а многих средоточий, из которых распространялись на окрестные области начатки просвещения и христианских нравов. Каждый значительный стольный город служил таким средоточием. Каждый князь в своем уделе должен был непосредственно помогать и делу церкви, и книжному просвещению, и делу правосудия, способствовать успехам искусств, промышленности, торговли и всякой отрасли общественного порядка. Каждый двор княжий был не только собранием опытных, умных бояр и дружинников или привлекал людей книжно образованных, но и по естественному течению дел служил источником и образчиком более смягченных нравов.

Как и везде при монархическом строе, отсюда распространялись на окрестную область начатки образованности, гражданских обычаев и отношений. Так как каждое из сих средоточий имело чисто русский характер, то, следовательно, вместе с распространением русской образованности подвигалось вперед почти одинаковое, дружное обрусение разнообразных земель, подчиненных дому Владимира Великого.

Уже в первые века нашей эры славяно-русское племя, жившее вблизи Черноморских греческих колоний, воспринимало в себя некоторые начала богатой греко-римской гражданственности. Многие памятники быта, найденные при раскопке южнорусских могильных курганов, указывают также на торговые и другие сношения (через посредство прикавказских народов) с Персидской империей Сасанидов, которая была в те времена представительницей азийской образованности. С распространением своего господства на большую часть Восточной Европы и с принятием христианства по греко-восточному обряду русская гражданственность получила еще более широкое развитие. Тесные связи с Византией влияли непосредственно на усвоение книжного просвещения, искусств и промышленности греческой; развитию книжного дела помогали отчасти и связи с единоплеменными дунайскими болгарами, от которых мы получили многие славянские переводы. Далее, Русь воспринимала в себя начатки и западноевропейской гражданственности при посредстве торговых, военных и других связей с Венгрией, Польшей, Германией и Скандинавией. С востока через Камскую Болгарию и Хазарию мы получали произведения арабско-мусульманской культуры, которые также оказывали некоторое влияние на наше искусство и промышленность.

При своей богато одаренной, восприимчивой натуре русское племя умело до известной степени усвоивать помянутые начала и влияния и на основе собственных преданий, обычаев и вкусов вырабатывать своеобразную самобытную гражданственность. Все обещало ей блестящее развитие, которое могло поставить Восточную Европу наравне с Западной. Но злейшим врагом этой гражданственности была соседняя степь с ее кочевыми варварами. Уже печенеги и особенно половцы задержали успехи русской образованности. Затем едва Русь справилась с этими врагами и начала обратное движение на степь, как из Азии надвинулись новые тучи степных варваров, против которых оказался несостоятельным политический строй удельно-вечевой Руси. Русская гражданственность подверглась жестокому погрому; а после него наступила тяжелая, долгая борьба за национальную самобытность, сопровождаемая развитием крепкой государственной организации; для чего потребовались все народные силы и средства.

VIII

Монголо-татары. Золотая Орда

Родина монголов. — Сказания о Чингисхане. — Его завоевания. — Татары в Половецкой степи. — Киевский сейм. — Поход русских князей в степь. — Калкское поражение. — Затишье в Северной и тревоги в Южной Руси. — Близорукая политика Мстислава Удалого и новое вмешательство угров. — Утверждение Даниила Романовича в Галиче. — Разные бедствия и явления. — Возрастание Монголо-Татарской империи. — Поход Батыя на Восточную Европу. — Военное устройство татар. — Нашествие на Рязанскую землю. — Разорение Суздальской земли и стольного города. — Поражение и гибель Юрия II. — Обратное движение в степь и разорение Южной Руси. — Падение Киева. — Поход в Польшу и Венгрию. — Основание Кипчакского царства. — Известия о татарах Плано Карпини и Рубруквиса

Высокие равнины Средней Азии издревле служили колыбелью кочевых народов турецкого и монгольского корня; первые занимали западную часть этих равнин, а вторые — восточную, или так называемую степь Гоби. Между тем как турецкие народы находились под влиянием мусульманской цивилизации Передней Азии, монгольские испытывали непосредственное влияние Китая. Знаменитая каменная стена, как известно, мало достигала своей цели. Кочевники не только прорывались через нее и грабили китайские области, но иногда завоевывали самую страну и возводили на престол Китая собственные династии, которые, в свою очередь, обновляли могущество империи и налагали дань на своих степных соплеменников. Так, в XII веке над всей северной половиной Китая господствовало маньчжурское племя ниучей, которые держали в своей зависимости значительную часть монголов. Но по обыкновению завоеватели подчинялись влиянию гораздо более цивилизованного, хотя бы покоренного народа, принимали его нравы, образ жизни и утрачивали некоторые племенные черты, а вместе с тем утрачивали свою дикую энергию и воинственность.

Родиной того монгольского племени, из которого вышли наши завоеватели, была горная окраина степи Гоби, лежащая за Байкалом, орошаемая Ингодою, Ононом, Керлоном и другими источниками Амура, обильная лесом и пастбищами. Племя это, подобно другим монголо-татарским кочевникам, делилось на разные части, или кочевья, так называемые юрты, улусы, орды и тому подобное. Всякая орда имела свои знатные семьи, или сословие благородных (нойоны, беки), а также свой княжеский или владельческий род, из которого выбирались ханы. Власть ханская была ограничена сеймом, или собранием знатных, которое созывалось в важных случаях и называлось курултаем. Этот курултай выбирал самих ханов или подтверждал их наследственные права. При таком политическом строе умный, энергичный хан часто мог сосредоточить в своих руках неограниченную власть над своим племенем. Подобный хан, не довольствуясь собственным уделом, нередко налагал дань на соседних ханов, силой отнимал у них часть подданных или ловкой политикой переманивал их в свою орду. Вследствие того в степи иногда слагалась довольно могущественная монархия, которая могла выставить многие десятки тысяч вооруженных людей, и тогда она становилась страшной для ближних оседлых государств. Но редко такое могущество переживало своего основателя. Со смертью его оно делилось между братьями или сыновьями, а потом падало в их междоусобиях. Тем не менее постоянное занятие охотой, почти беспрерывные мелкие войны между ханами и частые набеги на соседей ради добычи развивали и поддерживали телесную крепость и воинственный дух монгольских племен. При этом у их предводителей вырабатывались иногда замечательно хитрый, острый ум, находчивость и умение пользоваться обстоятельствами для достижения своих целей.

Подобно всем основателям великих монархий или родоначальникам знаменитых династий Чингисхан не имеет недостатка в баснословных преданиях, которыми позднейшие мусульманские летописцы (татарские и персидские) украсили его происхождение и подвиги. Например, в числе его предков упоминают некоего Огуз-хана, который, будучи еще грудным ребенком, проявил себя ревностным мусульманином, а потом, сделавшись ханом, покорил многие народы. Далее повествуют о ханше, по имени Алангоа, которая, оставшись вдовой, от солнечного света родила трех сыновей; младший из них был предком Чингисхана. Отец последнего, Есукай-багадур, отличался храбростью и предприимчивостью; он успел соединить под своей властью многие соседние роды и поколения, так что ему платили дань от тридцати до сорока тысяч семейств. Чингисхан родился около 1160 года по Р. Х. и получил имя Темучина. Те же баснословные сказания прибавляют, что он явился на свет с куском запекшейся крови в сжатой руке и что некто при этом случае предсказал ему будущую славу и завоевание всего мира.

Темучину было только тринадцать лет, когда скончался его отец. Большая часть родов, подвластных Есукай-багадуру, воспользовалась смертью последнего, отказалась платить дань его сыну и откочевала от его юрта. Не довольствуясь тем, мятежники нападали на его кочевья, отгоняли скот, брали пленников и вообще вели с ним обычные между соседями войны. Для молодого Темучина начался долгий период различных испытаний и превратностей судьбы. Не раз в войнах с соседними племенами он терпел неудачи, измены, различные обиды и попадал в руки врагов, от которых избавлялся почти чудесным образом. Зато в течение этого периода закалились его характер и мужество; развились его изобретательный ум и военный гений вместе с холодной, расчетливой свирепостью. Есть известие, что несколько лет он пробыл у ниучей, в Китае, и воспользовался тем временем, чтобы познакомиться со зрелой гражданственностью китайского народа, а в особенности изучить там разные приемы военного искусства, более усовершенствованные, чем у диких кочевников, сильных только своей конницей и своим умением стрелять из лука, в чем они упражнялись с детских лет. Один современный ему китайский летописец изображает Темучина человеком, не похожим по наружности на других монголов, людей неуклюжих, с короткими ногами, с плоским скуластым лицом и тупым носом, с узкими, далеко расставленными глазами, без верхних ресниц, с редкими волосами на бороде и усах. Он, напротив, отличался очень высоким ростом, большим лбом и длинной бородой. Вероятно, по монголо-маньчжурскому обычаю, он брил переднюю часть головы и носил длинную косу.

Вот одна из тех баснословных превратностей, которые постигали будущего грозного завоевателя в молодости, на его родине. Раз враждебное племя тайджигутов напало на кочевье Темучина и его братьев и потребовало от их матери выдачи только его одного. Темучин спрятался в недоступной пещере, на берегах реки Онона, провел там девять суток без пищи и питья. Наконец он вышел из своего убежища, решив, что если ему суждено умереть, то есть воля Тенгри (или неба, почитаемого монголами за верховное божество). Подстерегавшие враги схватили его, отвезли в свое кочевье и заключили в оковы, а на шею, сверх того, надели деревянную колодку. Одна старая женщина сжалилась над молодым пленником и подложила ему кусок войлока на плечи, чтобы колодка не слишком их терла. Случилось, что тайджигуты справляли большой праздник и допьяна напились кумысу. Темучин разбил ножные оковы, ударил ими своего сторожа и, убежав, спрятался в болоте. Враги искали его; но тут один из их же племени, заметив его в воде, послал искавших в другую сторону. Он же потом спрятал его у себя в возу с овечьей шерстью, а когда обманутые сыщики удалились, дал ему быструю кобылицу, и Темучин благополучно вернулся в свое кочевье. Таким образом, во время неудач и превратностей счастья он всегда находил людей, которые помогали ему избавляться от опасности. Щедростью и лаской он умел привлечь к себе сердца и приготовить многих союзников, которые способствовали его возвращению. Темучину было уже за сорок лет, когда долгая, настойчивая борьба с разными препятствиями и обстоятельствами увенчалась наконец полным успехом, и судьба сделалась постоянно к нему благосклонна. Тайджигуты соединились с некоторыми племенами, когда-то отложившимися от Темучина, и пошли на него с большим войском. Он собрал все подвластные себе тринадцать родов, расположил их один подле другого в виде кольца и мужественно встретил неприятелей. Упорная битва окончилась полным их поражением. Семьдесят тайджигутских беков, захваченных в плен, Темучин велел бросить в семьдесят кипящих котлов. Большая часть побежденных родов признала над собой его власть. Затем последовал ряд удачных войн с другими монголо-татарскими ханами; число подвластных орд начало быстро возрастать. В этих войнах верным его союзником был старый Ван-хан, или начальник сильного племени кераитов по имени Тулуй, много обязанный его отцу Есукай-багадуру. Помогая друг другу, Темучин и Ван-хан не раз одолевали враждебные им союзы других ханов. Однако, побуждаемый своим сыном, который завидовал возраставшему могуществу Темучина, старик впоследствии разорвал союз и затеял междоусобие. Оно окончилось поражением и смертью Тулуя и его сына, а племя кераитов подчинилось победителю. Теперь Темучин уже не имел более соперников между монгольскими ханами. В 1203 году он созвал большой курултай на богатых пастбищами берегах Керлона, угостил собравшихся роскошным пиром и заставил провозгласить себя верховным ханом монгольских орд. Рядом со знаменем своего рода, состоявшим из четырех конских хвостов, он развернул другое, из девяти хвостов яка, или дикого буйвола, по числу девяти монгольских колен. Тут же, по словам предания, один вещий человек (конечно, шаман) объявил народу, будто он послан самим небом возвестить, что Темучину предназначено овладеть вселенной и что отныне он должен называться Чингисханом. (По некоторым толкованиям — «великий хан».)

Обширные завоевания быстро последовали одно за другим. Постепенное подчинение западных или турко-татарских орд привело Чингисхана в столкновение с Гурханом; такой титул носил тогда владетель Кара-Китая, или Восточного Туркестана. Последний был завоеван. Затем подчинены уйгуры, самое образованное из турецких племен, обитавшее в Алтайских горах. (От них монголы заимствовали азбуку.) Потом подверглось разгрому царство Тангутское, лежавшее в Южной Монголии, сопредельное Китаю. При этих завоеваниях Чингисхану помогали не только его военный гений и многочисленные войска, но еще более — умение пользоваться взаимной враждой, ошибками и неспособностью соседних государей. Соединив под своей властью большую часть монголо-татарских и турко-татарских кочевников Средней Азии, Чингис обратил оружие на Китай, то есть на северную его половину, или империю маньчжурских ниучей, которых династия называлась Кин; государь их носил титул Алтунхана. Китайское правительство, беспечно допустившее быстрое возрастание Чингисова могущества, вдруг потребовало от него прежде платимой дани. Отсюда возникла упорная война. Темучин проник за каменную стену и внес опустошение внутрь империи. Ниучи, уже успевшие утратить отчасти свой воинственный дух, не могли противостоять в открытом поле; а защищались в укрепленных городах, которые явились вначале неприступными для монголов, как исключительно конного войска. Но тут же они научились искусству брать эти города, отчасти долгим обложением и голодом, отчасти — усвоив себе стенобитные машины, умение делать подкопы и другие осадные приемы, употреблявшиеся в Китае. Взяв и разграбив какой-нибудь город и подступая к другому, монголы выставляли обыкновенно плененных жителей впереди своего войска и принуждали их исполнять разные осадные работы. Таким образом, защитникам приходилось бросать стрелы и другие метательные снаряды в своих несчастных соотечественников, что, конечно, ослабляло мужество первых. Борьба с сильной империей, однако, была нелегка. Чингисхан предпринимал несколько походов на Китай, прежде, нежели ему удалось овладеть столицей Пекином и поколебать владычество ниучей. Полное завоевание этой империи было окончено уже при его преемнике. В борьбе с Китаем монголам помогли в особенности его внутренние неустройства, как то: убийство и свержение государей их соперниками, измена некоторых военачальников, нелюбовь китайского населения к своим маньчжурским завоевателям и прочее. Всеми этими обстоятельствами монгольский хан умел искусно воспользоваться; кроме того, к союзу против империи Кинов он привлек Сунгов, властителей другой, южной, части Китая.

Во время этой борьбы внимание Темучина частью было отвлечено в другую сторону, то есть на запад, войной с другим могущественным государем Азии, именно с Магометом, султаном Ховарезма, или Юго-Западного Туркестана. Магомет оружием расширил свое царство с одной стороны до берегов Каспийского моря, а с другой — до реки Инд и завладел большей частью Персии. Вначале турецкий султан и монгольский хан заключили между собой дружеский и торговый договор. Но надменный Магомет не оценил Чингисова могущества и легкомысленно нарушил договор: он отказался удовлетворить хана за монгольский караван, разграбленный в турецких владениях, и за убийство Чингисовых послов. Отсюда возникла жестокая война, покрывшая пеплом и сотнями тысяч трупов многие цветущие дотоле страны, в особенности область Амударьи, средоточие Магометова царства. И тут Чингисхан ловко воспользовался обстоятельствами для борьбы с неприятелем, в особенности взаимной враждой султана и багдадского халифа Аль-Нассира. Халифат находился уже в полном упадке, и Магомет вздумал подчинить его своей верховной власти. Тогда халиф сам начал возбуждать против него монгольского завоевателя. В империи Магомета одна часть жителей следовала суннитскому толку, другая шиитскому. Султан покровительствовал последнему; поэтому халиф возбуждал против него суннитских подданных, чем увеличивал разлад в Ховарезмской империи, и без того составленной из разнообразных, чуждых друг другу народов. Уже при самом начале войны Магомет оказался слабее своего противника в открытом поле, а потому так же, как и китайский государь, принужден был ограничиться защитой укрепленных городов. Чингисхан и его сыновья прошли опустошительным потоком по неприятельской земле. Несмотря на отчаянное сопротивление, города один за другим падали в руки монголов; причем одна часть способных носить оружие обыкновенно присоединялась к войску победителей, а другая без пощады истреблялась или обращалась в рабство. Так пали, между прочим, славившиеся своей торговлей и мусульманской образованностью Бухара, Ходжент, Самарканд, Балк, Ургенч, Мерв, Герат и другие. Истребляя жителей или забирая их в плен, чтобы с корнем вырвать всякую возможность сопротивления и бунта на будущее время, Чингисхан приказывал щадить только художников и ремесленников, как людей для него полезных. Ужас, наведенный зверством и непобедимостью монголов, немало способствовал их дальнейшим успехам. Многие города сдавались на их милость, признавая бесполезным всякое сопротивление.

Видя измену вассальных владетелей и теснимый монголами, Магомет, с остатками своего войска и двора, отступал из одной области в другую. Для его преследования Чингис отрядил двух своих лучших полководцев, Джебе-Нойона и Субудай-багадура, с несколькими десятками тысяч конницы. Тогда начались, с одной стороны, деятельная погоня, а с другой — старание спастись от плена быстрыми переходами то в ту, то в другую сторону. Наконец султан бросился к берегам Каспийского моря, в отдаленную область Мазандеран. Но и сюда скоро явились его неутомимые преследователи. Удрученный горем и болезнью, Магомет спасся на один каспийский остров, где и скончался (1221), назначив своим преемником старшего сына Джелальэддина. Этот мужественный, предприимчивый государь на некоторое время продлил упорную борьбу с грозным ханом и даже одержал несколько побед над монголами; но он уже не мог спасти Ховарезмской империи, которая была вконец опустошена и совершенно завоевана[38].

Помянутое преследование монголами султана Магомета приобрело важное значение в русской истории: с ним связано первое нашествие сих варваров на Русь. Во время этого преследования Джебе-Нойон и Субудай-багадур далеко углубились на запад, в прикаспийские страны, и вошли в область Азербайджана. По смерти Магомета они получили от Чингисхана вместе с подкреплениями разрешение идти из Азербайджана далее на север, чтобы воевать страны, лежащие за Каспием и Уралом, особенно турецкий народ кипчаков или куманов (половцев). Полководцы перешли реки Араке и Кур, вторглись в Грузию, разбили грузинское войско и направились к Дербенту. У владетеля Шемахи они взяли десять проводников, которые должны были указать им пути через Кавказские горы. Варвары отрубили одному из них голову, грозя поступить так же и с другими, если они не поведут войско лучшими путями. Но угроза произвела противоположное действие. Проводники улучили минуту и убежали в то именно время, когда варвары вошли в неведомые для них горные теснины. Между тем извещенные об этом нашествии некоторые кавказские народы, в особенности аланы и черкесы (ясы и касоги русских летописей), соединясь с отрядом половцев, заняли окрестные проходы и окружили варваров. Последние очутились в весьма затруднительном положении. Но Джебе и Субудай были опытные, находчивые предводители. Они послали сказать половцам, что, будучи их соплеменниками, не желают иметь их своими врагами. (Турко-татарские отряды составляли большую часть отправленного на запад войска.) К своим льстивым речам посланцы присоединили богатые дары и обещание разделить будущую добычу. Вероломные половцы дались в обман и покинули своих союзников. Татары одолели последних и выбрались из гор на северную сторону Кавказа. Тут, на степных равнинах, они уже свободно могли развернуть свою конницу и тогда начали грабить и разорять вежи самих половцев, которые, полагаясь на заключенную дружбу, разошлись по своим кочевьям. Они, таким образом, получили достойное возмездие за свое вероломство.

Тщетно половцы пытались противиться; они постоянно терпели поражения. Татары распространили ужас и разорение до самых пределов Руси, или до так называемого Половецкого вала, который отделял его от степи. В этих битвах пали знатнейшие ханы Кипчака Даниил Кобякович и Юрий Кончакович, бывшие в свойстве с русскими князьями и носившие, как видим, русские имена. Оставшийся старейшим между ханами Котян с несколькими другими бежал в Галич к зятю своему Мстиславу Удалому и начал молить его о помощи. Не таков был галицкий князь, чтоб отказываться от ратного дела, чтобы не помериться с новым, еще не испытанным врагом.

Наступила зима. Татары расположились провести ее в южных половецких кочевьях. Они воспользовались зимним временем и для того, чтобы проникнуть на Таврический полуостров, где взяли большую добычу и в числе других мест разорили цветущий торговлей город Сугдию (Судак).

Между тем, по просьбе Мстислава Мстиславича, южнорусские князья собрались на сейм в Киеве, чтобы общим советом подумать о защите Русской земли. Старшими князьями здесь были три Мстислава: кроме Удалого, киевский великий князь Мстислав Романович и черниговский Мстислав Святославич. За ними, по старшинству, следовал Владимир Рюрикович Смоленский. Вероятно, тут же присутствовал и четвертый Мстислав (Ярославич), прозванием Немой, старший из князей Волынских; по крайней мере, он участвовал потом в ополчении. Был тут и Котян со своими товарищами.

Половецкие ханы неотступно просили русских князей вместе с ними ополчиться против татар и приводили такой довод: «Если не поможете нам, то мы будем избиты сегодня, а вы завтра». Просьбы свои они подкрепляли щедрыми подарками, состоявшими из коней, верблюдов, рогатого скота и красивых пленниц. Один из ханов, по имени Бастый, во время сейма принял крещение. Самым усердным их ходатаем явился, конечно, Мстислав Удалой. «Лучше встретить врагов в чужой земле, нежели в своей, — говорил он. — Если мы не поможем половцам, то они, пожалуй, передадутся на сторону татар, и у тех будет еще более силы против нас». Наконец он увлек весь сейм; решен был общий поход. Князья разъехались, чтобы собрать свои полки и сойтись вместе на условленных местах. Послали также просить помощи у великого князя Владимиро-Суздальского Юрия Всеволодовича. Он не отказал и отправил на юг суздальскую дружину с племянником своим Васильком Константиновичем Ростовским. Посылали и к рязанским князьям, но те, неизвестно почему, не подали никакой помощи.

Поход в степи, по обычаю, открылся весной, в апреле месяце. Главное сборное место во время таких походов находилось у правобережного городка Заруба и так называемого Варяжского острова. Здесь производилась переправа через Днепр на пути из Киева в Переяславль, который лежал тут же поблизости, на другой стороне. Конница приходила сюда сухопутьем, а пехота приплывала на судах. По словам летописи, судов набралось столько, что воины переходили по ним как посуху с одного берега на другой. Здесь собирались князья Киевские, Смоленские, Черниговские, Северские, Волынские и Галицкие, каждый со своей дружиной. Сюда же к русским князьям явились послы от татарских военачальников. Последние проведали о сильной рати и попытались, по своему обычаю, ловкими переговорами разъединить союзников.

«Слышали мы, — говорили послы, — что вы идете на нас; мы же земли вашей не занимали, городов и сел ваших не трогали и пришли не на вас, а на половцев, наших холопов и конюхов. Возьмите с нами мир: у нас нет с вами рати. Слышали мы, что половцы и вам много зла творят. Мы их бьем отсюда, и если они к вам побегут, то бейте их от себя и забирайте их имущество». Хитрость, употребленная с половцами в Кавказских горах, без сомнения, была уже известна русским князьям. Последние не только не хотели слушать льстивых татарских речей, но и, вопреки всем обычаям, по наущению половцев, велели умертвить самих послов. От Заруба ополчение, держась правого берега, двинулось далее к югу и прошло пороги. Между тем галицкая пехота, под начальством двух воевод, Юрия Домамирича и Держикрая Володиславича (если верить летописцу), на тысяче ладей спустилась вниз по Днестру в море; потом поднялась вверх по Днепру, миновала Олешье и остановилась около порогов на устье речки Хортицы, «на броду у протолчи», где и встретилась с войском, шедшим сверху. Пришла и главная рать половецкая. Все соединенное ополчение едва ли не простиралось до ста тысяч ратников. И оно заключало в себе цвет русского племени.

Во второй раз явились татарские посланцы и сказали: «Вы послушались половцев, послов наших умертвили и идете против нас; а мы вас ничем не трогали; пусть рассудит нас Бог». На этот раз послов отпустили.

Меж тем, услыхав о близости передовых татарских отрядов, Даниил Романович Волынский и другие молодые князья в сопровождении Юрия Домамирича поспешили с легкой дружиной перебраться через реку и поскакали в степь, чтобы посмотреть на невиданных дотоле врагов. Воротясь в стан, молодежь рассказывала, что татары смотрят людьми самыми простыми, так что «пуще» (хуже) половцев. Но опытный в военном деле Юрий Домамирич утверждал, что это добрые ратники и хорошие стрелки. Он уговаривал князей не терять времени и спешить выходом в поле. Навели мосты из ладей, и войска начали переправу на левый берег Днепра. Одним из первых переправился Мстислав Удалой. С передовым отрядом он ударил на сторожевой полк неприятельский, разбил его, далеко гнался за ним и захватил много скота. Татарский воевода Гемибек спрятался было в одном из тех могильных курганов, которыми так изобилуют наши южные степи, но был найден. Половцы выпросили его у Мстислава и убили. Поощренные этой победой, русские князья смело углубились в степи, следуя обычным Залозным путем, который вел к Азовскому морю. Татары отступали, и только сторожевые отряды время от времени затевали мелкие сшибки. После восьми- или девятидневного степного похода русская рать приблизилась к берегам Азовского моря. Здесь татары остановились и выбрали удобное для себя место за речкой Калкой (приток Калмиуса).

Первые успехи и отступление татар усилили и без того существовавшую у русских людей уверенность в своих силах и некоторую беспечность: они начали свысока относиться к неприятелю, который, очевидно, уступал им и числом, и вооружением. Но единодушие князей, по обыкновению, было непродолжительно; уже во время похода возникли соперничество и разные пререкания. Общего начальника не было; а было несколько старших князей, и каждый из них распоряжался своими полками отдельно, мало справляясь с другими. Состояние русской рати и ее слабые стороны, по всей вероятности, не укрылись от таких опытных, искусных военачальников, каковы были Джебе и Субудай, получивших большой навык воевать и управляться с самыми разнообразными народами. Недаром они провели зиму в половецких кочевьях и, без сомнения, нашли возможность разведать все, что им нужно было знать по отношению к Руси и ее вождям. Нет сомнения, что дарами, ласками и обещаниями они постарались найти перебежчиков и изменников, как это делали в других странах. По крайней мере, наша летопись упоминает о вольной дружине русских бродников, которые с воеводой своим Плоскиней оказались на Калке в татарском ополчении. Особенно много перебежчиков нашлось, вероятно, между половцами. Решаясь принять битву, татарские воеводы более всего могли рассчитывать на русскую рознь, и они не ошиблись.

Главным виновником бедствий явился тот самый Мстислав Удалой, который всю свою жизнь провел в ратных делах и пользовался тогда на Руси славой первого героя. Нет сомнения, что собравшиеся князья признали бы временно его старшинство и подчинились бы его предводительству, если бы он сколько-нибудь обладал политическим смыслом и твердостью характера. Но этот самонадеянный рубака не только не озаботился какими-либо военными предосторожностями, а, напротив, считая татар верной добычей своего меча, опасался, чтобы кто другой не отнял у него славу победы. К тому же в самую решительную минуту он сумел очутиться в какой-то распре со своим двоюродным братом Мстиславом Романовичем Киевским. Не предупредив последнего, Удалой, очевидно ведший передовую или сторожевую рать, переправился за Калку с галицко-волынскими полками и отрядом половцев и начал наступать на татар, выслав впереди себя Яруна с половцами и своего зятя Даниила Романовича с волынцами. Татары, закрываясь плетенными из хвороста щитами, метко поражали стрелами наступавших. Русские бодро продолжали нападение. Особенно отличился при этом Даниил Романович; он врубился в толпы врагов и сгоряча не чувствовал раны, которую получил в грудь. Вместе с ним ратоборствовал другой из молодых князей, Олег Курский. Один из волынских воевод (Василько Гаврилович), сражавшийся впереди, был сбит с коня. Двоюродный дядя Даниила Романовича, Мстислав Немой, думал, что это упал его племянник; несмотря на свои преклонные лета, он бросился к нему на выручку и также начал крепко поражать врагов. Победа казалась уже близка. Но вдруг татары стремительно ударили на половцев; последние не выдержали их натиска, бросились назад на русские полки и привели их в замешательство. Искусный враг улучил минуту, чтобы, не дав времени опомниться, нанести полное поражение галичанам и волынцам. А когда они обратились в бегство, татары напали на другие русские отряды, еще не успевшие выстроиться для битвы, и громили их по частям. Остатки разбитого ополчения побежали назад к Днепру.

Это бедствие совершилось 31 мая 1223 года.

Одна часть татарского войска пустилась преследовать бегущих, а другая осадила великого князя Киевского Мстислава Романовича. Последний является вторым, после галицкого князя, виновником поражения. Не видно, чтобы он пытался поддержать значение своего старейшего стола и водворить единодушие в русском ополчении. Напротив, есть известие, что, надеясь на собственный полк, он предавался беспечности и похвалялся один истребить врагов. Он расположился на возвышенном каменистом берегу Калки и, огородив свой стан телегами, три дня отбивался здесь от нападения татар. Варвары прибегли к обычному коварству. Они предложили великому князю дать за себя откуп и мирно удалиться со своим полком. Воевода бродников Плоскиня на кресте присягнул в исполнении договора. Но едва киевляне покинули укрепленный стан, как татары ударили на них и произвели беспощадное избиение. Мстислав Романович и находившиеся при нем два младших князя были задушены и брошены под доски, на которых начальники варваров расположились для обеда. Летописцы говорят, что одних киевлян погибло на Калке до десяти тысяч; так велико было наше поражение.

Татары, отряженные для преследования бегущих, также успели избить много народу и, кроме того, шесть или семь князей; в том числе пал Мстислав Черниговский. Остаток его полка спасся с его племянником Михаилом Всеволодовичем (впоследствии замученным в Орде). Владимир Рюрикович Смоленский во время бегства успел собрать вокруг себя несколько тысяч человек, отбился от врагов и ушел за Днепр. Главный виновник бедствия, Мстислав Удалой, также успел достигнуть днепровской переправы вместе с Мстиславом Немым и Даниилом Романовичем; после чего он велел жечь и рубить ладьи, чтобы не дать возможности татарам перейти на другой берег. Жители некоторых пограничных городов думали умилостивить варваров и выходили к ним навстречу с крестами, но подвергались избиению.

Варвары, однако, не стали углубляться в пределы Руси, а повернули назад в Половецкую степь. Затем они направились к Волге, прошли по земле камских болгар, которым также успели нанести большое поражение, и Уральскими степями, обогнув Каспийское море, воротились в Азию к своему повелителю. Таким образом, монгольские завоеватели на опыте изведали состояние Восточной Европы и те пути, которые вели в нее. И этим опытом они не замедлят воспользоваться.

А между тем как воспользовались тем же опытом русские князья? Подумали ли они о том, чтобы на будущее время принять более действенные меры для защиты Руси? Нисколько. Те же беспечность и самонадеянность, которые предшествовали калкскому поражению, и последовали за ним. Бедствие это не нарушило обычного течения русской жизни и междукняжеских отношений с их мелкими распрями и спорами о волостях. Татары скрылись в степях, и русские думали, что случайно грянувшая гроза пронеслась мимо. Современный летописец наивно заметил, что варваров этих «никто хорошо не знает, какого они племени и откуда пришли. Только премудрые мужи разве ведали, которые в книгах начитаны: одни называли их татарами, другие таурменами, третьи печенегами, иные считали их тем самым народом, который, по словам Мефодия Патарского, был загнан Гедеоном в пустыню между востоком и севером, а перед кончиной света явится и попленит всю землю от Востока до Евфрата, Тигра и до Понтского моря». До какой степени русские политики того времени мало знали о великих переворотах, совершавшихся в глубине Азиатского материка, и как мало опасались за будущее Русской земли, показывают слова того же современного суздальского летописца о Васильке Константиновиче Ростовском. Этот князь опоздал со своей северной дружиной: когда он достиг Чернигова, сюда пришла весть о Калкском побоище. Суздальцы поспешили вернуться домой, а летописец весьма радуется такому благополучному возвращению князя. Простодушный книжник, конечно, не предчувствовал, какая гроза собиралась над самой Суздальской Русью и какая мученическая кончина от рук тех же варваров ожидала Василька! Слова и тон этого летописца служат отголоском и самого северорусского общества, посреди которого он жил. Только впоследствии, когда татары наложили свое тяжелое ярмо, наши старинные книжники более оценили несчастное Калкское побоище и начали украшать его некоторыми сказаниями, например, о гибели семидесяти русских богатырей, в том числе Добрыни Златого Пояса и Александра Поповича с его слугой Торопом[39].

В это время Северная Русь сравнительно с Южной представляла значительное затишье и развитие мирной деятельности. Благодаря домовитому, благочестивому характеру суздальских князей и согласию, наступившему в семье Всеволода Большое Гнездо, Северная Русь делала очевидные успехи на поприще гражданственности. Между прочим, к тому же времени относятся особенно частые известия летописи о церковных торжествах, о построении и украшении храмов в главных суздальских городах. Некоторые из этих сооружений, сохранившиеся до сих пор, ясно свидетельствуют о развитии художеств в Северной Руси. Мирное течение жизни нарушалось, впрочем, походами на мордву, болгар, на ливонских немцев и литву, а более всего смутами Новгорода Великого, который не ладил со своим князем Ярославом Всеволодовичем Переяславским и продолжал бороться против суздальского влияния.

Но зато в Южной Руси по-прежнему длилась взаимная княжеская вражда и происходили междоусобные войны с участием иноплеменников, то есть угров, поляков и половцев. На великом княжении киевском после гибели Мстислава Романовича сел его двоюродный брат Владимир Рюрикович; но он, кажется, не пользовался и тем значением между своими родичами, которое еще сохранял его предшественник, а заботился только о том, чтоб удержаться на великом столе. В Чернигове после Мстислава Святославича сел его племянник Михаил Всеволодович; но он должен был выдержать борьбу со своим соперником Олегом Курским. Междоусобие решилось в пользу Михаила, благодаря участию великого князя Суздальского Георгия, которому Михаил приходился свояком. Георгий со своими племянниками, князьями Ростовскими, ходил к нему на помощь и помирил его с Олегом (1226). Примирению этому немало способствовал и присланный из Киева Владимиром Рюриковичем митрополит Кирилл, отличавшийся своей ученостью.

Утратив политическую гегемонию над другими областями Руси, Киев пока еще не имел совместника в делах церковной иерархии, и сюда по-прежнему отправлялись из других областей паломники, а также вновь назначенные епископы, чтобы принять поставление из рук митрополита. Последнее торжество совершалось соборне и давало иногда повод ко многолюдным съездам князей, духовенства, бояр и разных именитых послов. Так, северный летописец под 1231 годом описывает поставление в Киеве Кирилла во епископа Ростовского. Соименный ему митрополит посвящал его в служении с четырьмя епископами, Черниговским, Полоцким, Белгородским и Юрьевским, а также с игуменами киевских монастырей, между которыми первое место занимал Акиндин, архимандрит Печерский. Посвящение совершалось в соборном храме Святой Софии, а обильная трапеза устроена была в Печерском монастыре. На этом празднике присутствовали многие областные князья, в том числе Михаил Всеволодович Черниговский со своим сыном Ростиславом. Их принимал великий князь Владимир Рюрикович; а киевскую тысячу (главное воеводство) держал боярин Иоанн Славнович.

Самая тревожная воинственная деятельность кипела в то время на юго-западном крае Руси, вокруг Галича, который со своим крамольным боярством продолжал служить непрерывным яблоком раздора между соседними князьями, русскими и иноплеменными.

Мстислав Мстиславич Удалой после калкского поражения вернулся в Галич и, оставаясь неисправим в деле политики, продолжал делать одну ошибку за другой. Роль злого гения в Юго-Западной Руси долго играл князь Бельзский Александр Всеволодович, который сильно враждовал с двоюродными братьями, Даниилом и Васильком Романовичами, пытаясь отнять у них то ту, то другую волость. Этот Александр Бельзский сумел поссорить Мстислава Удалого с его зятем Даниилом Романовичем, оклеветав последнего в каких-то замыслах и даже в намерении убить своего тестя. Уже между ними началась братоубийственная война. Даниил и Василько, получив помощь от ляхов, повоевали землю Бельзскую и часть Галиции; а Мстислав призвал Владимира Рюриковича Киевского и Котяна с половцами. К счастью, клевета вскоре обнаружилась. Когда Мстислав потребовал от Александра доказательств, последний не посмел сам явиться к нему, а прислал своего боярина Яна, который очень неловко запутался в показаниях и тем изобличил своего князя. Мстислав помирился с Даниилом и наградил его великими дарами; между прочим, подарил ему своего борзого коня, которому не было равного. По своему добродушию он не лишил Александра его удела, вопреки совету других родичей, а оставил его безнаказанным.

Но едва уладилась эта ссора, как обнаружилась другая клевета, которая также произвела большой переполох. Один из вероломных галицких бояр по имени Жирослав уверил своих товарищей, будто Мстислав хочет выдать бояр Котяну Половецкому на избиение. Бояре поспешили спастись бегством в Карпаты и оттуда вступили в пререкания с князем, ссылаясь на Жирослава. Князь послал к ним своего духовника Тимофея, который присягнул перед боярами в том, что у Мстислава ничего подобного не было на уме. Бояре воротились. Уличенный во лжи Жирослав был только изгнан из Галича и удалился на службу к другому южнорусскому князю.

Самым естественным преемником Мстислава Удалого на галицком столе являлся зять его Даниил Романович, которого отец также занимал этот стол, и сам он в малолетстве уже княжил в Галиче. Народ полюбил его и желал снова иметь своим князем; Мстислав также склонялся в его сторону. Но между галицкими боярами существовала сильная партия, которую можно назвать угорскою. Эта партия хлопотала во что бы то ни стало устранить Даниила и вообще помешать утверждению новой русской династии, помешать упрочению над собой туземной княжеской власти. Боярство галицкое неуклонно стремилось к своеволию, к безусловному захвату высших земских должностей, поземельных владений и разного рода доходных статей, которые должны были поступать собственно в княжью казну. Особенно пример своевольных угорских магнатов заразительно действовал на галицкое боярство. Значительная часть его склонялась к тесному союзу с уграми и предпочитала иметь на своем столе иноплеменного королевича: привыкший к угорским порядкам, обязанный своим столом боярской партии и принужденный опираться на нее, естественно, этот королевич менее кого-либо мог стеснять боярские вольности. Близорукий Мстислав приблизил к себе тех самых бояр, которые были ревностными сторонниками угров, именно Судислава и Глеба Зеремеевича. И вот эти лица начали смущать Мстислава, уверяя его, что ему невозможно удержаться в Галиче, что бояре не хотят его и что единственное средство предотвратить мятеж — это выдать поскорее меньшую свою дочь за угорского королевича Андрея и посадить его на галицком столе. «Если отдашь Галич королевичу, — говорили советники, — то всегда можешь взять его назад; а если отдашь Даниилу, то вовеки не будет твой Галич». Очевидно, под старость Мстислав окончательно лишился здравого смысла: он послушался советников и отдал Галич Андрею (сыну короля Андрея II); за собой оставил только Понизье и удалился в город Торческ. Здесь в следующем, 1228 году окончил свою бурную жизнь этот столь знаменитый и вместе столь легкомысленный русский князь.

С вокняжением королевича Андрея на берегах Днестра руководителем его и главным правителем земли сделался боярин Судислав. Отсюда начинается самая тревожная, самая неустанная деятельность Даниила Романовича Волынского, направленная на добывание галицкого княжения. Приступая к описанию этой деятельности, волынский летописец говорит: «Начнем рассказывать бесчисленные рати и великие труды, частые войны, многие крамолы, частые восстания и многие мятежи; они [то есть два брата Романовича] уже с малых лет не имели покою». При смерти Мстислава Удалого, Романовичи владели только частью Волынской земли; но благодаря их неразрывному согласию и замечательной энергии Даниила спустя десять лет они владели уже почти всей Юго-Западной Русью, то есть всей Волынью, Галицией и даже Киевской землей. Даниил начал с того, что занял оставшееся от Мстислава Понизье; затем подчинил себе князей Пинских, которым помогали князья Черниговские и Владимир Рюрикович Киевский. Союзником Даниила является Лешко Польский, который вскоре был убит своими соперниками, Святополком Одоничем и Владиславом Старым. В происшедшей отсюда польской усобице Даниил и Василько, в свою очередь, помогли брату Лешко Кондрату Мазовецкому; причем, по замечанию летописи, так далеко ходили в Ляшскую землю, как никто из русских князей, кроме Владимира, «который землю крестил». Вслед за тем Даниил с помощью преданных себе галичан изгнал королевича Андрея из Галича вместе с боярином Судиславом. Народ провожал последнего камнями и кричал ему: «Ступай вон из города, мятежниче земли!» Но за сына вступился король Угорский Андрей II; произошла упорная война с переменным счастьем. В ней с обеих сторон участвовали наемные половцы. Даниилу, кроме того, помогали ляхи; а на стороне угров действовали изменник Александр Бельзский и часть крамольных галицких бояр.

Руководимые семьей Молибоговичей бояре составили даже заговор на жизнь обоих братьев Романовичей. Однажды Василько Романович в шутку обнажил меч против кого-то из заговорщиков; они испугались, думая, что их намерение открыто, и некоторые, в том числе Молибоговичи, бежали. Но остальные не покинули своего замысла, и один из них пригласил Даниила на пир с намерением его умертвить; в заговоре участвовал и помянутый Александр Бельзский, надеявшийся занять галицкий стол. Тысяцкий Даниила предупредил его о заговоре, и князь, уже ехавший на пир, воротился с дороги. Он схватил 28 заговорщиков, но по доброте своей не предал их казни и простил. Бояре не оценили этой доброты и тем еще высокомернее стали обращаться с князем. Раз один из них на пиру плеснул из чаши вином в лицо Даниилу. Но он и тут стерпел обиду. Отправляясь в поход на изменника Александра Бельзского, он мог собрать вокруг себя только восемнадцать отроков, оставшихся ему верными. Князь созвал галичан на вече и спросил, сохранит ли к нему верность народ в его отсутствие? «Мы верны Богу и тебе, господину нашему, — закричало вече, — ступай с Божьей помощью». При этом сотский Микула напомнил ему поговорку отца его: «Господине, не погнетши пчел, меду не есть».

Александр бежал к угорскому королю и побудил его вновь идти на Даниила. Война на этот раз была неудачна для последнего. Некоторые города сдались уграм. Король подступил к Владимиру-Волынскому, который был хорошо укреплен и имел значительный гарнизон. Воины со щитами, в блистающих доспехах стояли на стенах. Король подивился красивому виду и (если верить волынскому летописцу) заметил, что такого города он не встречал и в немецких странах. Во Владимире начальствовал старый пестун Даниила Мирослав, обыкновенно отличавшийся храбростью. Но тут, Бог весть почему, он смутился перед неприятелем, впустил короля в город и без согласия княжего заключил с ним мир, по которому Александр получил Бельз и Червен. Братья Романовичи много укоряли Мирослава за то, что, имея значительную рать, он согласился на подобный договор. Боярин утверждал, будто Червен не был включен им в «ряд» с королем.