Во славу русскую

— Раньше торговал, как хотел, только подати плати. Ныне каждый чиновник влезть норовит, то соточку просит, а то и целую тыщу. Где на всех напасёшься?

— У меня две тыщи душ крепостных рабочих на заводе трудилось. Как вольную дали, половина разбежалась; они же и вернулись — за корку хлеба батрачить готовы. Да нет у меня дела для них: завод день работает, два стоит.

— Нижегородские банки лопнуть готовы. Деньги в рост давали царские, додекабрьские, и процент божеский. Возвращают нынешними, подешевевшими, и то с неохотой. Хоть половину города в долговую яму сажай, денег от того не прибавится.

— По весне осемь домов скупил, как о новой столице услыхал, перестроил их солидно, под казённые присутствия. И где та столица? В Москве! Хоть картошку в домах разводи…

Бывшее дворянство обманутым сочло себя. От любви к добрым лошадям, жизни широкой, дамским нарядам модным и карточным играм половина семейных усадеб в банк заложена. Должники как один новую власть поддержали, обещаниям поверив, что царские долги спишутся. Дудки! Землю отобрав, из премии кредит вычитают. За должниками охотятся приставы из Судебной коллегии и Расправного Благочиния: деньги давай. А как отдать-то, ежели они на кокоток трачены?

— Слыхали, господа? Казначейство новые деньги печатает. Тысячные. А на них…

— Пестель на коне?

— Нет, Корф верхом на кукише!

Отведя душу в откровениях, Строгановы, Демидовы, Блиновы и Бугровы обратились к любимому поэту. Пушкин не подвёл.

Пока свободою горим,Пока сердца для чести живы,Мой друг, отчизне посвятимДуши прекрасные порывы!Товарищ, верь: взойдёт она,Звезда пленительного счастья,Россия вспрянет ото сна,И на обломках самовластьяНапишут наши имена!

Я не аплодировал, как остальные, только зубами скрежетал. Не надо быть провидцем, чтобы угадать: среди гостей наверняка есть слуги режима. Донесут, видит Бог: донесут. И покатится в Нижний Владимир приказ: арестовать! держать! не пущать! Строганов нынче лют. Явно за место держится, хоть и в толк не могу взять — зачем.

А нижевладимироское (слово-то какое, тьфу!) купечество, распалившись хлебным вином и смелыми виршами, постановило отправить Павла Николаевича Демидова в Москву с наказом: добиться приёма у некой влиятельной фигуры, лучше — у родственника своего Александра Павловича Строганова, чтоб довёл до главного фюрера — жить более так невозможно. Сплошное разорение, убытки одни, лучше продать торговые дома за бесценок и на остаток денег кутнуть, пропади оно всё пропадом.

Слушая их, я только усмехнулся про себя. Если даже Строганов, приличный человек, переменился к худшему за год диктатуры, что же говорить о других. Тем более о самом Пестеле. Зря Демидов время потратит…

* * *

Именно те строки Пушкина глава К.Г.Б. напомнил Павлу Николаевичу Демидову, когда тот переступил порог его жарко натопленного лубянского кабинета.

— Сударь, как вам не стыдно! У Республики вдосталь врагов реальных, действительных, опасных. А мне надобно заниматься сей чушью и вас спасать, благородных идеалистов. Александру Сергеичу передайте моё наипоследнее предупреждение. Один шаг из поместья — в Сибирь. Что он в Болдине за осень накропал? Пришлите мне, полюбопытствую. Но в гостиных да в присутственных местах читать ни-ни. Ферштейн, любезный? Самовластье, как он изволил выразиться, далеко от обломков, а ваши имена переписаны, вот они. Стоит чиркнуть в этом уголке — в Расправное Благочиние, и не придётся нам больше свидеться, Павел Николаевич.

Заученная в памяти петиция владимирского купечества застряла в горле. Вот как всё получается... Тут не о лучшем мечтать, а на своём бы месте усидеть. Демидов осмелился лишь о лихоимстве чинов нижегородских рассказать.

— В чём же трудность, дорогие мои? Пишите отношение в Вышнее Благочиние, они враз за сребролюбцами надзор учинят. Как что заметят — в острог и ауфидерзейн. Каждый гражданин Республики бдить и доносить обязан.

— За доброе слово спасибо, — Демидов поднялся. Больше благодарить было не за что.

— И вы, Павел Николаевич. Ступайте с Богом, а коли трудности — непременно ко мне, не чинясь. Делом ли, советом — помогу.

У кабинета Строганова купец прочитал белую надпись на широком красном полотнище:

«Тайные розыски, или шпіонство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надёжнѣйшее и почти, можно сказать, единственное средство, коимъ Вышнее Благочиніе поставляется въ возможность достигнуть предназначенной ему цѣли. Пестель».

Сочинять кляузу Демидову показалось не с руки. Не хотелось уподобляться в средствах служащим здесь господам. Он покинул Лубянку и забрался в сани, запахнувшись полостью от лёгкого мороза. Добрые кони потрусили по утоптанному снегу, а сидящие на облучке бывшие демидовские крепостные лакей Игнат и кучер Прохор примолкли, дабы их бормотание не отвлекало барина от высоких дум.

Простоватый Прохор провёл революционный 1826 год подле бывшего графа, обученный грамоте Игнат справил пашпорт и подался в город за счастьем. О том он поведал Прохору, пока Демидов искал правды в К.Г.Б.

— Так что семейство моё получило кус подле выселок. На меня, с барином ездившего, землицы не отмеряли. Дай Бог, чтоб с того наделу мои присные ног с голодухи-то не протянули. Перебрался я во Владимир-Нижний, да. Пробовал по-старому наняться, в лакеи, токмо втуне. Гэбэ часть барства за Урал сослало. Кто у них в услуженьи был — ныне рады за кусок хлеба живот рвать, не то что за рупь. К шорнику нанялся, твои уроки памятуя, — тут Игнат получил весёлый взгляд Прохора, знавшего, что из лакея мастер по сёдлам и уздечкам никакой. — Да по миру пошёл мой Савельич. Как сбрую продаст, тех денег не достаёт кожу купить. В рекруты не записали, тощим обозвав. А как не быть худым, ежели пятую седьмицу впроголодь? Воровал, взяв грех на душу. Барин наш меня заметил, когда я на паперти Христа ради просил. Сто лет здравия нашему Павлу Николаичу!

— Стало быть, не дала свобода тебе счастья? — спросил Прохор, разглядывая толпу нищих, коих солдаты Благочиния пытались вытолкнуть хотя бы с Лубянской площади, почитай — из центра Москвы. Видать, не у одного Игната свободная жизнь пошла вкривь и вкось.

— Окстись! Какое счастье! О холопах хоть баре заботились, чтоб не окочурились мы. А тут…

— Зато теперича мы — равноправные граждане свободной Расеи, — кучер вспомнил слышанные с амвона слова, и слуги Демидова горько засмеялись в понимании, что на барина уповать могли, а на подарившую волю державу — вряд ли.

* * *

Через денёк после визита Демидова с владимирской купеческой жалобой Александр Строганов застал Юлию Шишкову выходящей из церкви. Её он не видел с визита в шишковский дом в компании генерала Руцкого.

— Дзень добры, пани Юлия. Как здоровье Александра Семёновича?

— Здравствуйте, Александр Павлович. Хворает, но держится с Божьей помощью.

Дама зябко спрятала руки в муфточку. Пар от дыханья замёрз, посеребрил усы и брови московского тирана, как обозвала Строганова молодёжь. В локоток Шишковой вцепилась польская родственница-приживалка. Она посетила обедню с компаньонкой и преисполнилась лёгкого ужаса, узнав грозного собеседника.

— Не навещал вас давно, да и вы не зовёте.

— Ни Боже мой, Александр Павлович, кто ж вам в приглашении откажет.

Он грустно усмехнулся в усы.

— Так-то оно так. Однако позвольте заметить, боязнь мне отказать и радушие — разные материи, любезная Юлия Осиповна. Неужто столь страшен я, что ваши гости от меня шугаются?

— Нет, что вы… Хотя говаривают разное, и слава дурная порой идёт.

— Тиран, палач?

— Зачем же так…

Лакей отворил дверцу кареты. Юлия подняла строгие глаза, чуть скрытые вуалью.

— Прощайте, Александр Павлович.

— Постойте, погодите минутку. Отчего-то важно мне, чтобы вы не думали обо мне дурно. Ваша правда, на этой службе приходится делать жестокие, гадкие вещи. Может, благородного человека недостойные. Только бросить их нельзя, ибо стократ хуже будет. И на другого перевесить нет никакой возможности; пусть уж моя душа горит в аду.

— Вы… Вы — странный человек. Порой в самом деле меня пугаете.

— Пригласите на чай. Объяснюсь. Лучше, когда в доме не слишком много гостей, — Строганов печально улыбнулся. — Меньше распугаю.

Он направился к своему экипажу, оставляя тростью дырки в снежном ковре. Прекрасная полячка скоро овдовеет. Наследство не слишком богатое, да и на докторов ныне много уходит. Муж её болезный в отставку вышел, пенсион куда меньше жалованья, да и рубль изрядно упал.

Странно, отчего так преследуют загадочные серые глаза Шишковой? Полна Москва невестами для семьи, а захотеть — и молодыми вдовушками для утех, кои не устрашатся репутации К.Г.Б.

Кольнуло — сподобился ли Александр Семёнович супружеский долг исполнить или целина там непаханая? Отогнав бесстыдные мысли, Александр Павлович опустился на подушки кареты и велел кучеру погонять на Лубянку. Вечером ждёт его дома одинокий ужин, грог, пунш и столь же одинокая постель. Отчего так Бог неровно делит? Престарелый и немощный Шишков счастливей его — молодого, богатого и знатного.

* * *

К весне Павел Демидов поспел домой, огорчив купечество вестью о нелёгком разговоре со Строгановым. Разумно бы сдаться и тихо переждать новое смутное время. Но не тут-то было. На его беду, попался на дороге купца и заводчика дьявол-искуситель. В моём лице.

Открутиться от беседы с обладателем пестелевского мандата тот не посмел. Хотя, думаю, мой провластный сан вряд ли кто на Волге принимает всерьёз, иначе купеческую челобитную вручили бы мне. Но, как и банкиры летом, Демидов предпочёл не нарываться отказом на неприятности. Домой не пригласил, встретились мы в том же губернском собрании, где на первом этаже имелась ресторация с кабинетами.

Не люблю эти отдельные кабинеты. В общей зале, особенно в ресторанном шуме, можешь наблюдать, кто подошёл, звуки теряются, если играет музыка. Здесь цыган любят, те не умеют хранить тишину.

Мы же с Демидовым собрались на обед, то есть достаточно рано — часов в шесть вечера. Он расположился напротив и повязал салфетку, принявшую угол в сорок пять градусов из-за подпирания объёмистым животиком. Совершенно мирный вид придавали ему круглые очки. Трудно представить, что в двенадцатом юнкер Демидов дрался на Бородинском поле, его я там, конечно, не помню. Потом, слышал, он был блестящим кавалергардом, но потерял место после «великой» революции, оттого переехал из Питера в Нижний, где занялся делами в империи своего батюшки, Николая Никитича. Тот отошёл от дел и съехал в Италию, не в силах вынести творящегося на Родине.

Всю эту информацию я собрал без труда, как и о других заметных персонах к востоку от Москвы. Несмотря на бесплодный вояж купца к Строганову и вынужденную паузу, я ни с кем в сношения не входил и ждал, считая Демидова самым подходящим для вербовки.

Вознеся молитву, чтоб никто нас не подслушивал через тайные щели в стенах кабинета, я приступил издалека.

— Слышал, Павел Николаевич, Строганов — родственник ваш?

Купец, начавший разделывать осетрину на серебряном блюде, недовольно хмыкнул. Упоминание родственника никак не улучшило его аппетита. Только через минуту чрево его напомнило о себе, Демидов приступил к уничтожению рыбки. Ответил он после долгой паузы.

— Дальний. Матушка моя — в девичестве Строганова, через неё я действительно с Александром Павловичем в родстве.

— Что не помогло добиться его согласия о вспомоществовании волжскому купечеству.

Следующая пауза получилась ещё больше, и я начал терять надежду, что успею дойти до главного, пока не прикончим десерт. Себе взял седло барашка, но почти к нему не притронулся.

— Портит людей нонешняя власть, Платон Сергеич.

— Ваша правда… А ведь на Бородино иначе было. Чувствовали мы там себя единым целым, не только русские, но и немцы, и магометане. Кто же знал тогда, что часть их через тринадцать лет так всю историю российскую перевернёт! Помню, из прусских к нам артиллерист перешёл. Не хуже наших против Наполеона воевал. Что же теперь немчура натворила…

Из-за долгих пауз пришлось забросить все запланированные предварительные ласки, я практически сразу перешёл к явной крамоле, мой тучный собеседник не успел ещё приступить к второму блюду.

Он возразил:

— Вы же, Платон Сергеевич, сами с теми немцами якшаетесь, сами со Строгановым дружны. Говорят, именно вы его из Польши привезли.

— Привёз. На ваши и наши головы. Справедливости ради скажу — иначе К.Г.Б. возглавил бы Бенкендорф или Дибич. Чую, тогда бы мы воистину хлебнули, что такое «кровавая гэбня». Сейчас, поверьте, — цветочки. Может быть хуже.

— Куда уж хуже… — Демидов осёкся и отодвинул куропатку в вишнёвом соусе, осознав, что одной только этой фразой подписал себе тесное знакомство с Расправным Благочинием. Мне-то что: провокатор с московским мандатом запросто вывернется с оправданием, будто специально мятежные речи заводил, дабы вывести злоумышленника-диссидента на чистую воду.

Но я сжёг за собой мосты и произнёс то, что безвозвратно перевело меня в категорию заговорщиков, экстремистов и прочих террористов.

— Много хуже. В текущем 1827 году хозяйства разорятся, голод начнётся. А московскую стражу и всяких столоначальников из Верховного Правления, коллегий, приказов да благочиний надобно кормить — вкусно и часто. Станут они шастать по провинции, как французские фуражиры в двенадцатом, выгребая запасы под ноль. Крестьяне взбунтуются, казаки начнут их шашками рубить — казаки тоже кушать хотят и чарочку с шашки опрокинуть. Если я не прав, поправьте меня, любезный Павел Николаевич.

Снова пауза. На сей раз — нужная. Демидов раздумывал и сверлил меня оценивающим взглядом, неожиданно холодном на добродушном толстом лице, лишённом растительности, кроме бакенбард. Я, в могилёвской «скорой помощи» брившийся утром и вечером, здесь отпустил лёгкие усики, чтоб не выделяться.

Чувствуя, что молчание затягивается, я ещё добавил пару:

— Возможно, мы — последние, чтоб начать перемены. Слышали? Приказано учредить Пестельюгенд для всех отроков и отроковиц, чтоб к зрелости усвоили накрепко — Пестель или иной пришедший ему на смену суть десница Бога на земле. Та же монархия, только не просвещённая, а тираническая.

На самом деле, что там подросткам будут внушать, мне пока неведомо. Но одно только название, сильно напомнившее «югенд» из прежней истории, ничего благого не обещает. Бездетного Демидова упоминание о подрастающей смене всё же подтолкнуло к продолжению.

— Что же вы предлагаете, господин полномочный представитель великого Пестеля?

О, шутка юмора? Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Хоть до Остапа Бендера мне далеко.

— Вы же боец, Павел Николаевич. Кавалергард! Ведомо ли вам, что Пестеля и его клику ненавидит заметная часть его окружения? Ну, кто ненавидит, кто просто терпит с трудом. Поддерживают его немногие — связанные с ним преступлениями. Верны ему лично только казачьи дивизии, тех не слишком много. За нами же вся Россия-матушка!

— Коль вся Россия, складный певун вы наш, так отчего в Москве сами его не сбросили?

— Очевидно почему, Павел Николаевич. Там шпики Благочиния на каждом шагу, попробуй соберись. Сила Руси — в провинции, в губерниях. Знаете ещё как говорят? Поедем-ка мы из Москвы в Россию! А раньше говорили — из Санкт-Петербурга. Да Бог с вами, сами прекрасно знаете, чем столичная жизнь отличается от настоящей, как столицы людей портят. Здесь, на Волге, а лучше — за Волгой, ближе к Уралу, надо войско собрать, только тихо. Ветераны Бородино и Малоярославца, клянусь вам, с радостью пойдут. Кроме немцев, конечно, тех потом придётся через сито пропустить. Освободим Москву и Россию!

— Эх-х… Война… Слышал, в тех же белорусских губерниях свои на своих шли, шляхта за Наполеона, кто победнее да совестливее — на нашей стороне сражались. Вы же предлагаете русским русских бить? Немчура за спинами наших казачков спрячется. Что вы улыбаетесь? Пусть те казачки — гебэшные, наши же они, дурошлёпы родимые.

— Это вы правильно заметили. Я тоже русской крови не хочу. Но ведёрко-другое пролить её придётся, потому что коли сиднем сидеть — потечёт её целая река. Но у меня есть мысль, как выиграть войну единым сражением.

Демидов долго смотрел мои наброски, чесал носяру мясистым пальцем, много уточнял, переспрашивал. Потом как отрубил:

— Вечером же едем на Урал. Вот только супругу свою Аврору Карловну облобызаю, и — едем.

Такой он, русский купец-заводчик. Думает долго, ест степенно, а потом — как взрыв, коль пробил час действовать.

За это готов был сам облобызать Демидова, хоть я — не Аврора Карловна и вообще не по тем делам, чтобы с мальчиками.

Глава 6

6

В Нижнем Тагиле Демидов повёз меня на Выйский завод, где затребовал к себе двух мастеров — Ефима и Мирона Черепановых.

Умельцы стали бок обок, друг на друга похожи, невысокие, крепкие, бородатые, скорее братья на вид, нежели отец и сын, неловко капая тающим мартовским снегом в избе заводоуправляющего. Там же тёрся неприметного вида молодой человек инженерной наружности, такова зарождающаяся российская техническая интеллигенция, зачастую — чахоточная.

— Наслышан о вас, что на выдумку горазды, — начал Демидов.

— Дык ежели нужно… — начал старший, Ефим, младший всё время молчал, шапку терзая.

— Непременно нужно. Только скажите вначале, как до паровой машины додумались.

Черепановы переглянулись.

— Дык эта… англицкие машины давно известные. А как пожар у нас случился, водяные колёса спалились, я батюшке вашему и отписал-то, мол, и у нас оные употребить можно и должно. Они поначалу — ни в какую. Не верили, стало быть, без математических расчислений сделать оное немыслимо. Коли машина и будет построена, за первой же малой неполадкой непременно остановится.

— Узнаю батю. Каждый целковый в верное дело вкладывал, по-пустому не рисковал. Согласился он как?

— Трудно. Да чего говорить, гляньте сами, барин.

— Непременно-с. А пока познакомьтесь. Пётр Иванович Кулибин, инженер. Прошу любить и жаловать, — меня Демидов не представил, может, и правильно, рекомендоваться полномочным представителем Пестеля, когда затевается такое, не с руки.

— Фамилия знатная, — впервые подал голос Мирон. — Не того ли Ивана Кулибина…

— Сын, — подтвердил молодой человек. — Отцовского гения не наследовал, но тоже кое-что можем.

Мы вышли на воздух, здесь язык не повернётся назвать его свежим. Чёрная сажа из заводской котельной густо испачкала двор, устланный чавкающим под ногами весенним снегом. Черепановы повели нас к малой трубе, дымившей у пристройки. Внутри как в преисподнюю попали — и горячо, и шумно. Рабочий споро кидал сосновые поленца в топку под высоким котлом, машина ровно плевалась паром, раскручивая огромное колесо, от которого вглубь завода уходил длинный приводной ремень.

— Немудрёная штука, — с показной уверенностью произнёс Ефим. — Ежели доглядывать, никаких неполадок не случается.