Он кивнул энергичней.

— Я переговорил с человеком по имени Ханс. Он сказал, что, когда мы к нему приедем, он приготовит нам поесть, — повысил я голос, привлекая внимание обеих женщин.

— Я и сама не отказалась бы от бутербродика, — отозвалась Сесилия.

Марианна Стуретведт сказала, что будет ждать Яна-малыша, чтобы поговорить с ним, но только, как она выразилась, «когда у него самого будет такое желание». Мы поблагодарили, попрощались и отправились к автомобилю, который я припарковал на той стороне набережной, прямо напротив подъезда.

Вскоре после этого мы пристроились к хвосту длиннющей пробки на шоссе в сторону Осане, которой никак не могли избежать. Древняя, как мир, охота к перемене мест, бурлящая в крови у любого человека, — вот так, наверное, объяснили бы эту пробку антропологи.

Во время поездки мы были ну просто как одна семья, причем самая обыкновенная: никто из нас не проронил ни слова. Самому мне было о чем подумать. И еще я все пытался вспомнить (впрочем, тщетно) фамилию настоящей матери Яна-малыша. Его фамилию.

5

Хаукендаленский детский центр располагался в закоулках петляющей между скал улицы Хестхаугвеген, на высоком кряже прямо напротив Мюрдальского леса и Гейтанюккен — одной из гор, отделяющих Осане от моря. Этот район, который когда-то считался настоящим захолустьем, был в 1972 году при слиянии коммун присоединен к городу. Сегодня он был застроен коттеджными поселками, многоэтажками, здесь открылись торговые центры, работали школы. Окраины безудержно разрастались, а предложение расширить дорогу было признано местным управлением экономически невыгодным, и вместо этого решили строить шоссе. А пока эти планы оставались планами, мы тащились в пробке со скоростью пешехода: сначала вверх до конца Осавеген, а потом, все так же медленно, до съезда на Тертнес, так что, пока мы добрались до Хаукендален, Ханс Ховик уже несколько раз подогревал нам обед.

Ханс Ховик был здоровенным парнем лет тридцати пяти: под метр девяносто ростом, что называется, косая сажень в плечах. Вид при этом имел добродушнейший, особенно при встрече с теми, кто по разным причинам именно под его крылом вынужден был искать себе пристанище. Мечты Сесилии о еде были исполнены в лучшем виде: он накрыл стол для всех троих в столовой центра — светлом зале, серые бетонные стены которого были украшены жизнерадостными расписными тарелками. По дороге туда мы прошли мимо подростков, которые пинали мячик на парковке недалеко у входа. В игровой комнате, судя по звукам, сражались в настольный хоккей: шайба с громким стуком ударялась о борта и плоских пластмассовых спортсменов.

Угостили нас густым лапскаусом — национальным блюдом из мяса и картофеля — со свежим деревенским хлебом. Мы запивали еду водой из кувшина, а на десерт Ханс предложил горячий шоколад, кофе и домашнее печенье.

Ян-малыш ел совсем мало. Он сидел, ковырял у себя в тарелке, скептически разглядывал кусочки мяса, но кружочки нарезанных сосисок все-таки отправлял в рот. Мы старались не обращать на него внимания, но разговаривать о нем, пока он сидел с нами, конечно, не могли. Пришлось беседовать на профессиональные темы, ведь мы все были социальными работниками: у Ханса был десятилетний опыт, у нас с Сесилией поменьше, причем она начала работать года за два до меня.

Когда с едой было покончено, Ханс покосился на нас и сказал:

— Было бы неплохо, наверное, если бы кто-нибудь из вас побыл тут, пока мальчик не заснет.

Сесилия кивнула и посмотрела на меня.

— Я останусь, у тебя же…

— Она оборвала себя на полуслове.

Да, действительно. Тех, о ком она хотела сказать, больше не было в моей жизни. Дома меня никто не ждал.

— Прекрасно! — сказал Ханс.

Я посмотрел на Яна-малыша. Шесть — шесть с половиной. Томасу было два с половиной. Удивительно, что взрослый человек может быть настолько зависимым от этих крошечных существ! Вот вы общались с ним каждый день, а потом — все, пустота. Могут появиться другие привязанности, но это место в сердце никто не заполнит. Никогда.

Я вздохнул, и Сесилия взглянула на меня виновато, как бы прося прощения за свою оговорку.

— Ну что, я тогда поехал? — спросил я у нее.

В соседней комнате зазвонил телефон, и Ханс пошел снять трубку. Сесилия подошла ко мне:

— Прости, Варг. Я не хотела…

— Да брось! Все нормально.

Ханс вернулся со словами:

— Это из полиции. Просят кого-нибудь из вас.

— О'кей, я подойду, — ответил я на кивок Сесилии и вышел в коридор, где стоял телефон-автомат.

— Алло. Это Веум.

— Говорит инспектор Муус.

— Слушаю вас.

— Ситуация изменилась. Мы приехали в больницу, думали, что эта женщина, Вибекке Скарнес, пришла в себя и можно с ней побеседовать. Но ее там не оказалось.

— Что?

— Сбежала. Пустая койка, никаких следов.

— Вы начали ее искать?

— А вы как думаете? Короче, мы тут считаем, что за мальчиком надо приглядеть. Пока мы ее не найдем.

— Понимаю. Я поговорю с Ховиком. Если он не сможет, то я возьму это на себя. Держите нас в курсе.

— Хорошо.

Я повесил трубку и вернулся к остальным.

— Ну что, — улыбнулся я Яну-малышу, — не пора ли тебе ложиться спать? Как думаешь?

Он посмотрел на меня откуда-то издалека, из страны, куда взрослому дороги нет. Иногда я бы хотел там оказаться, но пути туда закрыты. Для большинства из нас — навсегда.

За те минуты, пока мы относили тарелки на кухню, я рассказал Хансу и Сесилии о том, что произошло. Мы пришли к единому мнению, что Сесилия должна остаться и даже переночевать в одной комнате с Яном-малышом, а Ханс предупредит охранников.

— Но как она может узнать, где мальчик? — поинтересовалась у меня Сесилия.

— Не знаю, но такая вероятность существует. Я вот что думаю — поеду-ка я обратно в Вергеландсосен на случай, если она вдруг там объявится.

— Но… — Она удивленно взглянула на меня. — Разве этим не полиция должна заниматься?

— Угу.

Вместо комментария Сесилия закатила глаза.

Ханс повел Яна-малыша показывать, где тот будет ночевать, а мы последовали за ними. Спальня находилась на другом этаже. Там помещались две кровати, стол со стульями посреди комнаты и двустворчатый шкаф. Окно выходило на горный склон. На стене висела одна-единственная картинка, которую я с трудом, но вспомнил: я видел ее, когда сам был маленький. Там были изображены ребятишки, прятавшиеся в лесу под гигантским мухомором, намного выше их ростом. Уж не знаю почему, но ни сейчас, ни в детстве мне это не казалось забавным.

Вид Яна-малыша вызывал у меня беспокойство. Он по-прежнему был пугающе безучастным, и я сказал Сесилии, что, если назавтра он не придет в себя, нам, видимо, придется свозить его к врачу. Она кивнула, причем довольно снисходительно, чтобы показать, что кому-кому, а ей я мог бы этого и не говорить.

Сесилия осталась с Яном-малышом наверху, чтобы уложить его спать. Сам я вслед за Хансом спустился вниз, в столовую. Звуки настольного хоккея утихли. Теперь из игровой комнаты был слышен работающий телевизор, правда, я не разобрал, что за программа.

Перед тем как уехать, я снова поднялся наверх, чтоб пожелать спокойной ночи мальчику. Ему выдали пижаму, а Сесилия нашла на полке книжку, которую уже принялась ему читать. Он лежал с открытыми глазами, но слушал или нет — было непонятно.

— Спокойной ночи, Ян-малыш, — тихо проговорил я.

Он не ответил.

Я ободряюще хлопнул Сесилию по плечу и снова спустился вниз.

Ханс проводил меня до машины и расплылся в улыбке, когда ее увидел.

— Как ты умещаешься в этой консервной банке, Варг?

— Лучше, чем ты думаешь, — ответил я. — А вот тебе тут места и впрямь не хватит.

Он стоял и смотрел, как я усаживаюсь в автомобильчик. Я взглянул на него, и мне показалось, что он чем-то озабочен.

— Что-то не так?

Он пожал плечами:

— Это можно назвать производственной травмой, Варг. Несколько лет в нашей профессии — и ты тоже почувствуешь нечто подобное.

— И на что это похоже?

— Потеря иллюзий. А еще мысль о том, с какой легкостью взрослые расстаются с детьми, которых они позвали в этот мир.

— Да.

Мы кивнули друг другу, и я завел мотор. Взглянув на него в зеркало заднего вида, я удивился, до чего он выглядел потерянным — как огромный плюшевый мишка, забытый ребенком. Ребенок давным-давно вырос и уехал, а мишка остался, и с ускользающим временем у него теперь всегда немного натянутые отношения.

Квартиру на Мёленприс я оставил Беате. Самому мне пришлось переехать в однокомнатную в районе Фьелльсиден, на Тельтхюссмёэт. Но туда я не поехал. Я, как и сказал тогда Сесилии, отправился в Вергеландсосен.

6

В тот год февраль выдался черным и бесснежным. Да и холода так и не настали. Зима была невиданно мягкой, а в январе над городом пронесся фён, порывистый ветер с гор; причем дул он так долго, что и у людей, и у животных появилось предчувствие весны задолго до положенного срока. Никто бы не удивился, если бы перелетные птицы вернулись на месяц или два раньше обычного.

Этим вечером в Вергеландсосен было необычно тихо, только изредка слышался шум проезжающей где-то далеко машины, иногда — самолета, пролетающего высоко над городом по направлению к аэропорту Флесланд, да злобное мяуканье кота в саду.

За живыми изгородями стояли полные мира и спокойствия дома. Я припарковался, вышел из машины и как можно тише прикрыл дверцу, потом немного постоял и огляделся по сторонам.

Улочка была узенькая, с аккуратными тускло-коричневыми кустиками по сторонам. Вдоль дороги стояло несколько автомобилей. Я наклонился посмотреть, не сидит ли кто хоть в одном из них, но никого не увидел.

Я двинулся вперед. Вокруг коричневого дома живой изгороди не было, зато рос огромный рододендрон, наверное, самый большой, который я когда-нибудь видел — лет двадцать ему было, не меньше. Я остановился у двери. Полиция огородила весь дом по периметру красно-белой лентой — предупреждение для любопытных. Я вгляделся в окна дома. Внутри было темно и тихо, даже уличный фонарь над крыльцом не горел.

Вдруг невдалеке захлопнулась автомобильная дверца. Я посмотрел в ту сторону — ко мне навстречу из темноты вышли двое. Оба были в обычной одежде, но я по походке понял, что это полицейские. Когда они подошли поближе, я их узнал: Эллингсен и Бёэ. Эллингсен был женат на моей бывшей однокласснице, а Бёэ я видел раньше в управлении.

— Вам нужна помощь? — спросил Бёэ. Он был старше напарника, сухощавый, с мелкими чертами лица.

— Я его знаю, — сказал Эллингсен. Этот был туповат, черноволос и выбрит до синевы.

— Здорово, Эллинг, — приветствовал его я. — Как дома дела?

— Ничего, спасибо.

— Так ты с ним знаком? — обратился к нему Бёэ.

— Шапочно.

— Ага. Жена у него… — начал я.

— Его бывшая одноклассница, — отрезал Эллингсен.

Я улыбнулся с таким видом, что знаю кое-что, о чем ему знать нежелательно.

— Ну и какого черта вы тут делаете в это время суток? — поинтересовался Бёэ.

Я посмотрел ему в глаза.

— Дело в том, что я тут уже был сегодня днем. По долгу службы. Охрана детства, если припоминаешь. А сейчас мне понадобилось узнать, как тут все выглядит по вечерам.

Эллингсен присвистнул, а сбитый с толку Бёэ уставился на меня:

— Как тут все выглядит по вечерам?!

Я уж было открыл рот, чтобы ответить, но тут на улочке показался автомобиль. Не доехав до нас, водитель остановился и выключил фары. На мгновение все затихло. Затем оба полицейских двинулись к машине. Насколько мне удалось разглядеть, это был «БМВ» спортивной модели, широкий и низкий, какого-то невнятного цвета, ближе всего, пожалуй, к оранжевому. Пока они приближались к машине, водитель успел открыть дверцу и выйти. Это был мужчина в короткой куртке, лица его с такого расстояния я разглядеть не смог.

Я двинулся вслед за Бёэ и Эллингсеном.

— Кто вы такие? Что вам нужно? — спросил мужчина резким голосом, в котором слышалась непоколебимая уверенность.

— Думаю, это мы должны задать вам этот вопрос, — сказал Бёэ и показал удостоверение.

— Я адвокат Лангеланд. Я представляю интересы семьи.

— Какой семьи?

— Скарнес, какой же еще.

У Эллингсена был сконфуженный вид.

— Но все же мы должны задать несколько вопросов…

— Не вижу в этом необходимости.

Полицейские представились. Лангеланд взглянул на меня:

— А это кто?

— Веум, — ответил я. — Охрана детства.

— Так это вы забрали сегодня Яна-малыша?