— Ничего, ты привыкнешь, — храбрясь, ответила Квинни, отводя глаза. Ей не хотелось, чтобы Пакстон поняла ее чувства. — Ты будешь хорошей девочкой в Калифорнии. Не забывай есть овощи, побольше спать и раз в неделю мыть с лимоном свои замечательные волосы. — Так она мыла Пакси голову с младенчества и была уверена, что именно от этого Пакси была сейчас такой же белокурой, как восемнадцать лет назад. — Носи шляпу на солнце, не перегревайся… — надо было дать еще тысячу советов, но на самом деле Квинни хотела сказать, как сильно она ее любит.

Она крепко прижала Пакстон к себе, тепло ее сердца и тела сказали за нее все. В ответ девушка сильно обняла ее.

— Я тоже тебя люблю, Квинни. Береги себя… Обещай мне, что позаботишься о себе. И если сляжешь с кашлем этой зимой — а с Квинни это случалось, — обязательно вызови врача.

— Да не беспокойся обо мне, детка. Со мной все будет в порядке. Веди себя осторожно в Калифорнии. — Она собрала всю смелость, чтобы сказать это, — она, которая помогла Пакси решиться уехать, чтобы получить свободу.

Когда они отпустили друг друга, глаза у Квинни были мокрыми, а по нежному личику Пакстон текли два ручья слез, и глаза ее были зеленее, чем обычно.

— Я так много не сказала тебе…

— Я тоже. — Квинни вытерла глаза передником и обняла Пакси за худенькие плечи. Она всегда любила ее как своего собственного ребенка. Они были связаны друг с другом на всю жизнь, ни расстояние, ни время, ни место не могли разорвать эту связь, обе знали это. Пакстон сжала напоследок ладонь Квинни, поцеловала в мягкую, чудную щеку и вышла из кухни попрощаться с остальными.

— Я позвоню тебе, — прошептала она на прощание.

Квинни кивнула ей, а когда Пакстон ушла, спустилась в свою комнату и долго ревела в передник.

Сердце разрывалось при виде уезжающей Пакстон, но няня знала лучше всех остальных: девушка должна уехать. После смерти отца ее жизнь изменилась; Квинни видела, что мать и брат не желали зла Пакстон, просто они были другими. Она, полная огня, тепла и любви, которыми щедро делилась с окружающими, — и мать, которую пугала такая любовь. Она и Джордж не знали, что с ней делать. Джордж с матерью были одной природы, Пакстон была в отца. Квинни представлялось, что она растила редкую тропическую птицу, все эти восемнадцать лет оберегая ее от опасностей и питая теплом своей души, а сейчас просто отпускает на волю в более благоприятный климат. И, несмотря на все опасения, что Пакстон, может быть, слишком рано уезжает из дома, Квинни считала, что ей будет лучше без родных.

Целый мир ждал ее, и Квинни хотела, чтобы девочка узнала его.

Но в глубине души ей было очень тяжело от того, что больше не нужно будет ее защищать, нельзя будет смотреть в ее глаза каждый день и целовать ее шелковые волосы, когда она садится завтракать по утрам. Это была жертва, которую Квинни должна была принести ради самой Пакси.

Она подбежала к окну, услышав, что они уже выходят из дома, подбежала только для того, чтобы в последний раз поглядеть на Пакстон. В окне машины мелькнул хвост ее белокурых волос — это все, что няня смогла увидеть.

Мать молчала всю дорогу, Джордж тоже не сказал ни слова по пути в аэропорт.

— Еще не поздно переменить решение, — сказала мать спокойно, тем самым признаваясь себе, что упускает дочь.

— Не думаю, что это возможно, — ответила Пакстон так же тихо, видя перед собой не мать, а Квинни, чувствуя тепло ее плеч, нежность рук, обнимавших ее всего полчаса назад.

— Я уверена, что декан в «Сладком шиповнике» будет счастлив, если ты переменишь решение, — холодно заметила мать. Она все еще чувствовала личную обиду оттого, что Пакстон покидает Юг. Для нее это был удар.

— Может быть, если дела не пойдут в Калифорнии… — вежливо начала было Пакси. Она хотела дотронуться до руки матери, но раздумала и опустила руку.

Мать не сделала ни одного движения, чтобы приблизиться к ней, и разговор оборвался. Пакстон чувствовала свою вину перед матерью, ей было грустно уезжать, но воодушевление и предощущение свободы затмевали все остальные чувства. За последнее время она слышала так много интересного о Калифорнийском университете, что страстно желала его скорее увидеть.

Чемодан и два мешка с вещами она отправила багажом.

Брат достал из машины оставшуюся сумку и сдал ее стюардессе.

Потом вручил Пакстон багажный талон и провел женщин внутрь зала выяснить точное время отлета самолета на Окленд.

— Я надеюсь, погода будет летной, — натянуто продолжила разговор мать.

Пакстон взглянула на нее, и слезы навернулись у нее на глаза. Эмоций в это утро было больше обычного. Она попрощалась со слезами со своей комнатой, потом с комнатой отца, где просидела несколько минут за его столом, воображая, будто он сидит напротив, слушая, как она рассказывает, что происходит, тихим и внятным шепотом.

— Я не поступила в Гарвард, папа, — это, она думала, он уже знает, — но я поступила в Беркли. — Она надеялась, что его порадует. Ей было грустно уезжать из дома, оставлять родных и знакомые с детства места, но она знала, что отец будет с нею всегда. Он был частью ее самой, он был в утреннем небе, в закате, который она любила наблюдать на берегу океана, куда приезжала на машине, может быть, специально за этим. Он был во всем, что она делала, и она никогда не потеряет его…

— Мам. — Она откашлялась. Они сидели и ждали самолета. — Извини меня… за «Сладкий шиповник», извини, если я обидела тебя…

Искренность этих слов обескуражила Беатрис. Не зная, что ответить дочери, она отступила на шаг и вдруг застыла, пораженная откровенностью чувств, которых было так много в Пакстон.

— Я сожалею… я хотела сказать тебе это раньше… — Еще в детстве Пакстон поняла, что с людьми нельзя расставаться, не досказав им всего, что хочешь сказать: кто знает, будет ли у тебя еще такая возможность. Это был урок, который Пакстон выучила слишком рано и слишком много за него отдала.

— Я… ах. — Мать запуталась в словах. — Ничего, все в порядке, может, так будет лучше для тебя… Но если нет, ты всегда можешь перевестись.

Это была невероятная уступка для матери, и Пакстон почувствовала благодарность за это. Она терпеть не могла плохо расставаться с людьми; сейчас же даже Джордж был взволнован, когда целовал ее на прощание и советовал беречь себя в Калифорнии. Он знал, она будет беречь себя, она вообще была хорошей девочкой, хоть и упрямой, по сравнению в другими детьми ее возраста, вытворяющими Бог знает что; она не причинит матери много страданий.

Когда Пакстон поднималась на борт самолета, они махали ей рукой, а она чувствовала свободу от них. Недоставало только Квинни.

Самолет взял разгон и медленно закружил над Саванной.

Потерю города Пакстон не ощущала — в любом случае она вернется сюда па Рождество. Многие из ее друзей уже разъехались по разным университетам Юга, двое выбрали колледжи на Севере, только она ехала в Калифорнию.

Когда самолет приземлился в Калифорнии, там был еще полдень — она оказалась в другом часовом поясе. Стоял великолепный солнечный день. Пакстон сошла с трапа самолета и огляделась. Аэропорт был небольшой, большинство мужчин одеты в футболки, джинсы и цветные рубашки, женщины были в мини-юбках или в смелых, просвечивающих платьях, и все длинноволосые. Пакстон почувствовала себя очень свободно. Она взяла сумку из багажа и вышла поискать машину, ощущая при этом независимость каждой своей клеточкой.

Водитель рассказал обо всем, что, по его мнению, должно было ее здесь заинтересовать: о лучших ресторанах, освободившихся от съехавших студентов квартирах, о том, как работает телеграф, и многом другом, при этом он несколько раз обратил внимание на ее акцент, который, впрочем, ему понравился. Когда они въехали на территорию кампуса — университетского городка, он остановился на углу Телеграф-авеню и Банкрофт, около композиции из пестрых стендов с плакатами, и объяснил, что они были выставлены здесь для поддержки различных программ, пацифистских, SNCC и CORE[3], а также огромного щита с заявлением общества «Женщины кампуса за мир». Это было очень оживленное место, сам воздух его будоражил воображение, так что Пакстон еще раз убедилась в том, что она правильно сделала, приехав сюда. Она хотела поскорее выбраться из машины, осмотреться, повстречаться с людьми, начать ходить на занятия. Она уже знала название корпуса, в котором должна жить. Водитель остановился около входа и, пожав ей руку на прощание, пожелал удачи.

Люди казались дружелюбными и открытыми, никто не смотрел — белый или черный, богатый или бедный, из Юниор-лиги или бездельник, с Севера или Юга. Все, чему придавалось такое значение на Юге среди друзей ее матери и учитывалось при знакомствах: имел ли твой дед или прадед плантации и рабов, участвовал ли в Гражданской войне, — все это было безразлично здесь, превратилось в далекое прошлое, частью которого так не хотелось оставаться Пакетом. Комната, в которую ее направили, была на втором этаже в самом Конце длинного коридора.

Оказалось, что Это «четверка»; то есть две спальни, объединенные Холлом, по две девушки в каждой спальне. Посередине холла стоял диван с обивкой из коричневого твида с разноцветными заплатками, закрывающими множество дыр; оставленных прежними жильцами. Повсюду были расклеены плакаты, по углам стояли остатки сломанной мебели, на полу лежал ярко-оранжевый коврик, на нем — пластиковое кресло цвета авокадо. На секунду Пакстон замерла на пороге комнаты. Комнатой ее никак нельзя "было назвать, а уж в сравнении с элегантным стилем дома матери в Саванне… Но это была невеликая плата за свободу.

Спальня была поменьше и поспокойнее: две металлические койки, два комода, стол, стул с прямой спинкой и кладовка, в которую едва помещался веник. Нужно стать хорошими друзьями, чтобы ужиться в такой комнате, и Пакстон понадеялась на то, что встретит людей, близких по духу. Мельком она заметила три сумки, сложенные во второй комнате, и минутой позже, когда шла обратно в холл посмотреть, можно ли его сделать менее безобразным, увидела одну из своих соседок. Девушка с длинными ногами и нежно-кофейного цвета кожей быстро сообщила Пакстон, что она из Алабамы и зовут ее Ивонн Жилберт.

— Привет! — улыбнулась ей Пакстон.

Ивонн была потрясающе красива с этими ее жгуче-черными волосами и впечатляющей прической.

— Я Пакстон Эндрюз. — И пока решала, говорить ли, откуда она, Ивонн сама спросила:

— Из Северной Каролины?

— Джорджия, Саванна, — с облегчением сказала Пакстон, но Ивонн моментально взвилась.

— Прекрасно! То, что мне надо! Что вы там хотите?!

Переиграть Гражданскую войну? У кого-то в деканате не все в порядке с чувством юмора! — с возмущением заявила она Пакстон.

— Не беспокойся, я на твоей стороне.

— Я тронута. Очень хотелось бы узнать, откуда остальные?

Как насчет Миссисипи или Теннеси? Может, ты начнешь заседание Общества дочерей Гражданской войны?! Будет забавно… Я в восторге от перспективы жить вместе с тобой! — выкрикнула она, метнув уничижительный взгляд на Пакстон, и с треском захлопнула дверь своей комнаты. Пакстон опустилась на диван с растерянным видом. Дело принимало интересный оборот.

Затем появилось бледное воздушное создание с молочно-белым лицом, черными волосами до пояса и небесно-голубыми глазами. Казалось, она одета в прозрачную белую ночную рубашку.

— Привет, — прошептала она. — Я Давн.

Она была из Де-Мойна. Ее настоящее имя было Гертруда, Давн она стала случайно, благодаря ЛСД[4]. Это случилось во взрослом возрасте, поэтому она решила оставить имя — Давн Стейнбер. Она тоже была студенткой на стипендии, играла на скрипке в местном оркестре, и ей предложили обучение в Беркли. У нее было направление в комнату, дверь которой минуту назад захлопнула Ивонн. Теперь дверь закрылась за Давн, и оттуда не было слышно ни голосов, ни возгласов, никаких звуков вообще. Пакстон могла только догадываться, удовлетворила ли новая соседка мисс Жилберт. Де-Мойн, вероятно, не обладал для нее расистской репутацией Саванны.

Раздумывая о встреченных ею девушках. Пакетов принялась разбирать сумки. Два мешка для вещей и чемодан были доставлены в ее комнату днем раньше, и теперь она взялась застилать обе постели. Ей захотелось сделать комнату более приветливой к приходу соседки, и вдруг она поняла, что молится о том, чтобы та не оказалась черной, злой, несправедливой, ненавидящей женщин из Джорджии…

— Пожалуйста, Господи. — шептала она про себя. — Я знаю, что недостойна твоего внимания, и ты, может быть, занят более серьезными вещами сегодня… но, если можно, пожалуйста, пусть она будет похожей на меня.

Но четвертая девушка не приехала и в четыре часа, поэтому Пакстон решила загрузить их небольшой холодильник. Выходя за покупками, она постучала во вторую комнату. Прошло немало времени, прежде чем Дави подошла к двери и откликнулась.

— Да, — прошептала она, словно боясь, что кто-то услышит. Хотя со слухом у Пакстон было в порядке, она не разобрала ничего из того, что говорила Давн. Но непроизвольно ответила ей тоже шепотом: просто обычный голос звучал слишком громко в разговоре с этим небесным созданием.

— Тебе купить что-нибудь в магазине? — шепнула Пакстон. — Я собираюсь туда за продуктами, я что-то проголодалась. — Внезапно она затосковала по обычной кухне Квинни.

Кроме того, в Саванне было уже семь часов вечера и пора было ужинать.

— Я бы хотела чая с травами, меда и немного лимонов… и, может быть, черного хлеба. — Все это не привлекало Пакстон, но она была готова принести весь набор, чтобы подружиться с девушками. Она записала заказ Давн.

— А как Ивонн? — осторожно спросила она. — Она что-нибудь хочет? — Пакстон заглянула в комнату и увидела, что они еще не распаковывались. Давн повесила несколько плакатов, одежки Ивонн были разбросаны повсюду. Цветные одеяла и розовые накидки были скорее родом из Алабамы, нежели из Де-Мойна. Поборов смущение, Пакстон спросила прямо у Ивонн, появившейся в дверях:

— Тебе что-нибудь нужно в магазине?

— Ага, Мартина Лютера Кинга. Я думаю, ты найдешь его, моя сладкая?!

— Не разговаривай со мной так. — Пакстон раздражал этот тон. — Мы встретились с тобой два часа назад, ты меня не знаешь, а обвиняешь Бог знает в чем. — Пакстон не боялась ее, но стойкая неприязнь Ивонн разозлила ее.

— В чем это я тебя обвиняю? — Ивонн встала нос к носу с Пакстон, но та не отступила. Она поняла, что утвердит себя либо сейчас, либо никогда. Она не сомневалась в себе. Пакстон была страстной и сильной натурой. Жизнь с постоянно раздражавшейся матерью научила ее терпеливой стойкости уже давно, ) и она не боялась злой черной девушки из Алабамы.

— Ты из Джорджии, не так ли? Что же я могу думать? — наступала Ивонн.

— Ты можешь дать мне шанс. Как и я тебе. Ни при чем здесь гражданские права. Мы судим друг о друге по тому, о чем думаем, за что боремся, что делаем, а не по цвету кожи… И не по тому, что место моего рождения — Джорджия. Может быть, ты жестоко ошибаешься в моих пристрастиях. Может быть, именно поэтому я не сижу среди цветущих магнолий далеко на Юге и не потягиваю мятный джулеп[5]. Ты не подумала об этом? Держу пари, что это даже не приходило тебе в голову. Вовсе не каждый белый на Юге Джордж Уоллес[6]. Ради Бога, дай мне шанс, тебе воздается сторицей.

— Ага, ладно, принеси упаковку колы и пачку «Кулз».

Ни «спасибо», ни «пожалуйста». Она просто развернулась и ушла в комнату, Пакстон молча вписала этот заказ к себе в ; листок и вышла из блока на поиски ближайшего продуктового магазина. Отношения с Ивонн вызывали у нее беспокойство.

Неприятно жить бок о бок с человеком, который полон к тебе ненависти. Она несколько раз знакомилась с черными девушками и пыталась с ними подружиться: на туристической базе, на акциях добровольцев. Это всегда вызывало недовольство матери и Квинни. Их поколение было не готово к этому, причем Квинни расстраивалась даже больше, чем мать. Но во всех этих знакомствах Пакстон чувствовала какую-то неловкость. Однажды они решили перекусить со своей недавней черной знакомой, но их нигде не обслуживали, и Пакстон была вне себя от злобы. Они обошли три кафе, но в конце концов бросили это занятие, купили пакет картофельных чипсов и съели их на скамейке Форсит парка. Девочка все поняла, она уже привыкла к этому и была тронута заботой и сочувствием Пакстон. Долгое время Пакстон собиралась пойти на демонстрацию протеста, но у нее не хватало смелости, потому что мать, если ее арестуют, запрет ее на целый год. Кроме того, это сильно подорвет репутацию матери среди друзей, а у Пакстон не было желания причинять ей боль. Но в то же время она знала, что однажды матери придется с этим столкнуться. И вот пожалуйста, она живет вместе с черной девушкой, которая ненавидит ее только за то, что она из Джорджии… И вдруг посередине Телеграф-авеню она рассмеялась.

Причем так громко, что несколько молодых людей обернулись на нее. Вдруг она представила, что мать и Квинни узнают, что она живет в одной комнате с негритянкой. Она решила, чего бы это ей ни стоило, подружиться с Ивонн.

Она купила все, что значилось в списке, кроме того, конфет для всех, пару банок колы для себя, кое-что для сандвичей и пакет пончиков. Пакстон несла сумку с покупками к себе в комнату и, когда поднималась вверх по лестнице, увидела полноватую, но очень привлекательную девушку, волочащую по ступенькам сразу три сумки. В то же время симпатичный высокий светловолосый молодой человек бился над невероятных размеров чемоданом, который на вид весил гораздо больше того, что может поднять нормальный человек.

— Дьявол, что ты туда напихала, Габ? Камни? Или несколько штанг?

— Всего несколько книг… Нет там ничего особенного, клянусь тебе.

— Чепуха. Попробуй подними его. Будь я проклят, если не заработаю грыжу с этим несчастным багажом.

Медленно поднимаясь следом за ними, Пакстон заметила, что молодой человек уже дошел до белого каления, и решила предложить свою помощь, хотя чемодан был явно неподъемным.

— А если попытаться поднять его втроем? — с сомнением предложила она, переводя взгляд с одного на другого. Она перекинула сумку через плечо и молила Бога, чтобы не залиться румянцем, пока молодой человек с интересом оглядывал ее.

— Нечего ее баловать, — пробурчал он, — она этого не заслужила. — Молодой человек был так раздражен, что Пакстон решила, что они женаты, хотя схожесть их профилей говорила скорее о том, что они родственники.

— Если хочешь, я все-таки возьму что-нибудь, — повторила Пакстон, отбрасывая длинные волосы назад и улыбаясь рыжеволосой девушке.

— Это очень мило с твоей стороны. Мой братец устроил скандал из-за одной маленькой сумочки.

— Одна маленькая сумочка! — вне себя закричал тот, и его слова разнеслись по всему зданию. — Ты представляешь себе, сколько весит эта штуковина? Никак не меньше четырех сотен фунтов. Я вообще сомневаюсь, что се можно поднять.

— Давайте все же попробуем, — успокоила его Пакстон, и он посмотрел на нее с благодарностью.

— Почему бы нам не оставить ее здесь со всем этим скарбом — пусть сама с ним разбирается, а нам с тобой не пойти и не выпить пива в баре?

Пакстон рассмеялась, а сестра погрозила молодому человеку с видом, запрещающим и мечтать о подобном.

— Питер Вильсон, если ты уйдешь, я придушу тебя. Не забывай, пожалуйста, что твои простыни лежат в другой моей сумке, и если ты не поднимешь наверх это, то будь уверен — остаток года проведешь на голом матрасе.

— Ты убила меня. — Он опять повернулся к Пакстон, улыбаясь. — Пойдем пить пиво, а ее бросим здесь.

Пакстон смеялась, но в шутку пыталась приподнять чемодан за один конец.

— Иди сюда, обормот… берись за этот конец. — Сестра показала за что, брат со вздохом отчаяния вцепился в чемодан, и все вместе они еле перетащили его на следующую ступеньку.

Тут Пакстон поняла, что парень прав. Эта штуковина весила не меньше тонны, и она не могла представить, что же рыжеволосая девушка умудрилась положить туда.

— 1 де твоя комната? — Он опять начал нервничать и поглядывать на часы. На это воскресное утро у него были дела поинтереснее, чем выполнять роль носильщика при сестре.

— Точно не знаю.

— О Господи, она хотя бы в этом здании? — Брат был готов пристукнуть ее, но сестра быстро закивала в ответ.

— Да, — она перерыла сумочку и нашла там клочок бумаги.

На ней были джинсы и цветастая блузка, на ногах — туфли, похожие на мокасины, но из очень дорогого магазина. Больше ничего не выдавало ее достатка, кроме предположения, что чемодан набит слитками золота и что все ее сумки из натуральной кожи.

— Все нормально, это здесь, — она прочитала номер комнаты.

Пакстон уставилась на девушку с удивлением и улыбкой.

Все оказалось замечательно. Девушка ей очень понравилась.

— Ты моя соседка, — сообщила Пакстон; высокий молодой человек со вздохом присел на чемодан и с симпатией стал разглядывать Пакстон.

— Бедная девочка. Ты понятия не имеешь, на что себя обрекаешь. — Он протянул Пакстон руку. — Кстати, меня зовут Питер Вильсон.

— А меня Пакстон Эндрюз.

— А я Габриелла. Габби Вильсон, — объяснила девушка и ласково улыбнулась, — Ты откуда? Мне нравится твой акцент.

— Я не подозревала о его существовании, пока не приехала сюда, — рассмеялась Пакстон. — Интересно, здесь все его замечают. Через несколько минут ты поймешь, что одна из наших соседок не в восторге от моей родины.