Помоги проекту - поделись книгой:
Аркадий Иосифович Ваксберг
Загадка и магия Лили Брик
Бенгту Янгфельдту
и Василию Васильевичу Катаняну
ОТ АВТОРА
Вышедшей пять лет назад книги «Лиля Брик. Жизнь и судьба» в продаже больше нет — вся разошлась, несмотря на неоднократные допечатки тиража. А спрос на нее не уменьшился. И это само по себе достаточное основание для переиздания. Однако есть для него и другие причины, более важные. Лишь поэтому я позволяю себе предварить исправленную и значительно расширенную новую версию старой книги этим небольшим пояснением.
Первое издание книги вызвало большую полемику, особенно на читательских обсуждениях и в письмах, которые я получил. Стержнем всех дискуссий был один вопрос: так какая же она, Лиля Брик, — «положительная» или «отрицательная»? Кто она: ангел и светоч или ведьма и монстр? От меня требовали категорического и однозначно четкого ответа — никто не хотел принимать тот, который я только и мог дать: не знаю. И даже еще того резче: знать не хочу!
У тех, кто, хотя бы и мимолетно, виделся с Лилей Брик или что-то про нее слышал, обычно уже имеется готовое о ней мнение, так что в рассказе о ее жизни они, по вполне понятному психологическому закону, ищут ему подтверждение. И, коли речь идет о моей книге, ничего такого там не находят! Ни те, которые «за», ни те, которые «против». Это, понятное дело, их огорчает (раздражает — так будет точнее), и свою реакцию они выражают порой достаточно бурно.
Не скрою, пока я эту книгу писал, Лиля Брик представала передо мной в разных своих ипостасях: на многих страницах меня восхищала, на других удивляла, огорчала, смущала и возмущала. Человек соткан из противоречий, тем более если он не посредственность, а личность. К тому же он и не статуя — «на века», а живой организм, который постоянно изменяется под влиянием времени и того, что происходит в мире, в стране, в его окружении и в нем самом. Люди плоские, одномерные, застывшие в своей раз и навсегда состоявшейся данности, вообще не могут представлять интереса для литератора. Иначе говоря, такие персонажи изначально не «предмет» литературы. Возвеличивать или растаптывать своих героев, вешать на них ярлыки («хороший», «плохой») — разве это может быть задачей писателя?
Лиля Брик всю жизнь была человеком «на виду», по-разному, но всегда активно принимала участие в общественной жизни, широкая известность пришла к ней уже в молодости, и даже в самые глухие годы она не оказывалась забытой. Да ей и не дали бы «забыться» — ни друзья, ни тем более враги. С каким угодно знаком, при каком угодно отношении к ней она принадлежит не семье, а истории. Уже по одному этому «приватизировать» ее невозможно, никакой монополии на ее биографию быть не может. Говорю об этом для того, чтобы отвести упреки одного из тех, кому посвящается эта книга, — Василия Васильевича Катаняна, который разгневался на меня за то, что я его «опередил», выпустив свою книгу до того, как выпустил он свою.
Но чего же тут гневаться?! Если личность того заслуживает, к ее судьбе обращаются подчас не один и не два — множество авторов. Никто их не путает, хоть реальные факты, о которых биографы повествуют, одни и те же (какими же еще они могут быть, если речь идет не о вымышленной, а о подлинной биографии?), но изложение их и трактовка — всегда разные.
Василий Васильевич — пасынок Лили Юрьевны, проживший десятилетия в самом близком общении с ней. Он ее наследник и душеприказчик. Его стремление воздвигнуть ей памятник, представить ее такой, какой видится она ему, влюбленному в нее и свято чтущему память о ней, заслуживает всяческого уважения. Лиля Брик не ошиблась, доверив ему исполнение ее воли, он выполнил это с честью.
Василий Васильевич — автор великолепно написанных, интереснейших мемуаров «Прикосновение к идолам». Много страниц посвящено в них, естественно, и Лиле Брик. Ни один биограф Лили, в том числе и автор этих строк, не мог и не сможет обойтись без его ценнейших мемуарных свидетельств. Такова вообще судьба всех мемуаров — они дают богатый материал для биографа. Литературная биография, однако, совсем иной, принципиально иной жанр. Тому, кто был связан с героем теснейшими семейными узами, быть его биографом никогда не удавалось и не удастся. Для достоверной биографии, по моему глубокому убеждению, нужен взгляд извне, а не изнутри.
Близкие люди, с истинным благоговением относящиеся к памяти о Лиле Брик, сохранили для истории мельчайшие детали ее образа жизни, вкусов, пристрастий, впечатлений — и как она могла из старых тряпочек сшить дивную занавеску, и какие духи предпочитала, и что из книг или фильмов ей нравилось, а что отвергалось. И это прекрасно. Но все такого рода подробности интересны лишь постольку, поскольку это касается значительной личности, органично вписавшейся в свое время, отразившей всю его сложность, его драматизм, его противоречия. Вне этого контекста, в отрыве от всего, что происходит за окнами своего дома, они не имеют общественного интереса.
Разумеется, жизнь любого человека сама по себе интересна и ценна, но она имеет право на внимание других людей лишь в том случае, если в этой жизни отражается время. Так что не обилием бытовых подробностей, любовно воспроизведенных домашними в ее жизнеописании, значительна персона Лили Брик, а тем, какое место она реально занимала в общественной и культурной жизни того времени.
Достоверный портрет человека, прожившего долгую и сложную жизнь, неизбежно требует для своего воссоздания разных красок. Попытка ограничиться только одной оказывает «модели» дурную услугу: в такой портрет просто невозможно поверить. Картина получается объективной при том лишь условии, что углы не сглаживаются, что правда предстает во всей своей наготе, без грима и умолчаний. Работа над полной драматизма, неразгаданных тайн и множества белых пятен биографией Лили Брик не была для меня ни в каком, даже самом условном, смысле прикосновением к идолу.
Для того чтобы вернуться к книге о Лиле Юрьевне, были и другие, еще более серьезные, основания. Объем наших знаний о ней за последние годы существенно увеличился. Приоткрылись секретные архивы спецслужб, и из них были извлечены неизвестные ранее документы. Появились новые мемуарные свидетельства. Стало еще очевидней то, что, конечно, было очевидно и раньше: жизнь Лили Юрьевны неотторжима от ее окружения, благодаря которому, если быть честным, она и осталась в истории. Так что волей-неволей новое издание книги в гораздо большей степени, чем первое, превратилось не только в книгу о самой Лиле Брик, но еще и в книгу о двух самых близких к ней людях: Маяковском и знаменитой ее сестре Эльзе Триоле.
В 2000 году в издательстве «Эллис Лак» вышла на русском языке аутентичная (поскольку сестры общались друг с другом по-русски) переписка Лили и Эльзы, содержащая множество очень важной информации об их жизни и раскрывающая их духовный мир, интересы, характеры, притом в непрерывном развитии. Без учета всего этого полные, объективные биографии двух знаменитых корреспонденток просто не могут существовать. В толстенный том вошли 295 писем, проделавших путь из Москвы в Париж и из Парижа в Москву между 1921 и 1970 годами. Чуть раньше, но практически одновременно, в Париже, в издательстве «Галлимар», вышла та же переписка, переведенная на французский язык, и в ней оказалось 1223 письма: все, что сохранилось в архивах двух столиц, притом, в отличие от русского издания, без каких бы то ни было купюр и изъятий.
Большинство купюр (купюр, не изъятий!), каковых в московском издании великое множество, касается в основном перечня посылаемых друг другу продуктов и одежды, а также (при очевидно целенаправленной селекции) нелестных характеристик тех или иных лиц из мира литературы и искусства (нелестные характеристики других — сохранены). Логика понятна: икорно-чулочных, шоколадно-блузочных, парфюмерных и им подобных деталей в опубликованных по-русски текстах и так — в избытке.
Однако текст французского издания, несмотря на то что он, как пишет популярный еженедельник «Пуэн», «при своем гастрономически-одежном изобилии похож на несъедобное пюре», имеет принципиально важную особенность: в полноте и неприкосновенности представленного в нем текста — демонстративный отказ от какой бы то ни было цензуры, имеющей своей целью идеализировать образы авторов переписки, навязать читателю то, и только то, о них представление, которое цензоры-душеприказчики считают пригодным для современников и будущих поколений.
Опять и опять до боли знакомое: своим, соотечественникам, можно знать лишь то, что специально для них отфильтровано, иностранным же — все, без каких-либо ограничений. На примере одного (лишь одного, но какого!) письма, забракованного для русского издания (отнюдь не про икру и чулки!), мы увидим, к чему это приводит. И напротив, французские публикаторы (с согласия, кстати сказать, В. В. Катаняна), отказываясь от функции цензоров, ничего от читателя не утаивая, не позволяют себе вторгаться в чужой текст и проводить отбор на свой вкус, давая тем самым возможность читателю делать свои выводы. Навязанная тенденциозность всегда дает лишь обратный эффект.
«Без гнева и пристрастия», — гласит старый принцип, дошедший до нас от древних римлян. «Без восторгов и умиления», — можно было бы еще добавить. Вот то, чем я руководствовался, готовя к печати это обновленное издание старой книги, заслужившей слишком лестное для меня внимание российского и зарубежного читателя.
СЛОМАННЫЙ НОЖ
Зима 1976 года. Лютый рождественский мороз. В Москве гостит болгарский поэт — из поросли шестидесятников — Любомир Левчев. Мой друг. И — что гораздо важнее — друг Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. Увы, Евтушенко в очередном заграничном вояже. Зато Вознесенский в Москве и — надо же, такая удача! — как раз завтра, 23 декабря, дает в Доме актера свой поэтический вечер. Конечно, он ждет нас. Конечно, оставит два кресла в первом ряду, хотя зал, в этом нет никакого сомнения, будет забит до отказа.
Так и есть: зал полон. Но два кресла оставлены. И рядом еще два, пока что пустые — для каких-то важных особ: на страже стоят сразу две билетерши, отгоняя тех, кому мест не досталось. В зале хлопают: пора начинать. Но уже очевидно: пока почетные гости места не займут, Андрей на сцену не выйдет. «Кто-нибудь из ЦК, — убежден Любомир, примеряя наши реалии на болгарский аршин. — Или министр». — «Такие сюда не ходят», — спешу я его успокоить. Любомир непреклонен: «Других не стали бы столько ждать. И не стерегли бы места». Мне трудно сдержать счастливую улыбку: как все-таки далека даже брежневская Москва от живковской Софии! Спор бесполезен — надо дождаться.
И вот — движение в зале: идут! Миниатюрную старушку, согнувшуюся под тяжестью похожего на шаль огромного шарфа, поддерживает за локоть не сдавшийся возрасту спутник в старомодных очках, а дорогу к первому ряду им пробивает директор Дома. Кто-то из публики привстает, чтобы лучше увидеть. Но, увы, гостей, похоже, далеко не все знают в лицо. Они не из тех, что мелькают на телеэкранах. Они — совсем из другой эпохи. Живые реликты. «Это тебе не ЦК», — победно говорю я Любомиру. Он не возражает. Он уже понял. Он-то — узнал…
Андрей в особом ударе. Читает стихи, то и дело косясь в нашу сторону. Утонувшая в кресле старушка слушает, чуть вытянув голову и время от времени приставляя ладонь к левому уху. Когда ее высохшая рука тянется вверх, мелькают искорки от камней на перстнях, вспыхивает рубиновым цветом и тотчас же гаснет лак маникюра. Ее близость мешает слушать поэта. Невозможно сосредоточиться. Хочешь не хочешь, а думаешь только о ней. Я чувствую, что, вопреки моей воле, мне интересней не сами стихи, а то, как она им внимает. Как реагирует. Чаще никак. Порой с одобрением. Порой с восхищением. И лишь раз — Андрей прочитал «Долой порнографию духа!» — бурно, неистово: в увядших, казалось, руках нашлись силы для долгих аплодисментов. Позже она скажет: «Это же парафраз Маяковского: «Даешь Революцию Духа!»
Вечер окончен. Нас ведут в директорский кабинет. Шампанское, фрукты, конфеты… На правах хозяина Андрей угощает. Но почетная гостья делает только один глоток. В ее огромных темных глазах неувядающей красоты — печаль и усталость. «Мы только что из Парижа. И прямо сюда… Столько хочется рассказать. Завтра сочельник. Приходите — все вместе. Берите друзей. Больше мы никого не зовем». У Андрея, я вижу, другие планы. Но может ли он устоять перед молящим взглядом болгарского друга? Завтра его последний вечер в Москве. И другого шанса встретиться с
24 декабря. Лютый мороз. Ледяной ветер. В восемь сбор у гостиницы «Будапешт», где живет Любомир. Нас пятеро. С нами одна очень известная и талантливая актриса: ее пригласил Андрей. За Любомиром увязался оказавшийся тоже в Москве болгарский литкритик — уж он-то ни за что не упустит подвернувшийся случай: ему все равно, с кем и к кому, лишь бы была знаменитость. Покладистый шофер такси согласен взять пятерых: дама устроится на коленях. У всех в руках хризантемы — лиловые, красные, желтые: других цветов в морозной Москве не нашлось.
Кутузовский проспект — возле гостиницы «Украина». На шестом этаже нас уже ждут. Из прихожей виден накрытый стол, посреди возвышается гигантская редька — такие растут только в Узбекистане. Лиля Юрьевна отдохнула и теперь благоухает французской косметикой. Ухоженное лицо, где морщины выглядят как искусная графика, кажется творением великого мастера. Ее рыжие волосы, тронутые нескрываемой уже сединой, изумительно сочетаются с темно-карими глазами, серебряной брошью с большим самоцветом, нитками разноцветных бус и благородно черными тонами модного платья, для нее сочиненного, ей посвященного. Худенькие ноги в кокетливых сапожках. Я постыдно ловлю себя на мысли: как этим ногам выдержать невесомость даже ее хрупкого тела? И еще: в каком странном контрасте находится эта хрупкость с сильным и звонким голосом, с богатством его красок — у нее, идущей к девяноста годам.
Двери в комнаты распахнуты настежь. Оттуда, со степ, смотрит напас молодая Лиля, такая, какой увидели ее Александр Тышлер и Давид Штерепберг. Там же, на стенах, Пикассо и Шагал. Альтман. Якулов. Сарьян. Божественный Пиросмани. Сергей Параджанов. Истинные шедевры — расписные подносы, которые она собирала и с которыми не рассталась даже в своей нищете.
«За стол! За стол! Адски хочу есть. Ни за кем не буду ухаживать — каждый берет сам». Ауж брать-то есть что!.. В Москве тех лет, с пустыми полками ее магазинов, — просто богатство. Икра, крабы, угри, миноги, заливной судак — память о детстве, копченый язык, колбасы всевозможных сортов… Французский сыр… Марокканские мандарины… «Не стесняйтесь — берите побольше: все из «Березки», я победила».
Впрочем, победа, пожалуй, одержана вовсе не ею. Арагон прислал деньги, но в валютных магазинах продавали только вышедшую из моды одежду. И еще бытовую технику прошлых лет. Продуктов, даже и за валюту, едва хватало на иностранцев. Исключение из правил мог допустить лишь министр внешней торговли. Лиля ему написала — ответа не было полгода. Наконец, позвонил глава Госбанка Алхимов: «Вопрос утрясался… Рад сообщить: вам все-таки разрешили». «Утрясали» на самом верху, не иначе как с Сусловым. Ей-то бы он отказал, но не рискнул дразнить Арагона из-за каких-то миног. Поиздевавшись полгода, решил уступить. «Зато теперь у нас камамбер. И колбаса похожа на колбасу, а не на бумагу из туалета…»
Бокал шампанского — это все, что она может себе позволить. И пилюли из пузырьков, что стоят рядом с ее тарелкой, — Лиля глотает их каждые десять минут. Разговор не клеится. Любомир робеет, хотя она ласково зовет его «Люба». Так называемый критик и вовсе помалкивает, это общество не по нему, хотя он своего добился: попал в дом к знаменитости. Безучастно жует Лилин муж — Василий Абгарович Катанян. Оживляется, когда в моих неумелых руках от ножа остаются вдруг две половинки: «Не обращайте внимания, ему пора на покой. Металл устает так же, как люди». Сломанный нож — дурная примета, мелькает у меня в голове, но я тут же гоню мрачные мысли.
Лиля вдруг произносит: «Андрюша, вы знаете, в Париже я ожила и — отказалась». — «От чего, Лиля Юрьевна?» — «Неужели не помните? Я же предупредила: вот мы съездим еще раз в Париж, покажу Васе все, где он еще не бывал, и, ведь правда, пора на покой. Вдвоем это легче…» — «Не помню, Лиля Юрьевна, и не хочу помнить. Вы же это не всерьез говорили…» — «Еще как всерьез! Вася помнит наш уговор. Ведь правда? — Катанян безучастен. Его кивок почти незаметен, но Лиля воспринимает его, как подтверждение. — Вот видите… Но меня окружили в Париже такой любовью, что снова жить захотелось. Дайте-ка мне немного икры».
То и дело Андрей глядит на часы, переглядываясь с актрисой, у которой вечер спланирован совершенно иначе. «Лиля Юрьевна, нам пора, — посреди чьей-то фразы вдруг бросает Андрей, стараясь не смотреть на Любомира. — Наш болгарский друг — министр, у него сегодня официальный раут». Наш друг, конечно, не был министром, и никакого раута не было тоже, и вообще он с радостью просидел бы здесь до утра. Но не мог же он перечить тому, кто привел его в этот дом.
«Пусть идет, если так, — потерянно говорит Лиля. Только что просветлевший, взгляд ее тухнет, да и голос не так уже звонок, как минуту назад. — А вы оставайтесь». Андрей безжалостен и неумолим: «Мы тоже приглашены».
Все так же отрешенно сидит Катанян, отхлебывая шампанское, зато, оживившись, бодро вскакивают актриса и критик — им не терпится в более веселое общество. Я все еще медлю в надежде остаться. Андрей поднимает меня за шиворот: «Пора, мы опоздаем». — «Я столько всего накупила, — растерянно бормочет Лиля. — Конфеты… Торт… И больше никого не позвали…»
Мы толпимся в передней, прощаясь. Любомир неотрывно смотрит на кольца, что, нанизанные на золотую цепочку, висят у нее на груди. На те два, про которые столько написано. Миниатюрное и большое. По ободу одного из них Маяковский выгравировал инициалы ЛЮБ — при вращении они читались ЛЮБЛЮ Б ЛЮБЛЮ Б… Склонившись, Любомир целует оба кольца.
И мы уходим — в мороз, в другую компанию, где нас уже ждут. В шумную и пустую. В иллюзию праздничной жизни. Бестолковой и суетной. В тот полусвет, которого всегда сторонилась легендарная женщина века. А сама она и последний спутник ее удивительной жизни остаются одни в пустой квартире доедать продукты из вожделенной «Березки» и ждать боя часов, возвещающих приход Рождества. Не православного, которое наступит лишь через две недели. И не католического, к которому ни Лиля, ни Катанян никакого отношения не имели. А условного —
Это была моя последняя встреча с Лилей Юрьевной Брик. Несколько часов спустя, уже на рассвете, по горячим следам я доверил блокноту рассказ о прерванном пашем застолье. Запись сохранилась. К ней мы еще вернемся.
I
С МАЯКОВСКИМ…
ТАК НАЧИНАЮТ ЖИТЬ СТИХОМ…
Имя отца Лили Брик — Урия Александровича Кагана — можно найти не только в списке присяжных поверенных при Московской судебной палате конца XIX и начала XX века, но еще и в списке членов Московского Литературно-художественного кружка, объединявшего в те годы сливки культурной элиты «второй» российской столицы. Для того чтобы человеку иной, не творческой, профессии войти в этот избранный круг, надо было и самому проявить деятельный интерес к искусству и еще заручиться рекомендацией уважаемых писателей, художников или актеров, которые могли бы подтвердить какие-то заслуги соискателя перед русской культурой.
В актерско-писательской среде Урия Кагана знали как книгочея, собирателя предметов искусства, участника литературных дискуссий, а в среде юристов — как защитника прав национальных меньшинств, прежде всего евреев. От многих своих коллег еврейского происхождения он отличался тем, что не пожелал принять православия (это сразу же открыло бы ему доступ к карьере без всяких ограничений) и, стало быть, добился всего — университетского диплома, возможности жить в столицах, получить адвокатскую практику — особым упорством, особым старанием, сумев одолеть все барьеры, которые российский закон воздвиг для иноверцев.
Его жена, рижанка Елена Юльевна Берман, была дочерью хорошо образованных и достаточно богатых родителей, училась в Московской консерватории (для некрещеной еврейки попасть в эту святая святых тоже требовало немалых усилий), но профессионалом так и не стала, рано выйдя замуж и посвятив себя целиком семье. Она помогала мужу отстаивать права соплеменников, подвергавшихся дискриминации, но еврейская тема не стала главной в их жизни. Вне работы, в домашнем быту, эта пресловутая тема как бы не существовала: круг интересов семьи был гораздо шире. Ни на идише, ни на иврите дома не говорили, зато, не считая, разумеется, русского, в обиходе был беглый немецкий и почти столь же беглый французский. На досуге охотно и много музицировали, устраивали домашние концерты, совместно обсуждали прочитанные книги — их, на разных языках, в доме было великое множество.
Лиля Каган, которой будет суждено остаться в истории под именем Лили Брик, была первенцем в этой интеллигентной московской семье. Она родилась 11 ноября 1891 года (по григорианскому календарю), когда ее матери было всего девятнадцать, а отцу на семь лет больше. Есть версия, что имя ей выбрал отец в честь возлюбленной Гете Лили Шенеман. Трудно сказать, чем привлекла к себе внимание московского адвоката муза немецкого поэта, но в любом случае очевидно, какой дух царил в семье, какими интересами она жила и какими судьбами вдохновлялась. Пять лет спустя появится на свет еще одна дочь, Эльза, — ее непривычное для русского уха имя тоже было, конечно, подсказано европейской литературой. Впрочем, как пишет ее французский биограф, подлинное, внесенное в свидетельство о рождении, имя было другим: Элла. Даже если это и так, то тоже происхождения иноземного…
Традиционный быт респектабельного семейства, где жизнь текла по привычным законам, был взорван первой волной тех социальных потрясений, которые вскоре поистине перевернули мир. Интерес к классике сменился увлечением авангардной поэзией, а равнодушие к политике — приобщением к романтике наступающих революций: дети из либеральных семейств российской интеллигенции тогда повально увлекались фрондерством и многие из них чуть позже вступили, уже по-настоящему, в борьбу с властями.
Лиле было всего тринадцать, когда на каком-то — не то митинге, не то бурном собрании вольнодумцев — она познакомилась с семнадцатилетним братом своей школьной подруги Осипом Бриком. Юных гимназистов волновали нешуточные проблемы: права угнетенных, независимость Польши. Кружок по политэкономии, который подростки создали, Ося как раз и возглавил: самый старший из всех, к тому же убежденный марксист! И — что, наверно, еще важнее — жертва гонений: за пропаганду крамолы его успели уже изгнать из гимназии — не слишком, правда, надолго. Кто мог бы предположить, что именно Ося навсегда войдет в жизнь Лили Каган и даст ей не просто другую фамилию, но главное — Имя?
Ей льстило его внимание, но Ося был вовсе не первым, кто пробудил в ней бурные чувства. Едва-едва сформировавшись, Лиля стала привлекать к себе внимание, притом отнюдь не юнцов. Еще гимназисткой она почувствовала свою безграничную власть над мужскими сердцами, которая лишала рассудка, казалось бы, трезвых, имеющих жизненный опыт людей.
Все дошедшие до нас скупые свидетельства убедительно подтверждают: у своих обожателей она вызывала отнюдь не платонические и возвышенные, а вполне земные, плотские чувства. Туманивший разум эротический угар настигал даже тех, кто раньше был равнодушен к каким бы то ни было женским чарам. Осознание своего магнетизма, которым она обладала, не затрачивая благодаря ему ни малейших усилий для своих неизменных побед, навсегда определило ее линию жизни, внушив — с полным на то основанием — убежденность во всемогуществе: устоять перед Лилей так и не смог ни один (почти ни один!) мужчина, на которого она обращала свой взор.
Вряд ли случайно она засекретила перед смертью свой интимный дневник, — именно ту его часть, которая охватывает, казалось бы, самый невинный период жизни: первые двадцать
Напрасно! В этих банальных и пылких романах нет ничего постыдного, а мелькание обожателей без имен и без облика помогает раскрыть новые грани загадочной личности Лили Брик, вызывавшей к себе и безмерную любовь, и безмерную ненависть, но никого — до самой кончины — не оставившей равнодушным.
Еще в гимназии говорили о литературной ее одаренности, друзьям и знакомым родители с гордостью читали школьные сочинения Лилички, в которых явственно ощущались глубокие знания, небанальность мышления и вполне самобытный стиль. Могло ли кому-либо прийти в голову, что эрудицией и самобытностью обладала в топору вовсе не она, а учитель словесности, без памяти влюбленный в нее и выполнявший любую ее прихоть? Он-то и писал те самые сочинения, которые приводили в восторг Лилиных близких.
Поклонники сменяли друг друга, она не успевала их толком запомнить, и годы спустя, ретроспективно восстанавливая в дневниковых записях с обратной датой этапы своих амурных побед, путала очередность, с которой эти поклонники возникали и исчезали, путала даты и даже, кажется, имена… Ее броская, манящая красота нимфетки, стремительно превращавшейся в женщину, глаза, которые все, не сговариваясь, называли «божественными», «жаркими», «колдовскими», «торжественными», «сияющими», «магнитными», волосы с медным отливом, как у сказочной Суламифи, загадочная улыбка, дарившая несбыточные надежды, уравнивали в страсти и давних друзей, и новых знакомых, и даже случайных попутчиков.
Молодые богачи, которых сегодня назвали бы «новыми русскими», вымаливали у нее «час наедине», за который были готовы выложить чуть ли не миллион. Блистательный офицер, с которым она познакомилась в поезде, собирался тут же стреляться, получив отказ в поцелуе. Модный режиссер соперничал с модным художником за право на ее ответные чувства. Сам Федор Шаляпин, которому были доступны, пожалуй, все красавицы мира, обратил благосклонный взор еще на Лилю-подростка и пригласил на спектакль в свою персональную ложу. Люди театра знали, сколь был точен обычно выбор певца и что именно, не обязательно сразу, должно было следовать за приглашением в ложу. Подробный рассказ очевидцев о персональной ложе Шаляпина я слышал своими ушами полвека назад на уникальном судебном процессе в Москве (о признании шаляпинского отцовства, все детали процесса — в первом томе мемуарной книги автора «Моя жизнь в жизни»). «Но ей же было тогда только двенадцать лет», — возражают мне. Двенадцать с чем-то — это, конечно, немного… А сколько было Лолите? Мы ведь помним, что Осип, с которым у нее, тринадцатилетней, вспыхнул бурный роман, был вовсе не первым, страстные поцелуи в новинку ей уже не были. Эпизод с восхищенным Шаляпиным так и остался эпизодом, не больше, никаких последствий он не имел, а его желание продолжить знакомство с очаровательной Лолитой ни малейшей тени на нее не бросало. И сейчас — не бросает тоже…
В промежутке между очередными ее увлечениями произошла еще одна встреча с Осей. Он сделал ей предложение — и был отвергнут. Считается, что тогда она еще не была уверена в искренности и силе его любви. На простецком бытовом жаргоне это зовется иначе: еще не перебесилась.
Следить за поведением дочерей всегда считалось долгом и привилегией матери. Отец, похоже, смирился с реальностью — он терпел и страдал, зато мать сделала выводы и принимала меры. Те, что были обычными на сей счет в благородных семействах, где взрослеющие девочки выкидывали, случалось, еще и не такие коленца.
Лиля охотно бралась за учебу, но, быстро заскучав от повседневной рутины, легко о ней забывала. Математический факультет Высших женских курсов, куда она поступила, казалось бы, по влечению, оказался ей чужд совершенно. Московский архитектурный институт, на который она сменила постылую математику, был ближе ее душе, но овладение этой профессией требует терпения и самоотдачи — и Лиля сочла, что это не для нее. Какое-то время она проучилась в Мюнхене, стремясь овладеть профессией скульптора, и, как оказалось впоследствии, достигла в этом занятии известных успехов. Но оно, как, впрочем, и все остальное, не могло заменить того, что было куда интересней: любовные приключения, пылкие клятвы, тайные свидания, разрывы и новые встречи. Они, и только они, отнимали все время. Занимали все мысли. Куда уж тут до учебы!..
Мать, однако, не теряла надежды увести дочь с греховной тропы простейшим, испытанным способом: отослать свою Лилю в другие края, в иную среду, подальше от тех, кто ее совращал или только хотел совратить. Это был столь же наивный, сколь и отчаянный шаг: другая география не означала другой биографии, на любых широтах и в любой среде Лиля продолжала оставаться самою собой. Хозяин отеля на глазах у матери домогался ее благосклонности. Бельгийский студент устраивал сцены ревности ничуть не менее яростные, чем его русские сверстники. Не слишком удачной идеей оказалась и поездка к бабушке — в польский город Катовице.
Бабушку заранее предупредили об опасности, которой подвержена внучка, и попросили строго следить за ней. Замкнутая в домашнем пространстве, под бдительным бабушкиным присмотром, — уж тут-то, по крайней мере, Лиля была ограждена от любых домогательств. Увы!.. Сразить очередную жертву она смогла, как оказалось, не выходя на улицу.
В нее страстно влюбился родной дядя, — влюбился настолько, что требовал не просто взаимности, а супружеского союза, благо законы иудейской религии не содержали на этот счет никаких запретов. Помехой могла стать разве что та же бабушка «невесты» (она же мать «жениха»), но потерявший голову дядя ручался за то, что преодолеет и этот барьер. Убежище превратилось в ловушку. У Елены Юльевны не осталось другого выхода, кроме как срочно востребовать дочь обратно.
Оставить ее совершенно без дела мать не могла. Нашли учителя фортепиано по имени Гриша Крейн, который стал давать Лиле уроки музыки на дому. В перерыве между гаммами она согрешила с ним на диване в комнате для уроков (вроде бы в тот момент, когда сестра «совратителя» мыла на кухне посуду), тут же его возненавидела и тотчас отвергла. Бесповоротно! От прочих — бесчисленных и мимолетных — ее увлечений этот «роман» отличался, по крайней мере, одним: его результатом стала беременность.
В таких пикантных деталях, возможно, и не следовало бы копаться биографу, если бы за банальной житейской историей не стояли более важные обстоятельства, оказавшие решающее влияние на всю последующую судьбу роковой московской красавицы. История эта крайне туманна, мы знаем о ней лишь по рассказу душеприказчика Лили и очень близкого к ней человека Василия Васильевича Катаняна, который имел возможность прочитать никому не доступный, ретроспективный Лилин «дневник» и предать гласности некоторые его фрагменты. В пересказе, источником которого является зыбкая память стареющей Лили, случайно или нарочно перепутаны даты, и это наводит на мысль, что есть какие-то обстоятельства, которые даже к концу своей жизни она почему-то предпочитала скрывать.
По Лилиной версии, ее тотчас отправили «от греха подальше» к каким-то дальним родственникам в провинциальную глушь, а «родные» (то есть конечно же мать) «приняли все нужные меры». Но «совратителя» Лиля уже прогнала, так что быть от него подальше в смысле географическом попросту не имело ни малейшего смысла. Аборты (это ли имелось в виду под
Есть, впрочем, иная версия, еще более похожая на правду: аборт сделали именно там, в провинциальной глуши. Операция прошла не слишком удачно: Лиля навсегда лишилась возможности иметь детей, хотя и без этой беды к материнству никогда не стремилась. Ни тогда, ни потом.
Туманное свидетельство о туманной истории (туман и впредь еще множество раз будет окутывать ее бурную жизнь) привело к необходимости «перепутать» важнейшую дату, забыть которую она уж никак не могла. Подведя черту под своим пестрым, сумбурным прошлым, Лиля связала, наконец, судьбу с человеком, которого все эти годы любила — «так, как, кажется, еще никогда ни одна женщина на свете не любила» (из письма счастливого Осипа Брика своим родителям). Со слов Лили В. В. Катанян сообщает, что 26 марта 1913 года она и Осип «отпраздновали свадьбу».
Между тем документы с непреложностью подтверждают, что московский раввин обвенчал их — не в синагоге, а дома — 26 февраля (11 марта по григорианскому календарю) 1912 года и, что, стало быть, история с учителем музыки, положившая конец лавине любовных приключений «самой замечательной девушки» (так характеризовал свою невесту Осип Брик в другом письме родителям), относится к 1911 году. Ей было тогда двадцать лет. Решающий разговор между ними произошел в кафе, сразу же после того, как Лиля вернулась из своего таинственного провинциального изгнания. Затем состоялась помолвка и, наконец, долгожданная свадьба.
Долгожданной, похоже, была она прежде всего для родителей Лили. От такого поворота событий они были счастливы даже больше, чем сами виновники торжества. Собственно, именно брак всегда и везде считался лучшим выходом из подобного положения, спасая репутацию легкомысленных барышень и направляя остепенившихся на добродетельный путь. В данном случае был вполне отраден и выбор, который сделала дочь.
Семьи Бриков и Каганов были и раньше знакомы, породниться с состоятельной и респектабельной купеческой семьей (Макс Брик держал крупную фирму, занимаясь скупкой и перепродажей кораллов), выдать замуж «беспутную» дочь за дипломированного юриста, каким стал к тому времени Осип, — это позволяло им обрести, наконец, душевный покой и восстановить репутацию в глазах своего окружения.
Судя по всему, родители жениха совсем иначе восприняли событие, которое привело в такой восторг их старшего сына. Конечно, они знали, хотя бы в общих чертах, какой шлейф тянется за будущей их невесткой, так что их вряд ли могла обрадовать счастливая весть. Это предвидел Осип, добавляя к своему сообщению о предстоящей женитьбе: «…знаю, что мое известие Вас взволнует, и поэтому я до сих пор Вам не писал…»[1].
Нам неизвестно в точности, какой была их реакция, но о ней можно судить по ответному письму Осипа, которое сохранилось: «Как и следовало ожидать, известие о моей помолвке
Родителям Осипа было известно, что в биографии невесты не одни лишь детские увлечения, но, однако, они сдались, поняв основное: решение сыном принято и, ему возражая, они лишь усложнят свои отношения с ним. Давние семейные традиции требовали родительского благословения на брак — Осип его получил.
Молодые сыграли свадьбу и поселились в снятой для них скромной квартирке из четырех комнат, которую содержали родители Лили. Нежелание более состоятельных родителей жениха принимать участие в этих расходах объяснялось, разумеется, вовсе не скупостью, а их отношением к выбору сына. Но ссоры из-за этого никакой не возникло, контакты не были прерваны — как и до своего супружества, Осип продолжал работать в торговой конторе отца, совершая по его поручению служебные поездки в Сибирь, Нижний Новгород, Узбекистан. Теперь повсюду его сопровождала молодая жена, которой тогда еще не наскучила роль хозяйки — скорее воображаемого, чем реального — семейного очага.
Что запомнилось ей из этих поездок? Яркость и пестрота азиатских красок, искусство узбекских мастеров, горящий от пожара буддистский храм где-то в Бурятии. Они уехали, не дождавшись конца пожара — он дошел до них год или два спустя в кинозале: в хронике перед началом какого-то фильма они увидели, как башня храма рухнула под напором огня. Осип произнес т. огда фразу, которая тоже осталась в памяти: «Случай не уйдет, уйти может жизнь».
Семейная идиллия продолжалась в Москве, куда они возвращались из дальних поездок. Вечерами вслух читали Толстого и Достоевского. Не торопясь, обстоятельно — «Заратустру» модного тогда Фридриха Ницше. Конец этой идиллии наступил очень быстро, что, вероятней всего, было предрешено, если помнить о характере Лили и ее темпераменте. Впрочем, тут тоже очень много тумана, и нам опять приходится обращаться к тому, что относится к личной жизни двоих и куда влезать постороннему вроде бы не положено. Но Лиля сама никогда не делала из этого тайны, — лишь уникальность ее судьбы, в самых мельчайших своих проявлениях, по большому счету, и представляет интерес.
Сама Лиля не раз писала впоследствии, что ее супружеская жизнь с Осипом Бриком прекратилась в 1915 году. Биографу Осипа Анатолию Валюженичу она призналась, что это произошло на год раньше — весной 1914-го. Разница существенна, ибо в 1915 году произошло событие, перевернувшее ее жизнь. Событие, которому будет суждено ее обессмертить. И поэтому время, когда Осип из супруга превратился в «ближайшего друга», действительно имеет значение.
Интересно и другое: что же привело к их фактическому — или, проще сказать, физическому — разрыву? Новое увлечение Лили? О нем ничего не известно. Похоже, к
Тем временем в семье Каганов подрастала младшая дочь. Лиля и Ося сочетались законным браком, когда ей было пятнадцать с половиной лет: критический возраст! Сняв с себя заботу за нравственность остепенившейся Лили, Елена Юльевна переключилась на Эльзу. Она-то знала, какая кровь бурлит в жилах ее дочерей… Но разве когда-нибудь и кому-нибудь удавалось остановить любыми запретами это бурление? Чему дано свершиться — неизбежно свершается.
«Лирическая» биография Эльзы началась, однако, позже, чем ее старшей сестры. Осенью 1913-го ей только что исполнилось семнадцать. Окончив гимназию, она поехала на каникулы в Финляндию и, вернувшись, поступила в так называемый педагогический — дополнительный — класс. Редко ей выпадавшими свободными вечерами ходила гостить к подругам — сестрам Иде и Але Хвас, впоследствии ставшими пианисткой и художницей.
Родители двух сестер были родом из Прибалтики — оттуда же, откуда и Елена Юльевна Берман, — дружба с уважаемой семьей, где царил истинный дух культуры, вполне поощрялась. Завсегдатаями хлебосольного дома в центре Москвы были молодые художники, поэты и музыканты — многие из них очень скоро станут знаменитостями и оставят яркий след в искусстве и литературе. Здесь и произошла та встреча, которой поистине суждено было стать во всех отношениях судьбоносной.
Впоследствии Эльза так вспоминала о ней: «В хвасовской гостиной, там, где стоял рояль и пальмы, было много чужих людей. Все шумели, говорили. <…> Кто-то необычайно большой, в черной бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом, как мне сейчас кажется — внезапно, он также мимо всех загремел огромным голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза…»
Надо ли говорить, что этой грозой был Владимир Маяковский, о котором в ту пору ни Эльза, ни Лиля не имели никакого понятия?
«Я сидела девчонка девчонкой, — продолжает Эльза, — слушала и теребила бусы на шее… Нитка разорвалась, бусы посыпались, покатились во все стороны. Я под стол, собирать, а Маяковский за мной, помогать. На всю долгую жизнь запомнились полутьма, портняжий сор (мать Иды и Али была модной московской портнихой. —
Его руке было суждено еще не раз лечь на ее руку, и если бы не было той первой встречи под портняжным столом, возможно, не было бы и ничего остального: наглядная иллюстрация к роли случайности в мировой истории… Сначала Эльза сторонилась Маяковского, напуганная его настойчивостью, но через год встречи возобновились.
Урий Каган был к тому времени уже тяжко болен, лечился в Германии, где его, Елену Юльевну и Эльзу застала война (они добирались домой кружным путем через Скандинавию), но продолжал работать, нуждаясь при этом в особом уходе. Мать все время отдавала ему, да и Эльзе было уже восемнадцать…
Тайные встречи стали явными: Маяковский ходил к Эльзе едва ли не каждый день. По извечной традиции такие визитеры к «девице на выданье» именуются женихами. Но Маяковский никогда не следовал никаким традициям. И сестры Каган — тоже.
В то самое время, когда рука Маяковского ложилась на руку Эльзы, он переживал роман за романом, и все они казались ничуть не случайными: одесситку Марию Денисову сменила в Петербурге Софья Шамардина («Сонка»), потом художница Антонина Гумилина. Им троим не стала помехой другая художница — Евгения Ланг… Какие-то отношения — любовные безусловно, пусть и лишь платонические — связывали еще Маяковского с художницей Верой Шехтель, дочерью знаменитого архитектора Федора Шехтеля, и с Шурой Богданович, дочерью другой известной в России пары: издателя и литератора Ангела Богдановича и его жены Татьяны. И все они — вместе и порознь — ничуть не мешали его отношениям с Эльзой, которые — так казалось, по крайней мере, со стороны — становились все прочней и прочней.
В жизни Лили меж тем произошли серьезные перемены. Началась война, которая застала Бриков на отдыхе. Пока родители с Эльзой выбирались из враждебной Германии, Лиля и Осип катались на пароходе по Волге. Путешествие решили продлить насколько возможно, чтобы вызов из военного ведомства не застал адресата дома: Осип подлежал призыву, идти на фронт ему, естественно, не хотелось, так что юридически — этот язык был ему хорошо понятен — он обрек сам себя на положение дезертира.
Какое-то время пришлось скрываться. Потом общие знакомые нашли ход к знаменитому тенору Леониду Собинову — у прославленного артиста Императорских театров были повсюду хорошие связи. Лишь в самом начале 1915 года Осип смог, наконец, выйти из «подполья»: по протекции его устроили вольноопределяющимся (как «лицо, получившее высшее образование») в Петроградскую автомобильную роту. Этот статус давал множество льгот и поблажек, но, однако же, был равнозначен статусу солдата и позволял считать его носителя призванным на военную службу.
Ничего другого не оставалось: пришлось перебираться в Петербург, который, чтобы не оскорблять русский слух ненавистным немецким именем, превратился теперь в Петроград. Оставив в Москве мать, сестру и умирающего отца, Лиля уехала туда вслед за Осей и сияла в Петрограде квартиру, чтобы всегда быть вблизи от него. После московского простора двухкомнатная квартира на улице Жуковского показалась жалкой конуркой. Зато в любое время можно было видеться с Осей, да и сам он время от времени наведывался домой. «Служба» в автороте была «не пыльной» и жизнь ничем не осложнила, на привычный ее ритм не оказала никакого влияния. Только Лиле, из-за прогрессировавшей болезни отца, приходилось часто ездить в Москву.
В один из таких приездов мать — мать, а не Эльза — раскрыла ей маленькую семейную тайну: у младшей сестры появился докучливый ухажер! «Какой-то там Маяковский», который все ходит и ходит, не считаясь с элементарными приличиями, компрометирует юную девушку из приличной семьи и своей назойливостью доводит Елену Юльевну до слез. Это имя Лиля будто бы впервые услышала, и — опять-таки будто бы — оно ни о чем не сказало ей. Но сестру упрекнула: «из-за твоего Маяковского мама плачет». Маме хватало слез и без этого — огорчать ее еще и своими проблемами Эльза не смела. Маяковскому было сказано, чтобы больше не появлялся.
Вряд ли она знала тогда, какой удар наносит своему ухажеру. Только что закончился разрывом его затянувшийся и драматичный роман с «Сонкой», которой пришлось делать тайком поздний и опасный аборт. Только ли этим объяснялась его настойчивость? Так или иначе от Эльзы он не отступился.
Больного отца перевезли на дачу, в подмосковный поселок Малаховка. Маяковский был не из тех, кто отступался, когда ему давали от ворот поворот. Узнать дачный адрес труда не составило. Приблизиться к дому он не посмел — дожидался Эльзу на станции. Долго не удавалось, но однажды все же дождался.
«Володя мне вспоминается, — многие годы спустя рассказывала Эльза, — как тень, бредущая рядом со мной по пустой дачной улице. Злобствуя на меня, Володя шел на расстоянии, и в темноте, не обращаясь ко мне, скользил вдоль заборов его голос, стихами. <…> В эту ночь зажглось во мне великолепное, огромное, беспредельное чувство восхищения и преданнейшей дружбы…»
На самом деле «просто дружбой» дело не ограничилось. «Сразу стало ясно, — писала впоследствии Эльза, — что я могу встречаться с Маяковским тайком и без малейшего угрызения совести. Я приезжала в город, в нашу пустую, пахнущую нафталином летнюю квартиру, со свернутыми коврами, завешанными кисеей лампами, с двумя роялями в накинутых, как на вороных коней, попонах. <…>».
Блюстители доброго имени этой семьи — Инна Генс и Василий Васильевич Катанян — убеждены, что, тайно встречаясь в пустой московской квартире, влюбленные никогда «не переступили грань», что отношения между Эльзой и Маяковским так и не вышли «за рамки». Да полно!.. Неужто?.. Такая «детскость» и ничем не объяснимая щепетильность были не в характере Маяковского — о том свидетельствует вся его жизнь.
Да и Эльза, похоже, отнюдь не стремилась скрыть правду. Почти тридцать лет спустя, в книге «Тетрадь, зарытая под персиком» (1944), где и сам автор, и все герои выведены под своими подлинными именами, Эльза призналась: «В течение двух лет у меня не было никакой другой мысли, кроме как о Владимире, я выходила на улицу в надежде увидеться с ним, я жила только нашими встречами. И только он дал мне познать всю полноту любви. Физической — тоже». (Во избежание спора о точности перевода привожу французский оригинал: «Pendant deux ans, je n’ai pas eu une seule pensile qui n’ait eu trait a Vladimir, je ne suis jamais sortie dans la rue sans penser que je pourrais le rencontrer, je ne vivais que par rapport a lui. C’est bien lui qui m’a tout appris de l’amour. Mxme l’amour physique»).
На книге обозначен ее жанр: повесть. И это вроде бы лишает нас возможности отнестись к ней как к документу. И Эльза, и ее будущий муж не раз прибегали к подобным приемам: воспроизводили реальные факты не в мемуарном свидетельстве, а в беллетристическом гриме, избавляя себя тем самым от необходимости отвечать за их точность. Но в «документальности» того, о чем рассказала «Тетрадь, зарытая под персиком», сомневаться конечно же не приходится. Хотя бы уже потому — повторю это снова, — что все подлинные имена героев полностью сохранены. Автобиографическая проза не перестает быть документальной, назвавшись повестью.
Поделиться книгой: