Фаэтон со звездой

Они сидели на супе[11], поставленной около хауза[12], под большим карагачом. В ветвях его умиротворенно ворковали горлинки. В клетке, подвешенной на нижней ветке, по-соловьиному щелкала короткохвостая майна — иранский черный скворец. С улицы доносился голос есаула Половцева: «К но-о-ге! Р-р-раз-два! На-а пле-о-чо! Р-ра-аз-два! Кру-у-гом! Где у тебя левая рука? Где?! Какой рукой плов жрешь! Ну! Еще раз: Кру-у-гом! Коли!»

— Зачем «Веревка»? Другой кто продаст. Деньги давать надо. Много денег — много патронов. Деньги у вас, гази, есть...

— Деньги есть, — задумчиво согласился Курбаши. Голос его был тих и спокоен. Он помолчал, будто подсчитывал, потом потянулся всем телом к разведчику, прокричал в самое лицо:

— Есть деньги! На святое дело — все отдам! Аллаху угодно! Бери и привези патроны!

Аулиахан-тюря глядел в возбужденное лицо собеседника: за синими очками не было видно его гла́за, желваки на подтянутых скулах вздулись, скрипнули зубы.

— Надо купить человека... Из красных командиров. Он нам достанет все — патроны, оружие, планы красных, свой человек в штабе — это дороже патронов!..

Курширмат обмяк, откинулся на подушку, сказал:

— Есть у нас Зеленая рубашка. Много ли от него пользы?

— Если не считать, что он помог угнать коней из штабной конюшни, — обиженно заметил начальник разведки. — Разве не он сообщает о готовящихся выступлениях кызыласкеров? То, что вам служит гяур, еще раз говорит о правоте вашего святого дела, — льстиво закончил он.

— Один купленный русский — не очень веское подтверждение твоих слов, — выразил сомнение Курширмат.

— А Карапет? Он тоже одной веры с русскими...

Начальник курширматовской разведки говорил о бывшем бойце Кокандского партизанского отряда Ваграме Карапетяне, перешедшем в банду не случайно. Это было прямой заслугой самого Аулиахана-тюря, как впрочем, и то, что негласным осведомителем у него был и командир эскадрона Василий Елишенко. В банде никто, кроме Аулиахана, не знал его фамилии и имени. Для всех он был «Зеленой рубашкой».

Из дома вышел старик, одетый в белые штаны и белую с глубоким вырезом рубаху. При каждом шаге остроносые кожаные кауши шлепали его по бледно-желтым пяткам. Прижав руку к груди, старик согнулся в робком поклоне и прошел к хаузу. Набрал воды в медный кумган и принялся поливать утрамбованную и чисто выметенную площадку вокруг супы. Глина моментально впитывала воду. Потом старик прополз на четвереньках по супе до дастархана, собрал на медный поднос куски лепешек, блюдечки с кристаллами навата, мучнистыми конфетами — парвардой, кисти мелкого винограда, чуть тронутого желтизной и, так же пятясь, уполз. От летней кухни, где в казанах готовили обед, доносились пряные запахи зры, райхана, жареного лука. Перекинутая через таловую жердь сохла на солнце шерстью внутрь баранья шкура, над ней вились осы и гудели шмели.

Опираясь ладонями о подушку, Курширмат с трудом поднялся на затекшие чуть кривые ноги, потянулся. Не очень поспешно встал и его сотрапезник.

Курширмат дотянулся рукой до шелковой клетки, пощелкал по дощатому дну пальцем: птица испуганно заметалась. Не глядя на начальника разведки, спросил:

— Кого думаешь купить, Аулиахан-тюря?

— Ушарова...

Курширмат живо обернулся, снял очки. Единственный глаз прищурен. Второй, как у птицы, закрыт бледными веками.

— Ушаров был адъютантом у Зазвонова. Вот уже два месяца, как он в штабе красных.

— Кем он там?

— Точно не знаю, но в разведке или в особом отделе. Купить его было бы очень хорошо, ваша светлость!

— Ты думаешь — удастся?

— Он — кокандский.

— Ну и что? — недоверчиво спросил Курширмат и подошел к собеседнику вплотную.

— Карапетян тоже из кокандского отряда. Поручу ему...

— Ушаров большевик?

— Да...

— Ничего не выйдет! Он с Карапета шкуру снимет. Барабан сделает!

Аулиахан рассмеялся, кожа на прямом носу собралась в морщинки.

— Этого Ушар не умеет. Если Карапет не справится — на барабан его кожу натянут мои храбрецы, — усмехнулся начальник разведки и тут же преобразился, благочестиво провел ладонями по загорелым щекам, огладил маленькую холеную бородку. — На все воля Аллаха!..

— Позови Карапета. Говори при мне. Обещай райскую жизнь на земле.

— Ему анаши на один гап[13] и он уже видит гурий рая.

Аулиахан-тюря трижды хлопнул в ладоши. Прибежал, поддерживая саблю, рослый джигит.

— Найди Карапета!

Басмач поклонился, прижимая руку к груди, эмиру ляшкар баши, отдельно — Аулиахану и поспешил выполнить приказ.

Карапетян пришел в сопровождении посыльного. Был он невысокого роста, немного грузноват для своих лет, полнолиц и ряб. Одет он был в армейские галифе, вместо гимнастерки под узбекским стеганым халатом — чесучевая рубашка навыпуск, подхваченная тонким «кавказским» пояском. Он встал по стойке «смирно», машинально продолжая накручивать на указательный палец длинный конец ремешка с серебряным украшением.

Вокруг супы на паласах и курпачах по пять-шесть человек расположились джигиты из личной сотни Курширмата. Отдельно трапезничали музыканты и певцы: их бубны и дутары лежали рядом. Хозяин дома и двое его слуг едва успевали подносить ляганы с пловом, касы с шурпой, чайники с чаем.

Курширмат оглядел пришедшего, сказал:

— Садись! Поешь с нами. — И показал на место между Ненсбергом и Половцевым.

С излишней поспешностью Карапетян обтер сапоги полой халата, сполоснул руки в хаузе и другой полой вытер ладони, ловко пристроился за спинами сидящих. Ненсберг потеснился, и он смог дотянуться до плова. Аулиахан налил полную пиалу коньяка и протянул Карапетяну:

— Пей.

Карапетян перебежал к Курширмату после того, как в последнем бою с басмачами струсил. Его должны были судить. Боясь наказания, он сбежал в стан врага. Ни разу за полгода, что провел среди басмачей, ему не доводилось сидеть за одним дастарханом с самим эмир ляшкар баши. Он понимал, что такая честь — неспроста, и ждал, что же произойдет дальше. Хозяин дастархана не торопился начать разговор.

Первым, сыто отрыгнув, отвалился на бархатные подушки Курширмат. Он вынул из ножен богато инкрустированный нож чустской работы и принялся безучастно строгать веточку. Один из курбаши подобострастно поставил около локтя командующего пиалу с чаем.

— Устал от муштры, — сказал со вздохом Половцев. Он бы с удовольствием ушел в сад, бросил там у арыка курпачу и подремал. Но хотелось узнать, зачем понадобился гази этот Карапет, как презрительно называл его про себя бывший казачий есаул.

Наконец, один из курбаши собрал с лягана остатки плова. Старший по возрасту пробормотал благодарственную молитву, все провели ладонями по лицам и встали.

— Останься, — приказал Аулиахан Карапетяну. Тот покорно опустился на курпачу. — Остальные можете идти.

— Ты храбро воевал прошлый раз, — начал начальник разведки, и Ваграм зарделся от похвалы, скромно потупился. Курширмат одобрительно кивнул. Все трое знали, что это была храбрость труса: попади перебежчик в плен к красноармейцам — о решении трибунала можно было бы не гадать.

— Скажи, ты знаешь кого-нибудь в штабе красных?

— Я давно не был в штабе. Люди везде меняются, джан додхо[14].

— Ушарова знаешь?

— Ушарова?.. Знаю... А он разве в штабе?

— Кажется, да.

— Хорошо знаю! — оживился Карапетян. — В одном кокандском отряде служили! Друзья мы, можно сказать.

— Он знает, что ты перешел к нам?

— Не думаю.

— По моим сведениям, Ушаров теперь в штабе. Начальник разведки. Он храбрый человек?

«Зачем ему понадобился Коля? Что ответить на вопрос?» — подумал Карапетян и решил, что лучше говорить правду.

— Храбрый.

— Что он любит? Деньги? Славу? Он пьет? Может играет в карты?

— Не знаю, что он любит. Наверное жену... Она у него красавица! Вай-вай! Персик!.. Женился недавно. А деньги кто не любит?!

— Карты, вино? — повторил вопрос Аулиахан.

— Этого не замечал.

Курширмат, лежавший на курпаче, резко сел:

— Ушаров очень быстро выдвинулся из рядовых солдат до начальника отдела разведки штаба. Он или очень предан Ленину, или жаждет славы, почестей, богатства. Деньги! Они нужны при любой власти. А Ушаров — молод. У него красивая жена.

— Выкрасть его жену!? — догадался Карапетян.

Курширмат сделал рукой отрицательный жест:

— Нет! Тогда мы сделаем его своим врагом. Надо, чтобы он служил нам, не боясь разоблачения и не питая к нам ненависти.

— Вы правы! Его могут прельстить только деньги! При гарантии полной безопасности, — поддержал Аулиахан.

— Пусть на первый раз выполнит какое-нибудь маленькое поручение. Щедро заплатим! Второе задание будет серьезнее, — развивал мысль Курширмат. — А плата больше. Тогда...

— Тогда он будет в наших руках! — воскликнул Карапетян.

— В моих руках, в моих, — поправил хозяин. — Вижу ты все понял. Действуй.

Курширмат поднялся, встали поспешно собеседники.

— Об остальном договоритесь без меня, — сказал Курширмат. — Склонишь Ушара на нашу сторону — награжу щедро. Если не удастся — уничтожь! Зная, что нам нужен свой человек в штабе, Ушар станет опасен для моего священного дела... Станет принюхиваться к каждому. А нам нужно будет найти другого. Иначе нельзя.

Глава IV

ЗА ЛИМОН — МИЛЛИОН

Начальник курширматовской разведки Аулиахан-тюря был осведомлен правильно: вот уже скоро два месяца, как Николай Ушаров служит в разведывательном отделе или регистроде, как его называли, Ферганского фронта. Это назначение было санкционировано полномочным представителем ВЧК в Туркестанской республике Яном Христофоровичем Петерсом.

Штаб Ферганского фронта разместился в двухэтажном здании мужской гимназии, в центре Скобелева. Напротив через широкую улицу раскинулась площадь с собором, а дальше — молодой парк, в котором, как слышал Николай Александрович, были все породы деревьев, растущих на территории Средней Азии. Город утопал в зелени. И под окнами штаба вдоль арыка росли чинары да тополя. В их тени укрылись от июльского зноя верховые лошади, фаэтоны, тарантасы, брички, выстроившиеся вдоль арыка, да и само здание с широко распахнутыми окнами спряталось в спасительной тени.

Двое часовых в выгоревших гимнастерках стояли у входа в штаб. Изредка раздавались гулкие шаги в вестибюле, и часовые мгновенно преображались: строгими становились их лица, шире разворачивались плечи. Посетитель выходил, предъявив пропуск. Один из красноармейцев накалывал бумажный листочек на трехгранный штык винтовки.

Посетителей в штабе было мало: полки и отряды Красной Армии вели непрерывные бои с басмаческими бандами и отрядами белогвардейцев; в городе остались крепостная батарея, два эскадрона конницы — резерв штаба фронта, да комендантская команда.

Из широких дверей вышел молодой военный. Он высок ростом, зеленая гимнастерка туго облегает грудь атлета. Синие офицерские галифе с красным кантом, сохранившиеся еще с империалистической, заправлены в лакированные сапоги. У него светло-русые, чуть вьющиеся волосы, зачесанные на косой пробор, густые черные брови, над губой маленькие усики.

— К себе, Ушаров? — пожалуй несколько панибратски спросил один из часовых и улыбнулся.

— К себе!.. А, да, к себе, обедать, — машинально ответил тот, занятый своими мыслями и, пригладив загорелой рукой волосы прежде, чем надеть фуражку, подтвердил:

— К себе, Семушкин. Хоть бы зашли когда. Давно не виделись.

— Служба!.. Зайду как-нибудь, — пообещал Семушкин, и когда Ушаров, подтянутый, ладный, отошел от двери, сказал с гордостью напарнику:

— Свой парень! Вместе на Мадаминбека охотились. Здешний он. По местному чешет — не отличишь от узбека или киргиза.

Николай дошел до угла, повернул влево к низкому длинному зданию бывшего губернского управления с соснами у входа. Чуть дальше — его квартира.

Вдруг, как из-под земли, вырос невысокий крепыш, одетый в чесучевую рубашку-косоворотку, подпоясанную длинным и узеньким кавказским ремешком, в матросские брюки клеш и лакированные туфли.

— Ушаров! Коля! Да-а-рагой друг! — крепыш широко распахнул руки для дружеского объятия. Глаза, губы, каждая рябинка на попорченном оспой лице лучились радостью: — Пусть я никогда не увижу Арарата, не попробую брынзы с кутемом, если это не мой лучший друг Коля Ушаров! — Они обнялись, засыпали друг друга вопросами, на которые, не ждали ответа, вопросами, которые будут заданы вторично, когда утихнут радость и волнение неожиданной встречи.

— Где ты теперь, Коля? В штабе?

— В штабе? Почти в штабе... А ты? Ты в штатском! Ушел из партизанского отряда?

— Да-а-рогой мой. Надо па-а-сидеть, па-а-говорить! Надо хорошо выпить и обсудить все вопросы, Коля!

— Надо бы выпить. Зайдем ко мне. С женой познакомлю.

— Ты женился, Коля! Такой храбрый, такой красивый женился! Зачем одну сделал счастливой, а всех женщин одел в траур?! Вай-вай!

Ваграм посерьезнел, сказал:

— Женитьба — дело святое, Коля. Поздравляю! Очень хочу познакомиться с женой старого друга. Но следующий раз! Договорились!.. Подготовлю хороший подарок жене друга. Приду. У нас, армян, такой закон! Подарок надо!

— Да брось ты, пойдем!

— Нет! Сейчас мы выпьем за встречу. Я угощаю! За углом найдется духанчик, где можно друзьям посидеть, поговорить.

— Да у меня с собой и денег-то нет, — упорствовал Николай.

— Что такое деньги?! Вода! Навоз! Дружба — дороже денег! Я угощаю! Пойдем, да-а-рогой! Не обижай...