Помоги проекту - поделись книгой:
— Профессиональная. Но восстановим все, как было. Я дал вам три рубля, вы стали отсчитывать сдачу, а я сказал что-то вроде того, ммм… что моя машина на ремонте, что вы везли меня очень хорошо и я считаю своим долгом…
— Однако на этот раз вас память подвела, — заметил шофер. — Вы похлопали меня по плечу и сказали: «Ты, брат, бери, не кобенься…»
— Неужели именно так? — удивился артист.
— Так точно. И даже добавили: «Не нами заведено, не при нас и кончится». И еще разъяснили, что, дескать, от каждого по полтиннику, глядишь, за дежурство набежит пятерка. Ну, вот и я, прошу прощения, так же подумал: если от каждого зрителя вам по рублю, по два — ведь вы как-никак три часа работали для нас в гриме и в костюме, — то и у вас набежит кругленькая сумма.
— Подожди, чудак человек! — сказал актер, незаметно переходя снова на «ты», но на этот раз потому, что почувствовал к Спиридонову искреннюю симпатию. — Могу я тебя отблагодарить без всякого желания унизить или нет?
— Можете. Сказали бы: спасибо, товарищ шофер. И я у себя в гараже рассказал бы ребятам, что возил сегодня любимого, знаменитого, народного и какой, мол, он душевный и простой человек. А тут что я скажу? Любимый и народный сунул мне горсть монет и еще сказал: «Не кобенься». Между прочим, вы в гости ходите?
— Хожу, хотя и редко. А что?
— А то, что хозяйке дома, которая для вас старалась, вы же трешку не сунете!
— Сравнил! То знакомая, уважаемая дама, как же я буду совать ей деньги? Это не принято!
— Вот теперь все ясно. Одни, стало быть, уважаемые, а другие неуважаемые? А почему, интересно знать?
— Черт его знает, действительно, почему? — искренне удивился артист. — Нет, нет, братец, ты меня не путай! Есть у нас еще такие шоферы, которых не за что уважать: обсчитывают, отказываются везти, если видят, что невыгодно.
— Ну уж, если на то пошло, то и артисты есть, которые гонятся за длинным рублем и вообще ведут себя не слишком аккуратно. Так что же, я из-за этих отдельных некрасивых личностей должен брезговать поголовно всем артистическим миром?
— С ума сойти! — сказал артист. — Железная логика. Ну, вот что: идите за вашим пальто и подождите меня у выхода. Я быстро. И тогда поговорим.
Выйдя через десять минут из театра, артист увидел Спиридонова. Шляпы у них были совершенно одинаковые, да и пальто оказались похожими, только ратин у народного артиста был подороже.
— Зайдем посидим полчасика, — предложил актер, когда они шли мимо ресторана. — Там вы мне и доскажете свою мысль.
— Зайдем. Только платит каждый сам за себя.
Рассказывают, что они уселись за столик и продолжали свой разговор. И поскольку этот разговор, безусловно, представляет интеpec, нам захотелось повидаться с начальником всех шоферов такси. Руководители Управления таксомоторного транспорта хотят, чтобы к шоферам такси относились с таким же уважением, как к инженерам, рабочим, врачам и так далее. Они приводят примеры: шофер 7-го таксомоторного парка Едигорьян нашел у себя в машине сумочку, в которой было пятьсот рублей и золотые часы. Он отдал ее в склад забытых вещей. Волнующей была встреча гражданки Железновой со своей пропавшей сумочкой! Железнова написала: «Благодарю тов. Едигорьяна за поступок, достойный настоящего советского труженика».
Такую же благодарность от рассеянных пассажиров получили шоферы Митусов, Чалых, Парамонов и многие другие. Гражданин О. чуть не плакал от умиления, когда ему вернули женину котиковую шубу, которую он забыл в багажнике. Словом, абсолютное большинство шоферов такси уважают свой труд, свое звание советского гражданина.
— Однако есть и такие, которые не уважают?
— Бывают и такие. Например, водитель Ермолин обсчитал своих пассажиров. Этот случай обсуждался на собрании водителей. Они потребовали, чтобы Ермолина уволили. Было время, когда шоферы зарабатывали мало. Сейчас водитель такси, перевыполняя план, получает оклад не меньше инженера на производстве. А что вы знаете о «Памятке водителя»?
Оказалось, что я, постоянный пассажир такси, ничего не знаю о «Памятке». И, наверное, многие не знают о ней, а это интересно. Вот, например:
«Водитель такси обязан быть вежливым с пассажиром.
В пути не должен отвлекаться разговорами, курить.
При выходе пассажиров из машины водитель обязан открыть дверцу, помочь выгрузить вещи, объявить стоимость проезда…»
— Кое-кто из водителей, — сказали мне в управлении, — был против некоторых пунктов «Памятки». Считали, например, что открывать дверцу — лакейство. Но ведь это вздор! Простая вежливость, забота о пассажире. Но и пассажир должен быть вежливым: не тыкать свои полтинники на чай. Я, дескать, барин, а ты извозчик, принимай от меня подачку. Знаете, как ответил один наш молодой водитель такому барину? Он сказал: «Заберите ваши чаевые. Ведь вы не пойдете за кулисы к артисту и не сунете ему на чай в благодарность за доставленное удовольствие!..»
Вот тут-то я и поверила той истории, которую рассказывали про шофера Спиридонова и народного артиста. Но говорят, что закончилась она довольно неожиданно. Актер сознался, что дает чаевые гардеробщикам.
— Но, — сказал он, — когда мне доводится встречать гардеробщика, который всем своим видом показывает, что чаевых он брать не будет, мне, братец мой, никогда даже в голову не приходит дать на чай, то есть просто рука не поднимается! Значит, не всегда можно демонстрировать свои дурные привычки.
Собрались уходить, стали расплачиваться, как уговорились, — каждый за себя. И тут народный артист увидел, что шофер сверх причитающейся суммы добавил тридцать копеек.
— Э, братец мой, что же это вы делаете? Сами ратуете за достоинство и уважение и тут же суете официанту чаевые?
Спиридонов сконфузился и хотел было взять свои деньги обратно, но официант незаметно сгреб их, сказав «спасибо».
Вот как закончился разговор народного артиста с шофером Спиридоновым. Но вообще разговор об уважаемых и неуважаемых не кончен. Желающие могут присоединиться.
НЕВОЛЬНИКИ РУЛЕТКИ
(ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАМЕТОК)
— Медам, мсье, пожалуйста, спрячьте ваши фотоаппараты. У нас в казино не фотографируют.
Вот как! В Лувре, где в неизменно плотном кольце посетителей стоит Венера, там можно; в Версале, бывшей резиденции бывших королей, тоже сколько угодно. Единственно, где нельзя, так это на кладбище Пер-Лашез: там авторские права на памятники. Но игорный дом в Монте-Карло как будто не кладбище…
У себя в Москве можно поспорить по поводу любого запрещения и даже, очень рассердившись, написать в «Крокодил». Но здесь нужно считаться с правилами. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, даже если этот монастырь — игорный дом.
Нам хорошо. Мы не усядемся ни за один из столов и не проиграемся в пух и прах хотя бы потому, что у нас в кошельках и без того пух и прах — горсточка франков.
В залах казино модерна нет. Панно, ковры, глухие шторы, шелковые абажуры с оборками. Вероятно, есть такие новшества, как кондиционированный воздух и пылесосы, но ни того, ни другого не чувствуется: душно, пахнет сигарами, духами и почему-то отчетливо пылью. Каждый из игорных залов носит свое имя в отличие от игроков, которые для всех безымянны.
Администрация в своем радушии делает то, что французы называют «фо па» — неправильный, неудачный шаг, или ход: проводит нас, туристов, в зал, где всего один стол. Здесь крупные ставки, здесь сидят богачи. Азарт тот же, что и в залах для всех, но гонор непревзойденный. Потому что жертвоприношения собственной алчности особенно внушительны.
Какими допотопно злыми глазами смотрят на нас эти игроки! А ведь предполагается, что они отменно воспитаны. Кажется, они даже выражают протест администрации: зачем пустили посторонних?
А я их понимаю: ведь они знают, что здесь они голые. И это не нагота Венеры в Лувре, это уродливо обнаженные пороки. Ничем, даже фиговым листком приличия, не прикрытый безумный азарт жадность зависть Это похуже отвислого живота и дряблых грудей, которые умело спрятаны под элегантными костюмами и платьями игроков.
Молодых здесь нет. Во всяком случае, не было в тот час, когда в казино были мы. Две девчонки сидели поодаль на диване и рассматривали модный журнал. Может быть, они стерегли какую-нибудь свою сумасшедшую бабку или мамашу.
В княжестве Монако, как в Париже или Марселе, в магазинах продаются локоны, челки, косы, целые парики из натуральных волос и из синтетических. Это можно. Продаются ногти, миндалевидные, любого цвета. Это на случай, если дама сломает собственные.
Наверно, в магазинах Монако ногтями торгуют особенно бойко. В игорных залах дамы забывают о манерах. Многие стоят за спинами игроков, вступают с ними в пай, суют свои франки. А потом следят за рулеткой, и, пока она крутится, грызут ногти, или чешут голову под прелестными синтетическими локонами.
Теперь я понимаю, почему нас попросили спрятать аппараты. Мы видим, как лысый старик с пучочками белых волос над ушами вцепился в свои пучочки и ждет, что перст судьбы остановится на его номере. Нет, не остановился… Перст знает, куда надо тыкать. Знают это и сами игроки, но безошибочно действует сила легенд о баснословных выигрышах. Если кто-то когда-то баснословно выигрывал, то ведь это может повториться… Старичок теребит свои пучочки, дамы грызут свои ногти. Если сфотографировать, это будет убийственная карикатура. Поэтому и запрещено.
По вестибюлю идет женщина. Нет, идет не то слово. И женщина тоже неправильно. Движется маленькое, сухонькое привиденьице в черном костюме и зеленой шляпке. Ему лет восемьдесят, а может быть, и все девяносто… Ноги шаркают, не отрываясь от ковра. Глаза устремлены в зал, где играют.
Нас было двадцать человек, и все двадцать увидели одно и то же. Иначе я могла бы подумать, что мне привиделось. Не успели мы прийти в себя от одной пугающей встречи, как произошла вторая. Мы услышали стук костылей о паркет вестибюля. На костылях, волоча ногу в белом чулке, ползло второе привидение, страшнее первого. Только на этом и шляпка была черная. Но тот же остановившийся, остекленевший взгляд выцветших старческих глаз. Говорят, они обе получили свои параличи за рулеткой. Оправились, отдышались и, вместо того чтобы остаток дней провести у моря под пальмами и каштанами, среди цветущих лимонов и роз, снова добровольно ползут на плаху. Вольному воля, спасенному рай…
Когда человек выходит из казино, если он не одержим бесом игры, он чувствует необыкновенное облегчение. Синее небо, синее море, щедрое солнце, яркая зелень, цветы, чистый воздух. Как можно часами сидеть в зашторенных залах, прилепившись к столу? Значит, можно, если вселился бес, и господь бог — католический, протестантский или православный — уже не властен чад своим вполне одичавшим стадом.
Мы без грусти покинули маленький земной рай на берегу Средиземного моря с его идеальным климатом, пышной растительностью и с дьявольской кухней игорного дома, где препарируют нераскаявшихся грешников.
ВСЯКИЕ СЛОВА
Два события произошли в научно-исследовательском институте: приступ аппендицита у Геннадия Ивановича и разрыв семейных отношений у Пети Верблюдова. Вообще-то говоря, ни то, ни другое к научным исследованиям отношения не имело, но не могут же люди, будучи на работе, все время заниматься одной только работой! Даже сам Геннадий Иванович, лицо ответственное (как будто бывают лица безответственные! — но так уж принято говорить), даже он ни в какое другое, а вот именно в рабочее время часто и с удовольствием произносил монологи морально-этического содержания. Он отдавал себе отчет, что по окончании работы каждый был бы вправе сказать: извините, Геннадий Иванович, но у меня такие-то и такие-то неотложные дела, и я должен бежать… А во время рабочего дня никто ему не говорил о каких-то неотложных делах, которые могли бы помешать выслушать его плавно текущие беседы.
Значит, так: Геннадия Ивановича вместе с его аппендиксом, этим червеобразным отростком, который не считается ни с временем, ни с занимаемым положением владельца, увезли в больницу прямо из института, а молодой инженер Петя Верблюдов как раз наоборот— временно переселился в институт из собственной квартиры. По его словам, приступы семейных драм и скандалов могли привести его к летальному исходу (после случая с Геннадием Ивановичем все в институте некоторое время пользовались вкривь и вкось медицинской терминологией).
Инженер Верблюдов не имел права ночевать в НИИ, но он как-то ухитрялся это делать при полном сочувствии и взаимопонимании товарищей — даже тех, у которых в семьях было вполне благополучно. Петю Верблюдова слушали с нескрываемой жадностью, когда он рассказывал, хотя и в сдержанно-благородных тонах, но все же вполне откровенно о своих страданиях.
В связи со всем этим нетрудно понять, какое разочарование испытал вернувшийся из больницы Геннадий Иванович. Он был уверен, что окажется в центре всеобщего сочувственного внимания и воспользуется им для рассказов о перенесенной операции, а это всякому перенесшему операцию просто необходимо. И вдруг он увидел, что в центре внимания верблюдовская семейная драма, а его больничная история решительно никого не занимает. У многих научных сотрудников аппендиксы были уже давным-давно вырезаны, и теперь они даже с некоторой лихостью говорили, что эта операция — сущий пустяк (наверно, перед операцией они так не говорили). Другим же, которые жили со своими отростками в ладу, но зато нередко ссорились со своими мужьями или женами, тем более интереснее было послушать Петю Верблюдова.
«Ну ладно, их не интересует моя болезнь, — горько думал Геннадий Иванович, — но ведь я хочу рассказать им о вещах, которые буквально всех должны интересовать: о чуткости и равнодушии, о гуманности и недопустимой грубости. Нет, в чисто воспитательных целях я должен заставить их слушать!»
Он решил провести беседу в обеденный перерыв. Провести обдуманно, привязав к теме о моральном облике и верблюдовский семейный конфликт. Все утро до обеденного перерыва он думал, следует ли упоминать, что его жена Анна Трофимовна ежедневно приезжала в больницу и тем самым поддерживала его духовно, не говоря уже о приносимых ею фруктах и ягодах, тщательно вымытых кипяченой водой, которые наглядно доказывали ее любовь и заботу. Следует, безусловно! Подчеркнуть: друг-жена познается в беде, а некоторые молодые люди, ничуть не хлебнув никакой беды, уже готовы при первой небольшой неурядице разрушать сложившийся семейный очаг…
Он расскажет им, какую гуманность проявил хирург и, наоборот, каким черствым оказался врач, в чью палату его положили после операции, в то самое время когда он особенно нуждался в теплом внимании.
Он приведет несколько примеров непростительного бездушия этой особы, сопоставит ее поведение с исключительной самоотверженностью хирурга, тоже, между прочим, женщины, а затем перейдет к вопросу о крепкой семье Он скажет: нельзя, Петя, быть таким нетерпимым Женщина — это…
— Женщина — это прежде всего мать! — сказал Геннадий Иванович. — И я говорю тебе, Петя, как младшему, как товарищу…
— Моя не мать, — сказал с места молодой инженер Верблюдов. — Она за свою жизнь никого не родила и, кстати сказать, несмотря на мои уговоры и горячее желание, даже не собиралась.
— Все равно, женщина — дочь! — не снижая выступательного пафоса, продолжал Геннадий Иванович и тут же сам поправился — Я хотел сказать: в данном случае не дочь, а жена. Жену нужно уважать.
— Вам, Геннадий Иванович, кажется, что моя жена — это жена, но мне лучше знать, кто она мне была: не жена, а Малюта Скуратов!
Геннадий Иванович не любил непопулярные имена, хотя бы и людей давно умерших, поэтому он прервал молодого инженера:
— Не нужно, Петя. Если хочешь знать, это даже бестактно и некрасиво — выносить сор из избы.
— Но вы тоже рассказываете о грубиянке врачихе, вынося сор из больничной избы, а ведь и она женщина, — сказал Петя и пронзительно посмотрел на Геннадия Ивановича.
«Не сдавать позиций!» — сам себе приказал Геннадий Иванович и сказал веско, как бы выступая не от себя лично, а от обиженного коллектива однопалатников:
— Неправильное поведение женщины-врача отражалось на нас, больных!
— А я что, здоровый? — с надрывом спросил Петя. — У вас аппендикс вырезали и выбросили, а у меня воспалена вся душа! Ее не вырежешь и не выбросишь.
— Правильно! — кто-то басом поддержал Петю.
— Да, но больница — дело государственное, а у тебя сугубо личное, — не сдавался Геннадий Иванович.
— Прошу прощения, — тоже не сдавался Петя, — семья, как нам известно со школьной скамьи, ячейка государства. Так что если я ежедневно из этой ячейки приползаю на работу в растерзанном душевном состоянии, то надо что-то предпринимать. Вот вы же что-то предпримете против врачихи?
— Я уже написал в министерство, — с достоинством сказал Геннадий Иванович. — Я отметил благодарностью весь персонал больницы, но особо выделил, что наряду с гуманным отношением одних…
— А мне выделять не из кого, — сказал Петя. — Она и я. Про себя я могу сказать, что был всегда гуманным и терпел два с половиной года А вы, Геннадий Иванович, всего какую-нибудь неделю с небольшим и уже написали в министерство Я же, между прочим, никуда не пишу. Ушел — и все.
— А ты вернись! — прочувствованно воскликнул Геннадий Иванович. — Вернись, Петя, и может быть, ты увидишь слезы радости.
— Давайте вместе! — азартно предложил инженер Верблюдов. — Давайте, я — домой, а вы — в больницу. А потом поделимся впечатлениями о тех слезах радости, которые заблестят на голубых подведенных глазах Эллы Витальевны!
— Я… разве я назвал ее имя? — растерянно спросил Геннадий Иванович.
— Вы не называли ее имени, — сказал Петя Верблюдов. — Но как только вы сказали, в какой вы лежали больнице, так я сразу все понял: вы попали к моей супруге. Такой Малюта Скуратов, наверно, один на всю систему здравоохранения, другого такого нет. И пока вы тут возмущались ее поведением, я подумал: вот наш дорогой Геннадий Иванович не жил с ней в одной палате и то не может вспоминать о ней без содрогания. А других поучает и говорит всякие возвышенные слова, не узнав самую суть… Вы, конечно, извините меня, Геннадий Иванович, но всякие прекрасные слова не имеют цены, когда они говорятся вообще, без знания предмета.
Кто-то моментально провозгласил лозунг «Больше дела, меньше слов!», хотя, если говорить о деле, то оно как раз и стояло, потому что обеденный перерыв давно кончился. Но и Геннадий Иванович и все другие подразумевали важность какого-то другого дела, может быть, морально-этического, а не того, которое им приходилось делать изо дня в день в своем НИИ. Морально-этическое они обсуждали страстно, но оно тоже стояло на месте. Это потому, что одни были за то, чтобы Верблюдов ни в коем случае не возвращался к своей мучительнице, другие же настаивали на том, чтобы он непременно вернулся.
И только Геннадий Иванович, сам затеявший весь этот разноголосый шум, теперь мысленно задавал себе внезапно пришедший мучительный вопрос: неужели, прежде чем произносить всякие правильные слова, нужно сперва вникать в суть вещей, событий и обстоятельств?
КУЛЬТУРНЕНЬКО…
Недавно, выступая перед многочисленной аудиторией, я заметила в первом ряду благообразного слушателя, который время от времени заносил что-то в свой блокнот Я подумала: хорошо, если отмечает понравившиеся ему мысли, а если критикует?
Спеша из клуба к метро, я услышала голос: «Разрешите обратиться?» Это был он, человек из первого ряда.
— Для вашего же блага хочу, как доброжелатель, предостеречь вас, — Начал он. — В наш век высокой культуры нельзя допускать в общественном месте тех грубостей и даже, извиняюсь, неприличностей, которые порой сквозят в ваших словах.
«Боже мой, — трепетно подумала я. — Только что один пародист изобразил меня настолько слащавой, что ни я, ни мои внимательные читатели меня не узнали, а тут вдруг я грубиянка, произносящая неприличные слова…» Я почувствовала себя так, будто из теплой ванны попала в прорубь.
— Не буду голословным, — продолжал мой спутник. — Вот тут у меня все записано, — и вынул блокнот. Слова «у меня все записано» прозвучали зловеще.
— Я вас слушаю, — покорно сказала я.
— Значит, так. В выступлении вы упомянули слово «кровать». Было такое дело?
Пришлось сознаться — было. Я рассказывала об экспонатах Версаля.
Поделиться книгой: