На трибуне и дома

Кара СЕЙТЛИЕВ

НА ТРИБУНЕ И ДОМА

*

Авторизованный перевод с туркменского

Анисима КРОНГАУЗА

Рисунки И. СЫЧЕВА

М., Издательство «Правда», 1959

БЕЗ СКИДКИ!

Промолвил однажды Мой друг осторожный! — Чуть-чуть деликатней Пиши, если можно. Считался Курбан Замечательным малым. Зачем ты его Обозвал феодалом? Бесценен Гасан За вином и за чаем. Зачем ты его Называешь лентяем? Гюзель, Что стояла За импортной склянкой С духами «Коти», Оскорбил ты мещанкой. Учтивость и вежливость Движут Керимом, А ты обзываешь Его подхалимом! Присел Баймурад В ресторане за столик, А ты уже сразу Кричишь алкоголик! Зачем, стихотворец. Так строго их судишь? Они же, по сути, Хорошие люди! — Конечно,— Сказал я,— Они неплохие. Но, дверь в коммунизм Открывая впервые, С собой не захватим Мы их пережитки, Напрасно они Собирают пожитки. Пусть каждый из них Человек и хороший. Но сбросить пора Эти старые ноши. Остатки чужой, Отживающей жизни Ни им и ни нам Не нужны в коммунизме.

ТАМАДА

Едва запахнет пловом, Едва учует той, Туда бежать готов он Бессменным тамадой. Кричит: — Ура! Победа! Чуть зашипит шашлык, Завяжется беседа. Развяжется язык. Как будто он листает Пословиц толстый том. Талантом он блистает За праздничным столом. С утра ходивший хмурым, Он весел и остер. Орудует пампуром. Как шпагой мушкетер. Он шутит без простоев, Находчив и толков… Но этот рыцарь тоев В рабочий час каков? На службе он скучает, День высидев с трудом. Талантом не блистает За письменным столом. А ведь неплохо было б, Когда бы для труда, Хотя б немного пыла Оставил тамада.

НА ТРИБУНЕ И ДОМА

Увлеченный речью бурной Про сегодняшний момент, Встал над маленькой трибуной Колоссальный монумент. Он стучал в волненье пылком По трибуне кулаком, Тряс эпическим затылком И эпическим брюшком. — Мы давно не феодалы! — Рассекал он тишину.— Нам, конечно, не пристало Угнетать свою жену! Называл ее рабыней Муж в былые времена. Наша женщина отныне Нам, товарищи, равна! Были мы довольны речью, Хоть оратора качай… Он сказал: — Прекрасный вечер! Приглашаю вас на чай! Мы пришли. В одной из комнат, Где царила тишина, Промелькнула тенью темной Молчаливая жена. И, вперед подавшись грудью, Он как стукнет кулаком:　 — У меня, ты видишь, люди! Почему ж заходишь в дом?!　 А она, надвинув бёрик[1] 　 И к устам прижав яшмак[2], Убежала…　 Чай стал горек,　 Стало жестко на кошмах.　 Стало стыдно с феодалом Говорить нам.　 В тот момент　 Над дымком цветных пиал он Восседал, как монумент.　

ЛОДЫРЬ И «ТОКМАК»[3]

Ты меня не принуждай К делу без причины. Сладкий сон. Зеленый чай — Вот удел мужчины. Не один в колхозе я. Подремлю, и, право. Поработают друзья За меня на славу. Я люблю их, как родных,— Каждый там работник — И как следует за них Отосплюсь сегодня. На кошме, И на ковре, И на пестром ситце, И в обед, И на заре Мне неплохо спится. Я люблю поспать, чтоб слух Не тревожил мне петух, Чтоб жужжаньем муха Не касалась слуха. Чтоб моторы тракторов И машин молчали, Чтоб ребята со дворов Громко не кричали. То мурлычу.　 То храплю В наслажденье долгом, Спать умеючи люблю, Спать умею с толком. Только раз журнал «Токмак» Мне отвел страницу.　 С той минуты мне никак От нее не спится. От нее покоя нет.　 Прямо, не поодаль На странице мой портрет, Снизу подпись: «Лодырь». Спать ложусь — Журнал «Токмак», То есть колотушка, Загремит над ухом так, Словно это пушка. Видно, всех лекарств, друзья. Мне «Токмак» полезней. Не страдаю больше я Сонною болезнью.

ТРАКТОРИСТ МУРАД

Тракторист Мурад ничуть не робок. Он в колхозе слыл передовым И вескою ранней сеял хлопок Способом квадратно-гнездовым. Все б у тракториста шло на славу, Если б в поле — Люди говорят — Он бы не сворачивал направо И налево, Нарушая ряд. Спрашивал Мурада терпеливо Председатель: — Что за чудеса, Почему все время сеешь криво, И куда глядят твои глаза? «Что произошло в разгаре сева? — Удивлялся сам себе Мурад.— То сверну направо, То налево И все время нарушаю ряд?» Объяснил друзьям он, не скрывая: — Сеять прямо очень я хочу. Только шея у меня кривая — Наклонилась к правому плечу. Кто-то посоветовал с улыбкой: — Загляни к хирургу! А другой: — Влево забирай, учтя ошибку, И не уклонишься от прямой. Не смеялся только председатель: Лучше не обманывай людей, Шея у тебя ровней, приятель, Даже самых стройных тополей, Но туда ты наклоняешь шею И туда сворачиваешь ряд. Где платочки яркие алеют И глаза лукавые горят! И такое внес он предложенье (Запишите это в протокол!): «В поле пусть Жерен во время сева Перед трактористом держит кол». И когда Жерен на пашне села, Ряд ровняя. Стало легче нам; Тракторист Мурад во время сева Больше не смотрел по сторонам.

Я УПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Меня к начальству вызвали весной. — Два месяца ты будешь, — мне сказали,— Уполномоченным на посевной. Я возразил: — Но справлюсь я едва ли! — Справляются же люди! — мне сказали. Скорей в Мары! Затем в Векил-базар! Молниеносно путь закончен длинный. — Привет, уполномоченный! — сказал Мне секретарь, Садясь со мной в машину. В Векил-базаре путь закончен длинный. Пять дней мне демонстрировал район Товарищ, отложив дела другие. Потом второй ко мне был прикреплен. Я удивлялся, Видя все впервые, Но сам молчал: Пусть говорят другие. Я ждал, что обратится бригадир Иль председатель подойдет с вопросом. Но из машины сам не выходил. Протягивал: — Курите папиросы… Но, мол, не задавайте мне вопросы. И, к счастью, непосредственно меня Вопросы о посевах, удобреньях Ни разу не коснулись. И, храня Ответственное собственное мненье. Молчал я о посевах, удобреньях. В Векил-базаре неплохой народ. Везде меня с почетом принимали И, посевную двигая вперед, Как будто бы меня не замечали. Прекраснейший народ в Векил-базаре! Что сроки сжаты, Что не ждет весна. Они отлично понимали сами. Где грядка послабей, А где сильна, Возделана упорно их руками, И без меня все разбирались сами. Так завершился по району сев. Теперь настало время для отчета. И, возвратившись, В кабинет свой сев, Стал ожидать звонка я от кого-то, Кто от меня потребует отчета. Но много новых дел нашлось, друзья, До осени забыли мы про хлопок… Таких уполномоченных, как я. Что сельских и не видывали тропок, Поменьше надо посылать на хлопок. Они и с бригадиром плов съедят И выпьют с председателем кок-чаю, Но пользы делу от таких ребят Я, честно говоря, не обещаю. Для них и в Ашхабаде хватит чаю.

РУБАХА-ПАРЕНЬ

Есть такая поговорка У туркменского народа: Что пустыни нет без волка (Мол, в семье не без урода). Но герой мой не урод, А совсем наоборот. Ежедневно для красы Подстригает он усы. Смотрит щеголем, Ходит гоголем. В каждом деле проявляет Эрудицию. Пьет вино и рассуждает Про кондицию. Про кебаб, шашлык и плов Скажет много мудрых слов. Хоть писать он научился Лишь каракули, Разбираться наловчился Он в каракуле. Впрочем, лучше он знаком С собственным воротником. Он уверенно, не робко Говорит о пользе хлопка: — Хлопок белый? Мне подходит! Утверждаю смело я: Говорят, рубашки в моде За границей белые. Делать шелк — нет выше долга. Что за благородство! Мне пижамы шьют из шелка! Я за шелководство! Рыболовство — Это ценно. Рыбакам почет. Безусловно, рыбка с хреном Под коньяк пройдет. Но спросите у такого. Где и кем работает, Он в ответ процедит слово С крайней неохотою: — От работы люди сохнут, От работы мухи дохнут… Будет очень странным Ваш вопрос: К стойке ресторанной Он прирос. — Мне трудиться? Вот еще! — Скажет с удивлением. На людей работающих Смотрит он с презрением: На спешащих на работу Хлопкоробов, шелководов, Фирюзинских пастухов И каспийских рыбаков. Нравы потребительские У такого с детства. Кутит на родительские Трудовые средства.

ОПРОВЕРЖЕНИЕ

Однажды я иду, И вдруг машина. Взлетела пыль, Умолк мотора гул, И вышел представительный мужчина И, глянув на меня, Едва кивнул. Затем прошествовал к калитке важно, «Прошу ко мне!» Небрежно оброня. Так это ж он сидел, Мой однокашник, На третьей парте, Слева от меня! В сад заходить я не хотел, поверьте, Но любопытством слишком был влеком. А он, как шпагу, Протянул мне вертел: — Давай-ка повоюем с шашлыком! Тень яблонь и тахта к твоим услугам. В моем саду, смотри, не заскучай! Зеленый чай всегда кипит для друга, И к шашлыку найдется «белый чай». Шашлык кипит На угольках мангала. Хозяин затевает разговор: — Тебя моя машина напугала? О, у меня отчаянный шофер! Я сам его учу: «Гони, как ветер, Не уступай другим!» А он и рад… Но что ты скажешь про деревья эти? Вот яблоня. Вот груша, Вот гранат.
Садовник их выращивал известный, И лучший архитектор строил дом. Я раньше жил на даче слишком тесной — В трех комнатах ютились мы вдвоем. Теперь просторней дача. Но, пожалуй, Я в будущем соседнюю возьму: В одном дому с женой Мне не пристало Жить самому По рангу моему. Под окнами моими, Возле дома. Пойдем, На это место погляди, Велел я, Чтоб прорыли водоемы, И будет рыбок там — Хоть пруд пруди.
Здесь виноград на все найдется вкусы, Здесь, как янтарь, на солнце алыча, И вишни, Как рубиновые бусы, Чуть выйдешь в сад, Касаются плеча. Гранат сюда привезен Из Сумбара, Из Самарканда Вывезен урюк… Еще прибавить бы Хоть три гектара! Ведь у меня размах, Ты помнишь, друг! …Шофер принес нам свежую газету. Отпрянув от газетного листа, Мой «старый друг» вдруг закричал: — Да это Подсиживанье, Сплетни, Клевета!
Здесь пишут, Будто я построил дачу, В карман казенный руку запустил, Здесь говорят еще. Что я в придачу Колхозный сад и землю захватил.
Что собираюсь расширять владенья Еще на три гектара, И к тому ж, Что занимаюсь рыборазведеньем Под сенью яблонь, Алычи И груш. Все клевета! Ты этому свидетель. Как старый друг, По-дружески прошу: Опроверженье напиши в газете… И я сказал: — Что видел, опишу.

«КНИГОЛЮБ»

Жил в городе известный книголюб, Заказывал для книг шкафы резные, Выписывал изданья подписные И прочие… Был книголюб не скуп. Мы повстречались в книжном магазине. Поднес он темно-красный том к лицу, Потом зеленый взял И светло-синий… — Мне отложите,— Молвил продавцу. Мне стало ясно: Здесь он завсегдатай, Почетный гость. Просил доставить он Тома восьмой, девятый и десятый… — В Гомера, между нами, я влюблен… Он говорит о том, Потом об этом, Ведет такой о книгах разговор. Как будто с древнегреческим поэтом На дружеской ноге он с давних пор. Я оробел, начитанность ценя,— Пришлось прочесть немало человеку! И он однажды пригласил меня К себе… Верней, в свою библиотеку. Вхожу и вижу: Полки выше гор, Шкафы до потолка, подобно скалам; То золото, То светлый коленкор… Как много книг! Как много прочитал он! Я подошел — Люблю я а книгах рыться, Готов и ночи коротать и дни! Перелистать успел я две страницы… Но он сказал: — Испортятся они, Ни пятнышка на книги не легло, Я дорожу богатствами своими. Рассматривайте их через стекло, — И рядом стал, залюбовавшись ими. Я не сумел согнать улыбку с губ. Какая небывалая забота! Большой любитель Этот «книголюб» Не книг — А золоченых переплетов.

ПОРТРЕТ ЛЮБИМОЙ

Любимой портрет написать я решил. Тетрадку купил И флакончик чернил. Уселся, Тетрадь положил поровней… Но как рассказать о любимой точней, Чтоб многие люди узнали о ней? Про карие очи — Пожалуй, не очень… Про алые губы — Получится грубо. Сказать «черноброва» — Шаблонное слово, А «черноволоса» — Получится проза. Дам красочный, сочный и точный портрет, Как это бы сделал восточный поэт. Перо предо мною, чернила, тетрадь. — За дело! — Сказал я и начал писать. Портрет предварив, я сказал, что она Легка, как джейран, И, как тополь, стройна. Затем, что она круглолица, бледна И, значит, с ней может сравняться луна. А выгнутой брови ее полукруг Похож на индейца изогнутый лук. Ресницы, как стрелы, летящие вдаль, Глаза удлиненные, словно миндаль, А косы, до пояса или длинней. Свисают, как пара сверкающих змей. Я собственным был вдохновеньем согрет И точку поставил. Окончен портрет. Скорее к любимой! Уже я в пути. Но что-то шепнуло мне: « Сам перечти». Тогда я творенье свое перечел: Фигура любимой, как тополя ствол, И прыгает странно, Напомнив джейрана. Лицу ее близко До лунного диска. А брови-подруги Согнулись, как луки. Ресницы, как стрелы, Торчали без дела. В глазах ее черных Миндальные зерна. И тут я заметил — Поверить не смея! — Свисают с луны Ядовитые змеи. Любовь моя больших не знала невзгод, Стоял предо мною ужасный урод. Портрет подарю ей, И с этого дня Она непременно разлюбит меня. Хоть создал я сочный и точный портрет, Как это бы сделал восточный поэт.