Пародии

А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ

ПАРОДИИ

*

Иллюстрации КУКРЫНИКСЫ

М., Издательство «Правда», 1958

АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ АРХАНГЕЛЬСКИЙ

Литературные пародии, вошедшие в настоящее издание библиотеки «Крокодила», принадлежат перу талантливого советского поэта-сатирика Александра Григорьевича АРХАНГЕЛЬСКОГО.

Большинство пародий было написано три десятилетия тому назад. Многие из них уже стали достоянием истории литературы, так как пародируемые в них авторы за это время существенно изменились; некоторые пародии не утратили своей злободневности и до наших дней. Но и те и другие представляют большой интерес как образцы весьма популярного в нашей литературе жанра.

Александр Архангельский ушел из жизни рано. Он умер в 1938 году, в расцвете своего таланта, после продолжительной и тяжелой болезни.

Родился Александр Григорьевич в 1889 году в г. Ейске, на Северном Кавказе, в семье мелкого служащего. Ранняя смерть отца, тяжелое материальное положение семьи, кормильцем которой был долгое время Александр Григорьевич, заставили его надолго оставить мечты о литературной деятельности. Он работал конторщиком, статистиком, служил в пароходстве.

В 1907 году за распространение революционных листовок царская охранка арестовывает А. Архангельского и заключает его в Ростовскую тюрьму, где он просидел более года.

Гражданская война. А. Архангельский становится советским журналистом, редактирует газеты. С 1922 года, после переезда в Москву, он регулярно сотрудничает в журнале «Крокодил», работает в «Крестьянской газете» и издававшемся в ту пору массовом сатирическом журнале «Лапоть». Здесь под псевдонимом «Архип» он печатает свои сатирические рассказы и стихотворные фельетоны.

В 1927 году в издании журнала «Огонек» выходит его первая книга литературных пародий. С тех пор этот жанр становится его основной писательской специальностью, которой он уже не изменяет до последних дней своей жизни.

Архангельского по праву называют лучшим советским пародистом. Мастер литературных пародий, он в совершенстве владел искусством «перевоплощения». Он тонко подмечал художественную манеру автора пародируемого произведения, его стилевые особенности и главное — его слабые стороны.

Александр Архангельский помогал строительству советской литературы. Он горячо и страстно боролся с проявлением всякого рода чуждых нашему искусству влияний, его волновали судьбы того или иного произведения, он никогда не был безразличен и к судьбе писателя.

Жестоко высмеивая в своих пародиях все враждебное и политически вредное, он дружески поправлял заблуждающихся писателей, сигнализировал им о промахах и срывах в их литературном творчестве.

Пародии А. Архангельского бичуют самоуспокоившихся, высмеивают зазнавшихся, разоблачают манерничающих, презрительно клеймят халтурщиков.

В пародиях А. Архангельского нет зубоскальства. Он не писал только ради того, чтобы посмеяться самому и посмешить других. Его смех учил. Учил литературному вкусу, учил серьезно и заботливо относиться к требованиям взыскательного и умного читателя.

Любовь к советскому искусству, к литературе рождала лучшие пародии Александра Архангельского, и в этом секрет их успеха. До сих пор молодо и задорно звучит жизнеутверждающий смех писателя-сатирика.

П. АНТОКОЛЬСКИЙ

ПОЭТ

Мать моя меня рожала туго. Дождь скулил, и град полосовал. Гром гремел. Справляла шабаш вьюга. Жуть была, что надо. Завывал Хор мегер, горгон, эриний, фурий, Всех стихий полночный персимфанс, Лысых ведьм контрданс на партитуре, И, водой со всех сторон подмочен. Был я зол и очень озабочен, И с проклятьем прекратил сеанс, И пошел я, мокрый, по Брабанту, По дороге вешая собак. Постучался в двери к консультанту И сказал, поклон отвесив, так: — Жизнь моя — комедия и драма, Рампы свет и пукля парика. Доннерветтер! Отвечайте прямо, Не валяйте, сударь, дурака! Что там рассусоливать и мямлить, Извиняться за ночной приход! Перед вами Гулливер и Гамлет, Сударь, перед вами Дон-Кихот, Я ландскнехтом жрал и куролесил, Был шутом у Павла и Петра. Черт возьми! Какую из профессий Выбрать мне, по-вашему, пора? И ответил консультант поспешно, Отодвинув письменный прибор: — Кто же возражает? Да. Конечно. Я не спорю. Вы — большой актер. Но не брезгуйте моим советом — Пробирайтесь, гражданин, в верхи. Почему бы вам не стать поэтом И не сесть немедля за стихи? Внял я предложенью консультанта. Прошлое! Насмарку! И на слом! Родовыми схватками таланта Я взыграл за письменным столом. И пошла писать… Стихи — пустяк. Скачка рифм через барьер помарок. Лихорадка слов. Свечи огарок. Строк шеренги под шрапнелью клякс. Как писал я! Как ломались перья! Как меня во весь карьер несло! Всеми фибрами познал теперь я, Что во мне поэта ремесло. И когда уже чернил не стало И стихиям делалось невмочь, — Наползало. Лопалось. Светало. Было утро. Полдень. Вечер. Ночь. 1931.

А. ЖАРОВ

МАГДАЛИННАДА

И вот

Мне снится, снится

В тиши больших ночей

Лицо святой блудницы,

Любовницы моей.

(А. Жаров «Магдалина») Мне снится, снится, снится. Мне снится чудный сон — Шикарная девица Евангельских времен. Не женщина — малина, Шедевр на полотне — Маруся Магдалина, Раздетая вполне. Мой помутился разум, И я, впадая в транс, Спел под гармонь с экстазом Чувствительный романс. Пускай тебя нахалы Ругают, не любя, — Маруся из Магдалы, Я втюрился в тебя!
Умчимся, дорогая Любовница моя, Туда, где жизнь другая, — В советские края. И там, в стране мятежной, Сгибая дивный стан, Научишь страсти нежной Рабочих и крестьян. И там, под громы маршей, В сияньи чудном дня, Отличной секретаршей Ты будешь у меня. Любовь пронзает пятки. Я страстью весь вскипел. Братишечки! Ребятки! Я прямо опупел! Я, словно сахар, таю, Свой юный пыл кляня… Ах, что же я болтаю! Держите вы меня! 1926.

ВЕРА ИНБЕР

О КРАСНОЙ ШАПОЧКЕ

У Красной Шапочки Не ножки, а ноженьки, Не ручки, а лапочки Беленькой коженьки. На щечке ямочка… Ротик малюсенький. Шапочку мамочка Послала к бабусеньке. Отправилась душечка, Крошка манюнечка. В лесу — избушечка, В избушке — бабунечка. — Бонжур, бабусенька! Отчего твои глазики Такие круглюсенькие, Как медные тазики? Почему твоя рученька Длинная, длинная?.. Бедная внученька, Крошка невинная!
Волк отвратительный, Сцапав в охапочку, Скушал решительно Красную Шапочку. Деточки — крошечки. Мальчики — девочки, Милые крошечки — Верочки, Севочки! Вы слышали драмочку Про Красную Шапочку? Слушайтесь мамочку! Слушайтесь папочку! 1931.

Б. ПАСТЕРНАК

СРОКИ

Народ, как дом без кром…

. . . . .

Ты без него ничто.

Он, как свое изделье,

Кладет под долото

Твои мечты и цели.

(Б. Пастернак «Из летних записок»). На даче ночь. В трюмо Сквозь дождь играют Брамса. Я весь навзрыд промок. Сожмусь в комок. Не сдамся. На даче дождь. Разбой Стихий, свистков и выжиг. Эпоха, я тобой, Как прачкой, буду выжат. Ты душу мне потом Надавишь, как пипетку. Расширишь долотом Мою грудную клетку. Когда ремонт груди Закончится в опросах, Не стану разводить Турусы на колесах.
Скажу, как на духу, К тугому уху свесясь, Что к внятному стиху Приду лет через десять. Не буду бить в набат, Не поглядевши в святцы, Куда ведет судьба, Пойму лет через двадцать. И под конец, узнав, Что я уже не в шорах, Я сдамся тем, кто прав, Лет, видно, через сорок. 1936.

С. КИРСАНОВ

АЛЭ-ОП!

Торжествуя, зычные Гудки ре-вут. Ударники фабричные, Вас зовут. И я зову: Асэ-е-ву! Пролэтэр в литэратэр Эсэсээр! Прежних дней каркасики Сданы в ар-хив. Маститые классики В пыли — ап-чхи! Я им могилу вырою — Пожалте в гроб! Я рифмами жонглирую — Алэ-оп! 1933.

А. ПРОКОФЬЕВ

БРАТЕНИКИ

Душа моя играет, душа моя поет, А мне товарищ Пушкин руки не подает. Александр Сергеич, брось, не форси! Али ты, братеник, сердишьси? Чего ж ты мне, тезка, руки не подаешь? Чего ж ты, майна-вира, погреться не идешь? Остудно без шапки на холоде стоять. Эх, мать, моя Эпоха, высокая Оять? Наддали мы жару, эх, на холоду! Как резали буржуев в семнадцатом году, Выпустили с гадов крутые потроха. Эх, Пиргал-Митала, тальянкины меха! Ой, тырли-бутырли, эх, над Невой! Курчавый братеник качает головой. Отчаянный классик, парень в доску свой, Александр Сергеич кивает головой. Душа моя играет, душа моя поет. Мне братеник Пушкин руку подает! 1933.

Павел РАДИМОВ

СМОРКАНИЕ

Ныне, о муза, воспой иерея — отца Ипполита, Поп знаменитый зело, первый в деревне сморкач. Утром, восставши от сна, попадью на перине покинув, На образа помолясь, выйдет сморкаться на Двор. Правую руку подняв, растопыривши веером пальцы. Нос волосатый зажмет, голову набок склонив, Левою свистнет ноздрей, а затем, пропустивши Цезуру, Правой ноздрею свистит, левую руку подняв. Далее под носом он указательным пальцем проводит. Эх, до чего ж хорошо! Так и сморкался б весь день. Закукарекал петух, завизжали в грязи поросята, Бык заревел и в гробу перевернулся Гомер. 1926.

М. СВЕТЛОВ[1]

ЛИРИЧЕСКИЙ СОН

Я видел сегодня Лирический сон И сном этим странным Весьма поражен. Серьезное дело Поручено мне: Давлю сапогами Клопов на стене. Большая работа, Высокая честь, Когда под рукой Насекомые есть. Клопиные трупы Усеяли пол. Вдруг дверь отворилась И Гейне вошел. Талантливый малый, Немецкий поэт. Вошел и сказал он: — Светлову привет! Я прыгнул с кровати И шаркнул ногой: — Садитесь, пожалуйста, Мой дорогой! Присядьте, прошу вас, На эту тахту, Стихи и поэмы Сейчас вам прочту!.. Гляжу я на гостя, — Он бел, как стена, И с ужасом шепчет: — Спасибо, не на… Да, Гейне воскликнул: — Товарищ Светлев! Не надо, не надо, Не надо стихов!

И. СЕЛЬВИНСКИЙ

ЙЕХАЛИ ДА ЙЕХАЛИ

Йехали ды констры, йехали ды монстры Инберы-Винберы губы по чубам. Йехали Kohонстры па лугу па всякому Выверченным шляхом через Зиф в Госиздат. А по-а-середке батько Селэвынский. В окуляры зиркает атаман Илья: — Гэй, ну-тэ, хлопцы, а куды Зэлиньский, А куды да куд-куды вин загинае шлях? Гайда-адуйда, гэйда, уля-лай-да Барысо агапайда ды эл-цэ-ка. Гэй, вы коня-аги биз? несы асм? усы? Локали-за цокали-за го-па-ка! Йехали ды констры, йехали ды монстры, А бузук Володька та задал драп. Шатали-си, мотали-си, в сторону поддали-си, Мурун-дук по тылици и — айда в РАПП!

КЛАССИКИ И СОВРЕМЕННИКИ

А. Пушкин

Капитанская дочка (глава II)

Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или, точнее, по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал:

— Барин, не прикажешь ли воротиться?

— Это зачем?

— Время ненадежное: ветер слегка подымается; — вишь, как он сметает порошу.

— Что ж за беда!

— А видишь там что? (ямщик указал кнутом на восток).

— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

— А вон, вон это облачко.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.

Е. Габрилович

Я приближался. К месту моего назначения. Это было в конце декабря. Позапрошлого года. В девять утра по московскому времени.

Вокруг меня были пустыни. Они простирались. Они были печальны. Они были пересечены холмами. Они были пересечены оврагами. Они были покрыты снегом. Это был добротный снег. Он скрипел. Он похрустывал. Он сверкал. Он синел. Он не таял. Он лежал.

Я посмотрел на солнце. Это было ржавое солнце. Это было старорежимное солнце. Оно опускалось. Оно сползало. Оно садилось. Я подумал, что точно так же оно садится в Москве. В Краснопресненском районе. Мне стало грустно. Я вспомнил моих друзей. Я вспомнил знакомых. Я вспомнил родных.

Наша кибитка ехала. Это была старая кибитка. Она стонала. Она охала. Она вздрагивала. Она ехала. Она ехала по дороге. Она ехала по следу. Он был узок. Он был проложен санями. Это были крестьянские сани.

Вдруг ямщик стал посматривать. Он посмотрел в сторону. Он крякнул. Он высморкался. Он сплюнул. Он рыгнул. Он снял шапку. Он оборотился ко мне. Он открыл рот. Он сказал: не прикажу ли я воротиться.

Я высунулся из кибитки. Я увидел пустыню. Это была печальная пустыня. Я увидел степь. Это была белая степь. Я увидел небо. Это было ясное небо. Подымался ветер. Он подымался слегка. Он подымался нехотя. Он сметал порошу.

Ямщик волновался. Он надел шапку. Он крякнул. Он высморкался. Он сплюнул. Он рыгнул. Он ударил рукавицей об рукавицу. Он ткнул кнутом на восток.

Я посмотрел. Я увидел горизонт. Я увидел край неба. Я увидел холмик. Мне взгрустнулось. Я подумал о крематории. Я подумал о кладбище. Я подумал, что люди смертны. Я ошибся. Это был не холмик. Это было белое облачко. Оно висело. Оно висело, как аэростат. Оно покачивалось. Оно растягивалось. Оно подпрыгивало. Оно предсказывало. Оно предвещало буран.

В. Катаев

Я спешно приближался к географическому месту моего назначения. Вокруг меня простирались хирургические простыни пустынь, пересеченные злокачественными опухолями холмов и черной оспой оврагов. Все было густо посыпано бертолетовой солью снега. Шикарно садилось страшно утопическое солнце.

Крепостническая кибитка, перехваченная склеротическими венами веревок, ехала по узкому каллиграфическому следу. Параллельные линии крестьянских полозьев дружно морщинили марлевый бинт дороги.

Вдруг ямщик хлопотливо посмотрел в сторону. Он снял с головы крупнозернистую барашковую шапку и повернул ко мне потрескавшееся, как печеный картофель, лицо кучера диккенсовского дилижанса.

— Барин, — жалобно сказал он, напирая на букву а, — не прикажешь ли воротиться?

— Здрасте! — изумленно воскликнул я. — Это зачем?

— Время ненадежное, — мрачно ответил ямщик, — ветер подымается. Вишь, как он закручивает порошу. Чистый кордебалет!

— Что за беда! — беспечно воскликнул я. — Гони, гони. Нечего ваньку валять!

— А видишь там что? — ямщик дирижерски ткнул татарским кнутом на восток.

— Черт возьми! Я ничего не вижу!

— А вон-вон, облачко.