Рассказ о непослушном сыне

Мачей Сломчинский

Рассказ о непослушном сыне

Случилось это двадцать первого числа июля месяца, ровно три года тому назад.

На том месте, где теперь стоит новый город, дозревали хлеба на полях. Под купой густо разросшихся деревьев — издали казалось, что здесь парк, — было кладбище. Напротив этого кладбища, шагах в двадцати от первого ряда крестьянских могилок, высились первые четыре дома нового города, образуя обширный квадрат, замыкающий площадь, покрытую непролазной грязью.

Отсюда, с этой площади, должны были протянуться во всех направлениях улицы. Но пока что всюду вокруг сохранялся столетиями не менявшийся пейзаж — правда, в него уже вторглось новое шоссе, но шоссе это проложили по колее старой проезжей дороги, и единственная польза от него была лишь та, что оно заставило несколько плетней отступить под самые окошечки покосившихся и слишком уж выдвинувшихся вперёд лачуг. Помимо этого, всё оставалось таким же, как прежде. Днём изогнувшиеся, как серпы, старушки носили воду из колодцев, а по ночам серые кошки, выскочив из зарослей крапивы, обрывали соловьиные трели.

С севера в широкое русло шоссе впадал извилистый приток просёлочной дороги, которая вела к заливным лугам над рекой. Вдоль этой песчаной колеи раскинулась большая часть деревни, окаймлённой малинниками и плохонькими фруктовыми садами. У дороги стоял и монастырь. В его тенистом саду росли почтенные дубы, располагающие к благочестивым прогулкам, и стройные берёзки, так некстати похожие на молоденьких девушек, расчёсывающих после купания свои длинные волосы.

Деревня некогда принадлежала монастырю, и стояла она здесь лет семьсот — ровно столько же, сколько и монастырь. И хотя с той поры, как люди и земля перестали быть законной собственностью монашеского ордена, прошло много десятилетий, деревня по-прежнему смотрела на мир глазами монастырской братии и всё новое воспринимала в её толковании. Эта духовная зависимость, как и то обстоятельство, что большинство местных крестьян владело многогектарными хозяйствами, и являлась главным источником той враждебности, с которой деревня встретила раскинувшиеся в поле палатки добровольческой молодёжной бригады.

А там, под знойными лучами солнца, люди готовились к празднованию Дня Возрождения,[1] первому празднованию в новом городе.

Начальник бригады Ясинский, председатель правления местной организации Союза польской молодёжи Гай и секретарь бригадной парторганизации Палюх сидели за столом в бараке, отведённом под контору, и просматривали папки с личными делами молодых рабочих. Гай, мысли которого растекались сегодня между сотнями не терпящих отлагательства вопросов, тыльной стороной руки вытер пот с лица, поднялся и высунул голову в окно, за которым стояла плотная, как стена, жара.

— Свистек!

Полуголый бригадный связной, весь вымазанный кремом, вскочил со ступенек и, подтягивая сползающие трусики, вошёл в барак.

— Слушаю.

— Позови-ка Сокальчика и Зембу из третьего отряда. Пусть сразу же сюда идут. А потом — Мигдала, Сендзимира и Янковского из четвёртого.

— Что это ты так вымазался? — спросил Палюх.

— Да вот чтобы загар ложился ровнее и лучше! — широко улыбнулся паренёк. — Так кого же раньше, товарищ председатель?.. Сокальчика и Зембу?

— Да. Только пошевеливайся!

Старательный Свистек помчался к постоянному месту сбора со всей скоростью, какую допускали его чрезмерно длинные ноги, ноги четырнадцатилетнего подростка. До недавнего времени паренька больше всего тревожила мысль, что он так никогда и не вырастет. Когда Свистек явился в бригаду, его не хотели принимать. Всё же он умолил мягкосердечного Палюха, и его назначили связным. Но с некоторых пор в его жизни начался тот удивительный период, когда всё тело бурно стремится принять свои окончательные формы. Почти каждое утро Свистек просыпался со странным ощущением совершающихся в нём перемен. Подобное ощущение, пожалуй, могла бы с ним разделить только прорастающая фасоль, если бы, понятно, и у неё под лежаком был спрятан колышек, на котором она по субботам отмечала бы свой рост.

Связной остановился. Ну где теперь может находиться Земба?.. Либо в палатке, либо на реке. Вернее всего, в палатке!.. Кому же это захочется идти на реку сразу после обеда? Свистек плотно поел, его клонило ко сну, и он был убеждён, что такое же чувство должен испытывать каждый. В данном случае он не ошибся.

Томек Земба лежал навзничь под тёмным, тенистым навесом палатки и наблюдал, как вспыхивали яркие блики в тех местах, где протёртый брезент пропускал атакующие его лучи солнца. Где-то высоко над лагерем без умолку заливался жаворонок. Земба вздохнул. Он раздумывал о серьёзных делах, а это непрерывное щебетание мешало ему сосредоточиться. Лёгкий ветерок, ворвавшись в, неплотно занавешенную палатку, принёс с собой с площади волну воздуха — горячего и липкого, как смола. Жаворонок в небе вдруг поперхнулся и умолк.

«Может, его удар хватил от жары? — подумал Томек с надеждой. — Ведь он с самого утра повис там, что твой геликоптер!»

Но мгновение спустя жаворонок, перелетев на другое место, снова запел, а Земба зажмурил глаза и вернулся к прерванным размышлениям.

Он думал о велосипеде. Вечером состоится общий сбор у костра, будут вручать премии за первый квартал, который молодёжная бригада проработала в новом городе. Премий много, зато велосипедов только семь. Земба принадлежал к числу лучших передовиков труда, да ведь и лучших тут больше семи. К тому же он не состоит в Союзе польской молодёжи. Его хотели принять — он отказался. А там, налево, за рекой и холмами, находились его Богуславицы. Всего в сорока километрах отсюда. В будущее воскресенье он мог бы поехать к тётке на собственном новеньком велосипеде! Хорошо бы ещё надеть форму, но нет, в форме он там не покажется…

В полоске яркого света у входа в палатку стоял Свистек. Он ничего не мог различить и заслонил глаза ладонями.

— Что ты здесь потерял? — спросил Земба, приподнявшись на локте, внимательно посмотрел на понурившего голову паренька. — Скажи, может быть, ты там боишься кого-нибудь?

— Нет… не боюсь!.. Но не поеду! — Он ещё запинался, но уже был полон решимости. Пусть говорят, что им вздумается. Пусть даже кричат. Ничего из этого не выйдет.

— Подумайте до вечера, — спокойно сказал Ясинский. — Времени у вас ещё много. А вечером нам скажете. Конечно, лучше всего было бы сказать прямо сейчас. Быть может, нам удалось бы вам помочь, если в том есть надобность. Не зря же вы отказываетесь ехать? А принуждать вас никто не собирается. Только подумайте, какой пример вы подаёте другим. Ведь вы же один из передовиков труда.

«Да. Вот ты с какой стороны подъезжаешь! — подумал Земба. — Сейчас напомнишь о премиях!»

Но никто уже с ним не разговаривал. Томек постоял ещё некоторое время в нерешительности. Ведь не мог же он так отсюда уйти? Что-то должно было произойти.

— Ну, пока всё, — глухо сказал Ясинский, словно жара и то, что он здесь только что увидел, вымотали все его силы. — Можете идти!

Когда Земба вышел из барака, руки у него дрожали. Что они могли о нём подумать? Он видел, что они недовольны. Ведь именно Палюх три дня назад сказал Томеку, что его хотят послать в автошколу. А Гай с самого первого дня относился к нему, как отец родной. Даже сегодня ни один из них не сказал ему дурного слова. Ну и что из того? Да будь они самыми лучшими людьми на свете, всё равно не поедет он в свою деревню, не станет тянуть ребят на стройку и рассказывать им, как ему хорошо здесь живётся. В Богуславицах все понимают, конечно, что ему пришлось уехать из деревни на заработки. Ведь они же знают его тётку и дядю. Но уговаривать других? Нет, это совсем иное дело. Он не может за это взяться. Руководители бригады ему не простят, ясное дело. Не будет автошколы, не будет велосипеда… ничего не будет. Нет, его не удивляет, что они так поступят. Он и сам бы так поступил на их месте.

Томек прошёл мимо палаток к поросшему кустарником берегу ручья. В восемь вечера его отряд приступал к патрульной службе. Предстоял обход деревни. До этого времени ему хотелось побыть одному, не разговаривать ни с кем… даже с Янеком Сокальчиком. Особенно с Янеком.

— Отец умер… мать умерла… безземельный!.. Ничего не понимаю! — Ясинский протянул Палюху учётную карточку, начинающуюся словами: Томаш Земба.

Гай нерешительным движением сгрёб раскиданные на столе бумажки.

— Справка из волостного правления есть, из милиции тоже. Всё в порядке! В чём же дело? Хотел бы я знать…

Но он не успел договорить. В комнату вошёл очень высокий и очень худой юнец. Рядом с этими загорелыми, смуглыми парнями он походил на человека, которого долго полоскали в химических растворах. Брови у него были белёсые, волосы белёсые, ресниц не было вообще, а красноватый тон кожи переходил в светло-лиловый на щеках и ладонях. Даже белки глаз были с красноватым оттенком. В бригаде его окрестили «Белила», но звали его Ян Сокальчик, и было ему девятнадцать лет.

— Садитесь. — Гай кивнул головой в сторону свободного стула. — Правление вызвало вас по одному вопросу, но поговорим сперва о другом. Только что здесь был ваш земляк Земба. Удивительное дело с этим Зембой.

— Удивительное… — Только теперь Сокальчик сел, осторожно положив под стул пилотку.

— Давно вы знакомы? — спросил Палюх.

— Да вот с таких… — Не нагибаясь, Янек дотянулся своей длинной рукой почти до самого пола.

— Ну и что он за парень? — Гай на секунду умолк. — Вроде хороший, а вроде и нет. Работает с самого начала хорошо, так же как и вы, а сейчас выкинул здесь одну штуку, и нам хотелось бы разобраться, что всё это может значить?

Белёсые брови вопросительно приподнялись.

— Видите ли, мы собирались послать назавтра трёх агитаторов в ваши Богуславицы. Речь идёт о новом молодёжном призыве…

— А он вам сказал, что не поедет?

Их удивило, что Сокальчик понимающе кивнул своей маленькой головой, посаженной на длинной шее. Теперь он был похож на ощипанного гуся, бессмысленно заглядевшегося в мутную воду, но руководители бригады давно его раскусили и знали, что за нелепой его внешностью скрывается твёрдый характер и ясный ум.

— Да. Сказал, что не поедет. — Палюх встал и начал медленно расхаживать по комнате. — Но почему?

— Скверное дело. — Сокальчик огорчённо покачал головой. — Моя вина. Надо было раньше об этом рассказать. Может быть, и удалось бы что-нибудь придумать.

— В чём же всё-таки дело? — Палюх остановился.

— Его отца застрелили наши, — спокойно произнёс белый паренёк. — Вот в этом-то и всё дело.

— То есть как — застрелили? — склонился над столом Ясинский. — Как это случилось?

Палюх сел. Он был утомлён после бессонной ночи. В последнее время ему вообще приходилось мало спать. Строительство нового города разворачивалось всё шире, и работа бригады с каждым днём становилась сложнее. Он протёр глаза жёсткими подушками ладоней и с трудом приподнял слипающиеся веки.

— Как же это случилось? — повторил он вслед за Ясинским.

Вода в ручье сделалась совсем голубой, и он журчал теперь громче обычного, как всегда бывает перед наступлением вечера. Ветки склонившегося над берегом орешника были покрыты тоненьким слоем белой пыли. Земба провёл пальцем по поверхности сморщенного листочка и отпустил ветку. Она взлетела вверх, дрогнула и застыла.

«Теперь она притворяется, будто никто её не трогал, — промелькнуло у него в голове. Он закрыл глаза. — Вот лежу тут, играю ветками, а ведь там…»

Но что можно было поделать? Бывает так, что незначительные мысли возникают вдруг рядом с важными, а человек и сам не знает, почему он перестал думать об отце и начал размышлять об орешнике…

На стене их хаты висела большая фотография. На переднем плане — молодой уланский ротмистр верхом на коне. А позади, на небольшом от него расстоянии, — второй всадник, тоже улан. Внизу, тут же, над нижней планкой рамы, нарисована гирлянда из роз, обвивающих надпись: «1920 год».

Томек помнит, как в ту ночь он стоял у окна и смотрел то на фотографию, то на двоих мужчин, сидевших за столом друг против друга. Перед ним были именно эти уланы, только постаревшие на двадцать пять лет. У отца лицо заострилось, а раньше оно было круглым. А пан Коморский располнел и поседел. Звали его Рауль. Ни в одном календаре не найдёшь такого имени.

— Послушай! — сказал бывший ротмистр своему бывшему ординарцу. — Надо принять какое-то решение!

Отец поддакнул, но с сомнением покачал головой, давая понять, что не так-то всё просто; потом наполнил рюмки и повернулся вместе со стулом к окну.

— Томек! Следи хорошенько, не идёт ли кто к нам! — Он прикрутил фитиль, и мрак сгустился вокруг лампы, словно охватив её полузакрытым зонтиком.

— Он не проболтается?

Пан Коморский был не из трусливых, но не всё решался говорить при ребёнке. Случается, ребёнок ляпнет, ничего худого не думая.

— Он?! Да хоть бы вы, пан ротмистр, сокровища при нём закопали! Он на то место и взгляда не бросит, если я запрещу! Так уж воспитан.

— Ну, следи, сынок. — Пан Коморский кивнул в сторону окна. — Ты теперь, как солдат. Часовой на посту!

Двенадцатилетнее сердце Томека на миг замерло. Ведь это ему сказал сам пан ротмистр, пан помещик! Томек просунул голову под одеяло, которым было занавешено окно, и смотрел, не моргая, на дорогу.

— Надо принять какое-то решение! — повторил Коморский. — Я слышал, он добивается ссуды, чтобы перестроить одну половину усадьбы под школу, а во второй разместить переселенцев! Вот сукин сын!.. Ну и школа же там будет! Хотел бы я только знать, чему в ней станут обучать? Вряд ли уважению к чужой собственности! А если он впустит в дом переселенцев, то и возвращаться гуда бессмысленно будет, после того как кончится вся эта чёртова заворошка. Как ты думаешь, он осмелится?

— Осмелится, пан ротмистр. Велел к октябрю помещение для них подготовить, пока не освоятся на чужом месте.

— Слушай! — сказал пан Рауль и понизил голос до шёпота. Говорил он долго, а отец время от времени тихо отвечал:

— Так точно, пан ротмистр!

Хотя Томек ничего толком не слышал, но знал, что говорят они о старосте Павляке. До войны Павляк батрачил в имении. В самом начале оккупации он исчез. Вернулся после войны в деревню с женой и маленьким ребёнком. И тогда все узнали, что в течение трёх лет он был с коммунистами. Партизанил. А теперь стал старостой, и все — по крайней мере, все те, кто приходил к отцу, — ненавидели его.

«Должно быть, он плохой человек, — думал Томек, вглядываясь в ночную синеву за окном, — но пан ротмистр ему покажет…»

И показал! Рауль Коморский был человеком смелым. Хотя картин, мебели и припрятанной валюты ему хватило бы на десять лет спокойной жизни в городе, он воспользовался случаем и, повинуясь зову своей волчьей натуры, после ухода Советской Армии отправился туда, куда всегда тянет хищника: в лес.

Пан ротмистр пришёл снова спустя несколько дней после той ночи, когда он назвал Томека солдатом.

Опять была ночь, и опять они сидели с отцом за столом. Разговаривали очень тихо, но Томек заметил, что отец чего-то испугался. Потом пан Коморский ушёл, и они остались одни. Отец затворил дверь, сел к столу и долго всматривался в пустой угол хаты.

— Томек!..

— Что, папа?

— Ты один тут управишься?

— Управлюсь, папа, если надо.

Томек был серьёзный мальчик. Мать умерла, когда ему был всего годик, и в хате их редко слышался смех.

— Видишь ли, — говорил теперь отец, как будто обращаясь к нему, но похоже было, что он беседует с кем-то другим, с кем-то, кого нет в хате. — Всю войну я с ним прошёл… Он мне спасал жизнь, а я ему… Потом дал мне те шесть моргов земли, что у нас есть… Совсем даром, понимаешь… Любил он меня. Ни с кем в деревне не считался. Даже самому богатому рукой не помашет… Мало ли мужиков ни за что ни про что от него по морде схлопотали… А ко мне, бывало, через всю деревню верхом прискачет… в хату зайдёт поболтать о минувших временах… Тогда это была… большая честь…

Отец замолчал и с минуту смотрел на белёную стену, где, как золотые рыбки, извивались отблески пляшущего под конфоркой огня.

— В случае чего… — сказал он так поспешно, словно добрался наконец до затаённой мысли. — В случае чего… — Он снова не договорил.

Ну что мог он сказать этому ребёнку, единственному своему сыну, единственному существу, которое, быть может, его не забудет?

— В случае чего, помни, что нет у тебя прощения для тех, кто меня погубил. Не забудешь?

Здесь была вся его жизнь: сын, собственная тёплая хата и земля за окном. Не хотелось ему отсюда уходить, но он чувствовал себя беспомощным перед лицом надвигающихся дней и перед прошлым, которое вцепилось в него и держало, как щуку, попавшуюся на крючок. Но всего этого он не сумел бы объяснить.

— Не забудешь? — повторил отец.

— Нет.

Дрожащий голос ребёнка. Да, это был он — Томек Земба, в упор глядевший в лицо отца; в отсветах огня оно казалось ему то чёрным, то красным.

Они пришли следующей ночью. Было их трое. Третьим был помещик. Те двое тоже принесли с собой запах леса — запах сыромятной кожи, хвои и пота. Все они были вооружены. Отцу тоже дали винтовку и гранаты. Он взял винтовку в руку, как палку. Гранаты засунул за пояс.

— Да ты не убивайся так! — фыркнул помещик. — Ты будешь стоять в стороне, на горке у костёла, и сторожить. Вот и всё. Эх, улан, улан… Ведь надо же это сделать.

А потом они ушли и сделали «это». Хата старосты горела целый час, а может быть, и дольше. Кто-то прибежал на помощь, но грянул выстрел, и люди попрятались. Вышли они снова, лишь когда пожар уже догорал.

Предрассветный туман разливался по груде пепла, как мутная жижа. С одного края на пожарище дымились головешки. Взметнулись искры. Лица у людей казались такими же серыми, как небо над их головами. Кто-то затоптал ногой догорающий огонёк. Это был конец. Старосту нашли подле торчавшей посреди пепелища печной трубы, развороченной взрывом гранаты. Он был похож на обгоревшую деревянную статую. Жена и ребёнок сгорели дотла.

Когда Томек вернулся в хату, отец сидел возле печки и тихо наигрывал на гармони.

— Принеси дров, — сказал он глухо. — Холодно здесь!

Он дрожал всем телом, словно предчувствовал, что на третий день подкатит к его дому грузовик с солдатами. Отец прыгнул тогда из окна в сад за хатой.

Они кричали:

— Стой!.. Стой! Стой! Стой! Стой!..

Он не остановился. Швырнул в них гранату.

Потом его принесли в хату. Положили труп на пол. Только тогда Томек бросился на них, как зверёныш. Глаза у него были сухие. Двоим солдатам пришлось его крепко держать. Офицер, уже седеющий человек с утомлённым лицом, спросил: