Чабрец на склоне

Вадим Кляйн встал из-за стола и подошел к окну. Отсюда, с шестого этажа, открывался неплохой вид. “Пока”, — подумалось с грустью. Под окнами, почти вплотную, закладывали новый больничный корпус. Скосив взгляд, Вадим понаблюдал минуту за мужиками в касках, ворошившими внизу ржавую арматуру. Пора. Часы с дарственной надписью на циферблате подгоняли его со стены: обход, обход. В дверь кабинета уже стучали знакомым нервным стуком.

— Я иду, — откликнулся Вадим устало и тут же осекся: дверь распахнулась.

Адина, старшая медсестра, без церемоний ввалилась, волоча за собой еще кого-то.

— Девочки, познакомьтесь с заведующим. Доктор Кляйн, это мои новые студентки — Галит и Клара. Доктор Кляйн, это невыносимо, ваша доктор Чудски позволяет себе слишком много, Ирис снова плакала. Если она не извинится, я пожалуюсь главной, я обращусь в профсоюз медсестер. Девочки, запомните хорошенько, мы с врачами делаем общее дело, но мы никому здесь не прислуживаем. Правда, доктор Кляйн?

— Безусловно, Адина, — как можно более сухо и бесстрастно, старательно глядя прямо в глаза старшей, ответил Вадим.

— Отлично, я зайду после обхода и мы обсудим ситуацию.

Адина гордо удалилась, увлекая за собой “девочек”. Одна из них на мгновение обернулась и Вадим наконец рассмотрел её лицо.

“Весна — сезон романтики для нормального большинства, биологически обреченного на размножение.

Кляйн испытывал томление с наступлением осени — чувство особенно острое от предвидения скоротечности новой связи, увядающей и замерзающей, бесплодной и от того разрушительной. Весной же его всякий раз настигала хандра, многократно истолкованная врачами как гиповитаминоз и безуспешно леченная первыми огурцами, редисом и болезненными уколами ниже пояса.”

Сон не приходил. Испробовав поочередно левый бок и спину, Вадим решился и осторожно повернулся на правый — лицом к жене. В темноте спальни привычные его глаза рассмотрели знакомый, безмятежный во сне профиль. Поколебавшись, он встал и на цыпочках ушел в салон, скрючился под пледом на скользком кожаном диване и зажмурился, делая еще одну попытку. В ушах немедленно зазвучало утреннее: “ваша доктор Чудски”.

“Ерунда, просто показалось. Ну же, засыпай”.

Клара Гербст смотрела на него спокойно и внимательно; взгляд, длившийся утром пару секунд, остановился на его лице, словно нашел для себя что-то удобное, подходящее для неспешного раздумья. Теперь он мог ответить на этот взгляд, не ограниченный ничем, — ни временем, ни робостью, ни приличием. “Гербст это, верно, осень — Der Herbst”.

Сердце сделало затяжную паузу, в точности как утром. Вадим отбросил плед и сел.

Нет, не выходит. Он полез в бар за пузатой бутылкой с надписью XO — “крестики-нолики”, сделал большой глоток и остановился: карие осенние глаза все еще глядели на него с раздумьем, словно решали что-то.

Завибрировал телефон. Вадим ответил — даже с облегчением.

— Доктор Кляйн, вы нам нужны — срочный случай, — низкий голос Чудской, всегда его волнующий, вне зависимости от обстоятельств, сейчас почему-то смутил.

— Насколько срочный?

— Очень, очень срочный… экстренный… неотложный.

— Хорошо, выезжаю.

Вадим посидел немного, обдумывая происходящее. Жена в спальне заворочалась и затихла. На часах два ночи. Выбирать, собственно, не из чего…

В приемном происходило обычное: нарочито шумные парамедики вкатывали и перекладывали, охрипшие регистраторши стучали по клавиатурам, вяло сновали в своих кроксах сестры, стажеры дежуранты сонно полулежали на роликовых стульях, безучастные ко всему.

“Всенощное бдение” это следовало проскочить побыстрее — меньше всего ему хотелось сейчас встретить больничных знакомцев. Вадим втянул голову в плечи и гулко зашагал по длинному коридору, увешанному вперемежку Шагалом и Кандинским.

В пустом лифте он равнодушно посмотрел на бледного человека в зеркале, пригладил рукой волосы и вскоре вышел в тихий холл шестого этажа. Перед дверью с новенькой табличкой “Доктор Кляйн” остановился и внимательно посмотрел по сторонам: ни души. Отпер ключом и шагнул в темноту, остро пахнущую знакомыми духами.

“Любовь, Кляйн, похожа на вирусную инфекцию, согласись. Вот, к примеру, ты — пока здоров. Ты смотришь на чихающего соседа со смесью удивления, жалости и немного брезгливо. Ты уверен — с тобой такого не случится. Ну да, ты ведь переболел в прошлом. Ты закален, Кляйн, твой иммунный цинизм крепче стали. Просто ты еще не знаешь, что уже влип — ты лишь вдохнул, но этот штамм вот-вот тебя свалит”.

Раннее утро. Вадим так и не заснул. Он сидит у приоткрытого окна, вдыхая недолгую влажную свежесть. Со стройки внизу доносятся смешки и обрывки арабской речи — в жарких странах работать начинают рано. В коридоре зашуршала тряпка, два раза ткнулась в его дверь и убралась. Вадим смотрит на диван в углу, где совсем недавно два человека — что? Что, собственно, они там делали? Он ясно видит их с Чудской со стороны: их заученные техничные движения напоминают ему сеанс реанимации.

Пара опытных тертых людей — слаженная команда. Они синхронны и неутомимы, они следуют протоколу. Вот только замечают ли, что оживляемый не оживает? Да и был ли он жив в самом начале?

Порывшись в стенном шкафу, Вадим достал потертую сумку со сменой белья, бритвой и всем прочим для такого случая. Выскользнул из кабинета и спустился вниз пешком — хотелось размять ноги. В длинный больничный переход вбегали утренние люди — еще одна бессонная ночь закончилась.

В кафетерии пока никого. Высокий парень за стойкой — “Джи” на бейджике — шагнул навстречу.

— Доброе утро, док. Как обычно?

— Нет, Джи, сегодня тройной.

— Трудная выдалась ночка, док?

— Вроде того.

Ссыпал в эспрессо сахар, размешал. Блаженно обжегся первым глотком.

— То что надо, Джи. Увидимся вскоре — не выключай машину.

Кляйн вышел из кафетерия и тут же споткнулся — по коридору навстречу шла Гербст.

Говорят, униформа идет всем. “Враньё”, — сказал Кляйн вслух.

— Вы это мне, доктор?

— Нет, это просто слово. То есть, доброе утро, Клара.

— Доброе утро, доктор Кляйн.

И она просто пошла дальше, в своей ангельской накрахмаленной униформе. Не оглядываясь, даже не сбившись с шага. Он проводил её взглядом до поворота, не шевелясь, обжигая пальцы забытым кофе.

“У мужчины, Кляйн, есть два главных врага: любовь без секса и секс без любви”.

— Смотрите, кто нас почтил. Какими судьбами?

Юра Демидов, старый хирургический дружок, прыгал на одной ноге, натягивая зеленые операционные штаны. Широкий Демидовский торс напрочь перегораживал проход вошедшему в блок Кляйну.

— Здорово, мясник.

— Целый завотделением, боже ж ты мой…

— ИО, Юр, ИО. Грустный ослик Ио.

— Да ладно тебе, скромник, иди к папочке.

Обнялись, обхлопав спины: могучую хирургическую и сутулую терапевтическую.

Демидов придирчиво рассмотрел приятеля, поцокал языком.

— Кляйн, я тебе друг, но истина такова: выглядишь ты еще более помятым, чем обычно.

Вадим невесело усмехнулся, вспомнив давешний диван.

— Мяли, Юра, старательно.

— Ты к нам как — поработать руками или языком почесать?

— Я за этим, — Вадим махнул рукой в сторону душевых. — Грехи смыть.

— Кляйн, сколько можно тебя учить — жир с грехами смывают в других местах. Приходи в зал, сделаю из тебя человека.

Вадим уже вошел в душевую, откликнулся из-за занавески:

— Поздно, Юр, из меня человека делать.

Демидов, поглядывая на часы, снова поцокал языком.

— Извини. Трубы зовут… фаллопиевы. Давай, Кляйн, выбери день, помойся — постоишь на плановых, крючки подержишь — ручками. Тряхнешь стариной. Заодно и поговорим, а?

— Беги, Демидов, беги.

— Вот тебе, Кляйн, позавтракай, как человек. Небось, опять кислотой залился спозаранку…

Вадим долго стоит под ледяным душем, постепенно теряя чувства времени и пространства. Бледная его кожа пылает. Он снова торчит в дверях кафетерия и смотрит на себя ангельскими глазами: нелепый седеющий человек в измятой одежде, с несвежим лицом. Его кожа пылает от стыда.

Колючие струи уносят в сток под ногами что-то большее, чем просто вода.

“Я изменился”, — с удивлением понимает он.

В раздевалке на скамье рядом с его одеждой лежат два ярко-желтых банана. Завтрак от Демидова. Впервые за сутки Вадим смеется, сначала про себя, потом громче и громче.

Из двери операционной высовывается чья-то недовольная голова.

“Всё, я уже всё, я в порядке”, — машет успокаивающе Вадим и смахивает слезы.

Одежду свою сует комом в корзину для мусора, наспех проверив карманы.

Как прежде Демидов, одевается в зеленое, поверху — старомодный длиннополый халат;

во всей больнице, кажется, только он такие и носит.

“Задумывался ли ты, Кляйн, о странностях русского языка? Как переплетены и извилисты бывают его корни?

К примеру, измена и перемена.

Мне кажется, впервые изменяет ищущий перемен, но вот повторно, Кляйн, изменяет изменившийся”.

День влюбленного мужчины начинается рано. Спросите об этом Вадима Кляйна.

Уже четвертое утро подряд он смотрит в потолок спальни, не уверенный в том, спал ли вообще. Похоже, его мозг не нуждается больше в сне — так же, как его тело не нуждается больше в пище. Вадим Кляйн стал легок и собран. С раннего утра до глубокой ночи он непрерывно выполняет множество сложных действий, истинная цель которых известна только ему. Доктор Кляйн первым приходит в отделение и занимает позицию у сестринского поста в коридоре. Конечно, он изучает записи дежурных врачей, он интересуется состоянием вновь поступивших. Но к моменту, когда Клара входит в отделение, Вадим уже давно готов. Он не имеет права на промах, ведь сегодня именно это мгновение будет прокручиваться в его мозгу бесчисленное множество раз: первое явление Клары Гербст. За ним следовали первые слова Клары Гербст, и слова эти были: “Доброе утро, доктор Кляйн”. Однажды он даже удостоился легкой улыбки Клары Гербст, унесенной им в кабинет и заключенной там в видимую лишь ему тонкую оправу фантазии.

Дни его по-прежнему переполнялись заботами, но теперь каждый шаг, жест, каждая консультация и даже запись подчинялись еще одной скрытой логике — они направляли Вадима именно в то место, где вероятность “случайно” встретить Клару была наибольшей.

“Ты хотел сильных эмоций, Кляйн? Поздравляю — ты их получил”.

Обход. Чудская докладывает пациента. Вадим, не отрываясь, смотрит на эту ухоженную уверенную в себе женщину, слушает голос, который столько раз побуждал его уходить в ночь. Голос — низкий, с едва уловимой хрипотцой — всё тот же, быть может, он даже стал чуть опаснее; любовь к Кларе не сделала его глухим, нет — просто молчание Гербст звучит для него теперь громче песен этой сирены.

Три дня назад он вызывал Чудскую к себе. Та вошла, села напротив, посмотрела на него чуть иронично, как всегда.

— Я понадобилась тебе так скоро, Вадимчик?

Он пропустил мимо ушей “Вадимчика” и тихо спросил:

— Скажи, Лена, что ты во мне нашла?

Чудская рассмотрела его очень внимательно и чуть удивленно — их отношения не предполагали бесед по душам.

— Что-то случилось?

— Возможно.

— Кляйн, не валяй дурня, ты всё знаешь сам. Я бросила палату, у меня работы полно.

— И всё же?