Помоги проекту - поделись книгой:
— Если бы они еще из своих пушек в кого-нибудь попали, — усмехнулся Того — за всю войну таких случаев не имелось, как шутили в Императорском флоте острые на язык молодые офицеры.
Все дело в том, что чудовищно тяжелая для маленького крейсера пушка оказалась совершенно непригодной, от разворота ствола на борт, корабль получал заметный крен. Рассматривался вопрос, чтобы заменить ее на 203 мм пушку с щитовым прикрытием, подобные стояли на быстроходных крейсерах 3-го отряда, но денег на закупку в казне не нашлось. Все средства пошли на усиление главных сил флота.
В помощь 5-му отряду, что базировался на корейском побережье, придавался 6-й отряд под командованием племянника, которого порой именовали контр-адмирал Того-младший. В него входили четыре маленьких, старых и тихоходных крейсера — купленный в Чиле «Идзуми» и три ветерана войны с китайцами — «Акицусима», «Чийода» и «Сума». Они прикрывали главную базу флота Сасебо, сейчас пустынную.
Мало ли что придет в голову русскому адмиралу — возьмет и ударит по Нагасаки, а потом разгромит из пушек Сасебо — подход к ним с моря открытый. Правда, потом выйти в Цусимский пролив, пройдя проходом между Кюсю и островами Гото, будет крайне затруднительно. Туда без особой нужды и в тихую погоду сами японцы старались не соваться без крайней надобности — слишком много отмелей и рифов, каменных банок — велик риск погубить собственный корабль.
Пролив между Кюсю и Хонсю, само «Внутреннее море» и проходы у острова Сикоку плотно перекрывали отряды миноносцев. Их прикрывал 7-й БО контр-адмирала Ямады, состоящий из старого броненосца береговой обороны «Фусо», дряхлого безбронного крейсера «Чокай» и четырех канонерских лодок преклонного возраста. Встреча с противником не сулила для них ничего хорошего, кроме очень быстрой смерти.
Но всю 3-ю эскадру было не жалко потерять в бою, реальной ценности она не представляла даже совокупно, и не стоила двух купленных в Италии новейших броненосных крейсеров. Самураи обязаны погибнуть, но должны встретить неприятельский флот, и дать возможность главным силам 1-й и 2-й эскадр успеть выйти в море и уничтожить зарвавшегося врага. Кроме того, в 3-ю эскадру дополнительно вошли два десятка вспомогательных крейсеров, что передвигаясь по трем линиям, наглухо перекрывали западный вход в Цусимский пролив между Квелпатром и островами Гото.
Большую помощь оказала императорская армия, выставившая по всему побережью островов цепь из наблюдательных постов, куда зачисляли отборные команды из выздоравливающих после ранений офицеров и опытных унтер-офицеров. Все они были обеспечены средствами наблюдения, от биноклей до подзорных труб, посыльными для ближайшей линии телеграфа, специально отпечатанными книгами с силуэтами русских кораблей. Благо фотографий хватало — во всех иностранных портах, где были стоянки русских кораблей, агенты и дипломаты делали фотографические снимки и рисунки. Кроме того, все посты получили четкие инструкции, также отпечатанные в типографиях — что делать, если будет замечена как эскадра, или отряд, и даже одиночный неприятельский корабль.
Сунгарский пролив, или Цугару тоже не остался без должного внимания. Стянув все силы к Цусиме, чтобы здесь дать генеральное сражение, перекрыв западное и южное направления, Хейхатиро решил на восточном проходе прибегнуть к временной обороне.
В самом узком месте пролива выставили три десятка минных банок — без малого почти две сотни мин. Мера временная — хороший шторм разметает заграждение, но сейчас оно замедлит продвижение русского отряда, если он там внезапно появится.
За минами находились несколько вспомогательных крейсеров, последние остатки, вся задача которых была простой — отправить радиограммы при появлении русской эскадры и бежать оттуда как можно быстрее. Шансов уйти от быстроходных крейсеров Рожественского было мало. Но они становились ничтожными, если с запада подойдут на помощь русским Владивостокские крейсера. Эти бронированные громилы, больше броненосца размерами, буквально утыканные 203 мм и 152 мм пушками, благодаря своему ходу в двадцать узлов, легко догонят плохо вооруженные пароходы с флагами Восходящего Солнца и быстро отправят их на морское дно. Прецеденты уже бывали, причем крайне скверные…
— Если в течение пяти дней русские не войдут в Цусимский пролив, то, значит, они избрали или восточное, либо северное направление, которое сейчас не прикрыто. Но посты там стоят, и оповещение будет послано вовремя — по крайней мере, на это можно надеяться.
Того призадумался — по расчетам выходило, что из двух десятков дозорных вспомогательных крейсеров, что сейчас осуществляли патруль в Цусимском проливе, можно было снять половину. И даже если русские попытаются пройти тайком, то у них мало что выйдет — первые две линии составят по шесть кораблей вместо семи. А в третью линию войдут большие миноносцы, благо их можно менять через двое суток. Тем более, в случае прорыва вражеской эскадры, они могут атаковать ее торпедами.
— Пожалуй, я так и сделаю — 16-го числа сниму десять «мару» и отправлю их к Карафуто, они перекроют северный пролив, — Того внимательно посмотрел на карту, прикидывая расстояние. Выходило, что эта десятка может перекрыть все подходы не только к Сахалину, но и на южной части Курильской гряды, образовав две линии. Расстояния там слишком большие, русским боевым кораблям потребуется бункеровка углем, и они могут загрузиться им с транспортов в Корсаковском посту, где крейсером «Цусима» был изловлен и потоплен прорвавшийся из Порт-Артура зловредный крейсер «Новик», причинивший массу хлопот.
— Вот там я их перехвачу и дам бой, — негромко произнес Того, еще раз измерив линейкой расстояние. Все правильно в расчетах. Русские корабли не прорвутся нигде — 1-я и 2-я эскадры Объединенного Флота их обязательно перехватывают у выхода из пролива, и, имея превосходство в скорости, навязывают бой. А ночью начинают атаки в море большие миноносцы, имеющие приличную дальность плавания. А в проливах атакуют малые миноносцы и миноноски — а их во флоте больше сотни.
У русских мало шансов отбиться от такой своры, в кого-то обязательно попадут торпедами. К тому же с утра его эскадры будут готовиться к повторному сражению, благо его место заранее известно. Оно единственное будет притягивать все русские суда, и те пойдут туда, как летят мотыльки на пламя светильника и обжигают свои крылья.
Того наклонился над картой и ткнул карандашом в обведенный им овал — с губ сорвалось тяжелое для произношения слово:
— Владивосток…
Глава 10
— Рад вас видеть, господа. Как адмирал, Константин Константинович?! Василий Васильевич, вижу корабль у вас в полном порядке!
Фелькерзам обменялся крепкими рукопожатиями с начальником штаба эскадры капитаном 1-го ранга Клапье де Колонгом и командиром броненосца Игнациусом. Встречали контр-адмирала на борту флагманского броненосца «Князь Суворов» с должным почетом — на трапе приняли фалрепные матросы, и, придерживая под руки как драгоценную фарфоровую вазу, подняли на борт корабля, пройдя рядом со средней башней, из которой угрожающе топорщили стволы 152 мм пушки.
Понятное дело, что Рожественский по своему статусу никогда бы не вышел на верхнюю палубу — служа вместе с ним на Балтике, Фелькерзам не помнил чтобы Зиновий Петрович проявлял толику уважения к подчиненным ему офицерам, а матросов так вообще крыл площадной бранью по любому случаю. А за семь с «хвостиком» месяцев плавания характер командующего совершенно испортился, и служба на флагманском корабле стала воистину каторжной — экипаж превратился в сборище неврастеников. Такое моментально чувствуется, достаточно было взглянуть на лица офицеров и нижних чинов. А это очень плохо, когда командующего бояться больше чем неприятеля, хуже только ситуация, когда при этом подчиненные полностью разуверились в полководческом «таланте» собственного начальства и не ставят его ни в грош, несмотря на репрессии.
— Его превосходительство ожидает вас в салоне, — негромко произнес начальник штаба, глаза у него были тоскливые — Клапьеде Колонг был низведен адмиралом до составителя приказов, вроде управляющего канцелярией, и потому являться одним из руководителей эскадры просто не мог, как и разрабатывать планы. Затурканный и задерганный Рожественским Константин Константинович превратился в очередного «болванчика». А такие только слепо выполняют приказы, и перестают думать над ними — а это плохо, очень плохо, когда сам командующий перестает опираться на работу штаба. Слишком велик риск ошибки у одного человека, пусть и облеченного немаленькой властью, здесь, на краю океана, практически диктаторской.
— Я вижу, что ваше превосходительство оправились от болезни, глаза заблестели, румянец на щеках появился, — Игнациус внимательно посмотрел на Фелькерзама, и как показалось тому, с нескрываемой надеждой. Василия Васильевича контр-адмирал уважал — тот был хороший моряк и прекрасный художник, редкостное сочетание. И наблюдательный — если увидел изменения, то рано себя отпевать, видимо, «подселение» несет в себе выздоравливающий эффект, а это как нельзя кстати. Лишь бы договориться с Рожественским — а вот это труднейшая задача. Судя по задерганным донельзя каперангам, у которых взгляд побитых собак…
— Какие у вас ко мне дела, Дмитрий Густавович?!
Рожественский бросил на Фелькерзама угрюмый взгляд вечно чем-то постоянно недовольного человека. Сразу возникло ощущение, что будь его воля, он бы немедленно отправил подчиненного ему контр-адмирала восвояси, да еще с руганью в спину. По лицу Зиновия Петровича прошла судорога, глаза у вице-адмирала красные — видимо ночью совершенно не спал. А это плохо, очень плохо — в таком болезненном состоянии, без внутреннего спокойствия, командовать в бою нельзя.
— Да, рад видеть ваше превосходительство, вижу, вы немного оправились от болезни. Однако должен заметить вам, что поторопились преждевременно — лучше было бы, если дождались полного выздоровления! Вид у вас откровенно больной и немощный!
Это был откровенный «гаф», и Фелькерзам почувствовал, как в душе закипает гнев. Ему довелось послужить раньше с адмиралом, но если до этой минуту он спокойно реагировал на его выходки и слова, то сейчас все изменилось — такого нарочито демонстративного пренебрежения к себе Дмитрий Густавович никак не ожидал.
Голос в голове звучал негромко и четко, будто собственные мысли — по крайней мере, сам Дмитрий Густавович принимал их как свои. И немного обуздал закипающий гнев, стараясь говорить как можно убедительнее, и не смотреть в глаза командующего. Такие взгляды люди, подобные Рожественскому, всегда воспринимают как прямое покушение на их власть, а это вызывает лишь недовольство и упрямство.
Дипломатии нужно придерживаться, иначе любая миссия будет провальной, а на кону судьба огромной эскадры!
— Я вполне способен выполнять приказы вашего превосходительства, и вести корабли своего отряда в бой. Как понимаю, в настоящее время вы ведете эскадру к Цусимскому проливу, чтобы там дать сражение японскому флоту, ведь так, Зиновий Петрович?!
— Предположим, — после короткой паузы отозвался Рожественский, недовольно зыркнув глазами. И глуховатым голосом спросил:
— А зачем вам знать мои планы, Дмитрий Густавович?! Ваше дело исполнять приказы отданные мною!
— Я их и буду исполнять в точности, ваше превосходительство. Однако осмелюсь заметить, что на флоте служу никак не меньше вашего, и приобрел достаточный опыт, чтобы быть услышанным. Чтобы правильно вести сражение, нужно знать план на него командующего, чтобы в случае необходимости принимать определенные действия исходя из соображений вашего превосходительства. Прошу понять меня правильно, Зиновий Петрович — все же по своему положению я являюсь младшим флагманом эскадры, вашим заместителем, а не «сломанной шлюпбалкой»!
Последние слова вырвались невольно, ведь приходилось сдерживать закипающий гнев, а он, как известно, плохой советчик. Но Рожественский от них побагровел, глаза налились кровью — командующий явно впал в ярость, которая могла выплеснуться в любой момент.
— Вижу, что Бэр нарушил мой приказ, — прорычал вице-адмирал, но Фелькерзам решил опередить его в выводах.
— Нет, я просто это знаю. Как и то, что на поднятый на «Ослябе» сигнал вы бы ответили «оставить до Владивостока».
Потому как вздрогнул командующий, Фелькерзам понял, что удар попал в точку — вряд ли о своих мыслях Рожественский кому-нибудь говорил, не тот он человек, слишком скрытный и гордыней обуян.
— Вы решили угадывать за меня мои собственные мысли, Дмитрий Густавович, — в голосе командующего послышалась явственная угроза, ее нужно было немедленно парировать.
— Зачем мне гадать, ваше превосходительство, если я это знаю точно. Как и то, что сегодня крейсер «Громобой» подорвется на мине и выйдет из строя до сентября. Правота моя подтвердится, ваше превосходительство, в этом вы сами убедитесь…
— Дойду до Владивостока и посмотрю на ваше гадание. А пока советую отправиться вашему превосходительству на госпитальный «Орел» и лечь там для дальнейшего излечения. Вы слишком плохо выглядите, господин контр-адмирал, длительное плавание нанесло явный ущерб вашему здоровью, телесному и духовному, и в особенности умению размышлять. А гадать на кофейной гуще вы сможете и на берегу, — в голосе Рожественского прорвалось раздражение, перемешанное с едким сарказмом.
— Я думаю, вашему превосходительству следует немедленно, прямо здесь в кабинете, написать рапорт, и передать командование…
Начальник штаба 2-й Тихоокеанской эскадры капитан 1 ранга К. К. Клапье де Колонг
Глава 11
— А вот этого, ваше превосходительство, я делать не стану, — ощерился Фелькерзам, в глубине души зазвучали колокола громкого боя. И внутренний голос с нескрываемым ехидством заговорил:
Голос внутри зло посмеивался, а сам Фелькерзам почувствовал, что от озвученных мыслей его стала переполнять отчаянная решимость — все правильно, так и надо поступить — семь бед, один ответ!
— Ты у меня сейчас рапорт напишешь, безумец, или я под арест прикажу взять. Забыл, кого государь-император командующим здесь поставил?! Так я тебе разом и напомню! Садись и пиши!
— А что ты сразу за спину императора скрываешься, Зиновий Петрович?! Понимаешь, что без его рескрипта ты лишь хам, самодур, и… жалкая и ничтожная личность! Какие у тебя заслуги перед страной и флотом?! Да никаких по большому счету, если хорошенько разобраться! За бегство беленький крестик получил, и сам в том сознался в печати, даже статью написал! А перед кайзером и царем ты показательные стрельбы как проводил? Все я знаю, сам приказывал щиты на «живую нитку» крепить, чтобы они от пролетающего снаряда валились в воду, а ты только бегал по палубе как бесноватый, да бинокли разбивал.
Фелькерзам почувствовал, как внутри души будто плотину прорвало, и слова сами полились полноводным потоком, видимо, долго терпел, а тут можно все высказать, что накипело:
— За что ты не возьмешься, все равно дерьмо получается, причем зловонное. Миноносцы по твоему решению построили, так они на ходу рассыпаются, три штуки обратно отправили уже. Эскадру нашу так снарядил в поход, что даже на учебные стрельбы снарядов нет! И кто отвечать за бардак будет, что «Иртыш» не снаряды нам привез, а сапоги?! А кто от итальянских крейсеров отказался — ты собственноручно или папа римский?! И отряд Вирениуса придержал сам в дороге — адмирал Макаров ведь тебя просил о помощи, а ты его предал!
От яростных слов Фелькерзама Рожественский побагровел, казалось, что воспламениться, а из ноздрей пойдет дым. Но остановиться Дмитрий Густавович не мог, его, как говорится, понесло:
— О да, ты один белый и пушистый аки голубь, весь такой из себя — гимназистка невинная! А вокруг тебя одни тупицы, твари бессловесные, бездарности, а не заслуженные командиры кораблей, которым ты клички подбираешь из справочника по венерическим заболеваниям!
Рожественский захрипел, глаза налились кровью, как у взбесившегося быка, но Фелькерзаму такой вид командующего только добавил обличительной прыти — семь бед, один ответ!
Все равно пропадать!
— Энквист для тебя «пустое место», Небогатов «хер конячий», а я «мешок с навозом»! Да за такие вещи не на дуэль вызывать надобно, зачем благородную сталь поганить, а морду хамскую нужно бить вдумчиво, чтобы поганую пасть дальше на достойных людей разевать не мог — у тебя не слова из нее идут, а сплошное амбре! У тебя ни капли уважения нет к идущим на смерть людям, верным присяге — один словесный понос льется как из прохудившегося бурдюка
— Заткнись! Собственными руками придушу!
— Что — понравилось?! И это еще не все! Ты эскадру в Цусимский пролив ведешь, и бой решил 14 числа устроить, праздник для их величеств отметить! Ты что творишь, бестолочь?! Не то, что командиры броненосцев и крейсеров, флагманы твоего плана сражения не ведают, ты всех на убой как бессловесное стадо тянешь. Только в последний момент объявишь, чтобы курс норд-ост 23 держали. Вот и все твое руководство в бою будет, глупец, пока тебя по голове осколком не приласкает через сорок минут! И все твое участие в сражении на том и закончится!
На какую-то секунду Рожественский остолбенел, выпучив глаза, и посмотрел на Фелькерзама странным взглядом. Но того уже нельзя было остановить, и он начал выкладывать такое, что командующий захрипел, рванув воротник кителя так, что золотистая пуговица была вырвана с корнем, и полетела на пол, как брошенный империал.
— Тебя с броненосца Коломейцев снимет, со штабом, он и экипаж «Осляби» спасет до этого — мой флагман опрокинется, ты его под сосредоточенный огонь подставишь! А «Суворов» до конца сражаться будет, в костер превратившись — спасенных с него не будет! А твой выдвиженец, сука гладкая, командир «Бедового» Баранов, свой миноносец, и тебя с ним, японцам в плен отдаст, а еще четыре броненосца флаги спустят — позорище!
Фелькерзам говорил негромко, шипел больше как змея, но от каждого его слова лицо Рожественского потихоньку меняло цвет с багрового на синюшный. Дмитрий Густавович придвинулся, впившись взглядом в мертвеющие глаза Рожественского, который явно ему поверил. Ведь не мог же он испугаться — Зиновий Петрович мужественный человек, наделенный личной храбростью, тут не было никакого сомнения. Но вид у командующего был такой, что краше в гроб кладут.
— Японцев оскорбит даже не сдача тебя, командующего эскадрой, а то, что на «Бедовом» даже не стреляли, все снаряды в погребах лежали по штату, и белая простыня поднята. Энквист сбежит с крейсерами на Филиппины, хорошо, что ты с собой только шесть транспортов повел, остальные в Шанхай отправишь завтра, а то бы все потеряли. А до Владивостока только два миноносца на последних лопатах угля дошли, да «Алмаз» с «Изумрудом» — но последний на камни вылетел, его там и подорвали в панике. Вот такие дела… Зиновий Петрович, да что с тобой?!
Вопрос был напрасным — Фелькерзам успел только подхватить Рожественского, когда тот рухнул на палубу. Лицо командующего эскадрой исказила страшная гримаса, он силился что-то сказать, но не мог, бормотал что-то совсем неразборчивое, и еле слышно.
Фелькерзам положил адмирала на пол и бросился к дверям, и на мгновение к нему пришло видение горящего «Князя Суворова», что превратился в огромный жертвенный костер…
Командир эскадренного броненосца "Князь Суворов" капитан 1 ранга В. В. Игнациус
Глава 12
— Господа, Зиновию Петровичу стало плохо. Вот так-с, думаю, апоплексический удар с ним приключился, — открыв дверь, что оказалась не плотно закрытой, Фелькерзам даже не удивился, увидев в коридоре Клапье де Колонга и Игнациуса — оба стояли изрядно побледневшие. В тусклом свете электрической лампочки было заметно, как трясутся пальцы у начальника штаба, а по лицу командира броненосца, словно рассыпанный бисер, блестели капельки пота.
— Проходите, господа, что стоите. Думаю, вы имели честь подслушать разговор двух адмиралов. Весьма нервный, как вы знаете — с Зиновием Петровичем совсем плохо — он ведь в Камрани один приступ инсульта перенес, нужно после него отлежаться, а он весь на нервах — тяжелое бремя ответственности на себя взвалил. Вот и не выдержали кровеносные сосуды в голове, полопались. Да-с, нехорошо получилось, но на госпитальном «Орле» его выходят, лучший уход обеспечат. Это меня грешного по приказу вице-адмирала на броненосце держали — странную суровость ко мне проявил командующий эскадрой, жестокую и непонятную. Но бог ему судья, мне нужно свое дело делать, эскадру в бой вести!
На Фелькерзама навалилась непривычная говорливость, но он понимал, что идет «откат» после перенесенной болезни и стресса, который он получил в ходе беседы с командующим.
— Ваши превосходительства слишком горячо беседовали, чтобы вас не слышать. Потому и стоим здесь, чтобы не было
— И поняли вполне достаточно из него, чтобы подтвердить, что Зиновий Петрович сам передал вам командование, и свалился от сердечного приступа. Тяжкие трудности похода не выдержали его превосходительство. Так для всех будет лучше, — странно, но на лице начальника штаба не было ни проблеска скорби, а одно непонятное облегчение.
Между тем капитан 1 ранга Игнациус уже начал распоряжаться, проявляя кипучую энергию. Появились оба судовых врача, захлопотавшие вокруг лежащего на полу Рожественского. Фелькерзам стоял в сторонке, закурив папиросу и стряхивая пепел в горшок с фикусом, что стоял у маленького окна — верх роскоши адмиральского салона. Из разговоров медиков между собой понял, что дело плохо — Рожественский уже не мычал, а потерял сознание. Появились дюжие матросы с носилками, бывшего, да уже бывшего командующего эскадрой бережно положили на брезентовое полотно, сунув ноги в «карман», и подняв как перышко, унесли.
— Ваше превосходительство, это… правда, что мы услышали?
Голос Игнациуса чуть дрогнул, когда он задавал вопрос, а перед этим собственноручно плотно затворил дверь. Рядом с ним стоял начальник штаба — теперь и его лицо покрылось капельками пота.
— «Громобой» да, подорвется сегодня, сами увидите его во Владивостоке, — совершенно безмятежным голосом отозвался Фелькерзам. — А что касается всего остального, то все в наших руках, ведь на мостике буду я, и постараюсь не допустить совершенных ошибок.
— Слава богу, — Игнациус перекрестился, на побледневших щеках стал проступать румянец, да и Клапье оживился, а то прямо покойником выглядел. И тоже осенил себя крестом чисто по православному.
— Господа, давайте поговорим без всяких задних мыслей, — негромко произнес Фелькерзам, затушив окурок в земле, так как не нашел взглядом пепельницы. И показал рукою на стулья у стола:
— Присаживайтесь, разговор у нас долгий будет, минут на десять выйдет, ибо времени у нас мало и оно драгоценно. Дело в том, что я сегодня как бы умер, по крайней мере, мою смерть диагностировали оба врача «Осляби», Бэр и его старший офицер — даже гроб мне заранее приготовили. Так вот, видел я нечто такое, что душа обратно в тело залезла, ибо не время умирать. Признаться, раньше я слышал, что умирающие могут видеть
— Я знаю о таких случаях, ваше превосходительство, — совершенно серьезно произнес Игнациус, и Фелькерзам подумал, что тот все же учился в Академии художеств, и как все творческие люди чувствителен к происходящему, и особенно ко всякой мистике.
— И мне доводилось не раз про то слышать, — не менее серьезно произнес начальник штаба. Вообще-то моряки народ суеверный, и в океанах тоже полно непонятного, так что если не поверить, то принять близко к сердцу можно много всяческого
— Так вот — то, что я видел, лучше никому не знать. Но верьте мне, господа — подобной трагедии и позора я не допущу! А когда знаешь, что ждет и как можно этого избежать, лучше предпринять меры заранее. Константин Константинович, завтра командующий хотел отправить отряд транспортов Радлова в Шанхай и Сайгон, чтобы они оттуда производили обеспечение наших вспомогательных крейсеров. Но их там обязательно интернируют, а зачем нам такие проблемы в будущем?!
Фелькерзам остановился, еще раз окинул взглядом салон Рожественского и увидел искомое. Поднялся, взял массивную пепельницу, поставил на стол и подхватил пальцами окурок у ствола фикуса — переложил его, и лишь после этого закурил папиросу. Сделал радушный жест, типа и «вы курите». Моряки не чинились и задымили.
Наступила короткая пауза, после которой, успев за это короткое время продумать некоторые детали будущей операции, Фелькерзам снова заговорил, негромко произнося слова:
— Все транспорты Радлова, плавмастерскую «Камчатку», вспомогательные крейсера «Днепр» и «Рион», госпитальные суда «Орел» и «Кострома», пойдут отдельно. Огибая японские острова с восточной стороны, и через Цугару отправятся до Владивостока. Эту эскадру возглавит контр-адмирал Энквист, пройти пролив необходимо вечером 16 мая, чтобы ночью уйти к Владивостоку как можно дальше. По пути, если удастся, присоединить к себе вспомогательные крейсера «Кубань» и «Рион», что отправлены в те воды с рейдом. У меня на них свои планы…
Фелькерзам остановился, видя, что начальник штаба достал блокнот и старательно записывает его слова карандашом.
— С нами на прорыв через Цусимский пролив пойдут только оба буксира и вспомогательный крейсер «Урал». Я поведу только боевые корабли, дабы не отвлекать силы для защиты, скажем так, балласта, и не снижать эскадренный ход. Лишние 3–4 узла в сражении дорогого стоят!
— Ваше превосходительство, вы берете «Урал» потому что на нем мощная радиостанция?!
— Давайте без чинов, Василий Васильевич. Не только потому, он вооружен и имеет ход 19 узлов, как «Алмаз». А потому их буду использовать для спасения команд погибших кораблей. Да, Василий Васильевич, это так — потери будут, и значительные, противник перед нами опытен и силен. А наша задача, согласно приказу государя-императора Николая Александровича, не только прорваться во Владивосток с «несколькими кораблями», но «завладеть Японским морем».
Фелькерзам усмехнулся, видя, что капитаны 1 ранга загрустили от произнесенных слов — они о том приказе уведомили. Только Клапье бросил на контр-адмирала заинтригованный взгляд — ведь Константин Константинович знал точно, что о
— У нас есть чуть больше суток, господа, чтобы убрать с кораблей все дерево, оно прекрасно горит. Грузить все на транспорты, их достаточно, и многие полупустые. Загружать их денно и нощно, снять все палубные настилы. А заодно корабли облегчим, и в бою пожаров избежим…
Глава 13
— Штаб, Константин Константинович, не канцелярия, пишущая приказы командующего, хотя, конечно, это нужно делать. Но не только — это главный аппарат управления боевой силы и ведения ею военных действий. И орган контроля за надлежащим исполнением моих приказаний и поручений, с немедленным докладом о выполнении или упущениях с ненадлежащим проведением, перечнем виновных и проблем, которые предстоит устранить. У вас в подчинении весь аппарат и флаг-офицеры — это знающие специалисты своего дела. Вот и выполняйте, у нас едва 36 часов, после чего транспортная эскадра должна идти, иначе придется переносить сроки, а это чревато разными последствиями, весьма нехорошими, быть может.
Фелькерзам посмотрел на начальника штаба, желая проверить «проникся» ли тот требованиями, не опустит ли руки, не пустит ли дела на «самотек». Вроде нет — в глазах блеск, вроде энергичен, и явственно выражает желание плодотворно потрудиться.
— Распределите все полупустые транспорты, за исключением нагруженных угольщиков, по всем броненосцам и старым броненосным крейсерам — пусть на них сгружают все дерево немедленно, все изделия из него, включая двери и обшивку офицерских кают. Все палубные настилы долой — не будет пищи для огня, да и нагрузка уменьшится на сотню тонн, если баркасы с катерами добавим для общего счета.
Увидев удивленно-округлившиеся глаза начальника штаба Клапье де Колонга, Фелькерзам пояснил более детально, чтобы его слова не выглядели откровенным самодурством, к которому постоянно прибегал прежний командующий, ныне уже находящийся на «Орле». И там будет находиться до Владивостока, если прорыв окажется удачным.
— В бою все они сильно пострадают, от осколков будет масса дырок, многие плавсредства будут разрушены взрывами. А так они будут в целости и сохранности, как и все дерево — после войны можно будет все установить обратно. А в качестве посыльных судов можно будет использовать как миноносцы, так и катера со шлюпками с «Алмаза» или «Урала», а также с новых крейсеров, я имею в виду «камушки». Еще имеются два буксира — все эти суда можно использовать при эскадре в качестве спасательных.
Поделиться книгой: