Помоги проекту - поделись книгой:
Отсутствие зубов не было для солодовника существенной помехой в перемалывании пищи. Их он лишился так давно, что прекрасно умел управляться при помощи одних лишь десен, которые сделались очень тверды. Приближение старца к гробовой доске напоминало гиперболу: чем ниже идет кривая, тем более пологим становится ее спуск, и мы уже подозреваем, что она вовсе никогда не пересечет горизонтальную ось.
В золе запекалась картошка. Рядом булькал горшочек с варевом из обугленного хлеба, которое именовалось «кофием». Все это готовилось на случай прихода гостей, ибо солодовня Уоррена служила в деревне чем-то вроде клуба и в этом качестве составляла конкуренцию таверне.
В самом деле, дверь вскоре отворилась, и от порога донесся голос:
– Ну и дела, скажу я тебе! После такого погожего денька возьми да и ударь мороз!
Генери Фрэй направился к огню, топая, чтобы очистить ноги от снега. То, как он вошел и заговорил, не поразило солодовника внезапностью, поскольку в этих краях приветственные фразы отнюдь не считались необходимыми. Пользуясь той же свободой, какую позволил себе гость, хозяин, вместо того чтобы поспешить с ответом, молча насадил кусок сыра на нож, точно мясо на вертел.
На Генери Фрэе было шерстяное пальто коричнево-серого цвета, из-под которого примерно на фут выглядывали полы белого кафтана. Человеку, привыкшему к тому, как одеваются уэзерберийские жители, это показалось бы нисколько не удивительным, вероятно, даже нарядным и, несомненно, удобным.
Вскоре после Генери Фрэя явились Мэтью Мун, Джозеф Пурграсс и другие возчики. Они пришли прямо из конюшен, где трудились с четырех часов утра – потому-то при них были теперь большие ручные фонари.
– И хорошо ли у ней идет дело без управляющего? – осведомился солодовник.
Генери Фрэй покачал головою и, собрав кожу на лбу узлом, скривил рот в горькой улыбке.
– Пожалеет она, что его прогнала, – как пить дать пожалеет! Бенджи Пеннивейз был чистый Иуда Искариот: ни стыда ни совести. Но без него хозяйке никак не управиться. – Генери немного помолчал, три или четыре раза качнув головою из стороны в сторону, после чего прибавил: – Хоть из кожи вон вылези!
Все присутствовавшие восприняли последние слова как завершение некоей речи, мысленно произнесенной Генери во время покачивания головы.
– Все пропадет, и мы пропадем. Спорить с этим – все равно что говорить, будто на столах джентльменов мяса не водится, – сказал Марк Кларк.
– Своенравная девица! Ничьего совета не слушает. Тщеславие и гордыня многих сгубили! Уж до чего мне тяжко становится, как об этом подумаю!
– Ох, Генери! Ты и впрямь убиваешься! – произнес Джозеф Пурграсс с чувством, и на его лице появилась напряженная сострадательная улыбка.
– Никому не повредит иметь в голове то, что запрятано у ней под шляпкой, – сказал, выставляя вперед единственный зуб, Билли Смоллбери. – Слыхали, какие складные речи она ведет? Верно, кой о чем понятие имеет.
– Оно конечно, да только чтобы совсем без управляющего… Неужто я этого места не заслужил? – Генери устремил отрешенный взгляд вдаль, словно видел невзошедшую звезду своего гения на блузе Билли Смоллбери. – Да, таков, стало быть, мой жребий. Как верить Писанию, ежели за добрые дела человек не получает награды, а получает один только подлый обман?!
– Это ты напрасно, – сказал Марк Кларк. – Господь – джентльмен и слово держит.
– Что посеешь, как говорят, то и пожнешь, – согласился Джозеф Пурграсс.
Повисла короткая пауза наподобие антракта. Генери повернулся, чтобы погасить фонари – день разгорался, и они теперь были не нужны даже в солодовне, где имелось всего лишь одно застекленное отверстие.
– Ума не приложу, – сказал хозяин, – к чему фермерше клавесин, цимбалы и это… как бишь его… пианино? Она новое пианино купила – так Лидди говорит.
– Купила фортепьяну?
– Ага, видать, дядино добро для нее негожее. Почти все в доме поменяла. Теперь там кресла на толстых ножках для тучных людей, а для худых – на тонких гнутых. Да еще здоровенные часы над камином.
– Картины в этаких причудливых рамах…
– Длинные скамейки, у которых конский волос под обивкою и с обоих концов подушки. Чтобы подвыпившему человеку удобно было прилечь, – прибавил мистер Кларк. – Для тех, кто лицом пригож, зеркала имеются, а для греховодников лживые книжки.
Снаружи послышались громкие твердые шаги. Дверь приотворилась дюймов на шесть, и чей-то голос спросил:
– Соседи, найдется ли у вас место для нескольких новорожденных ягнят?
– А то как же! – ответствовал сельский конклав.
Дверь распахнулась так, что ударилась о стену и вся задрожала. На пороге возник мистер Оук: от лица его шел пар, лодыжки были обмотаны соломенными жгутами для защиты от снега, талию опоясывал поверх кафтана кожаный ремень. Пастух – воплощение силы и здоровья – держал на плечах четырех ягнят, распростершихся в самых удивительных позах, а позади с горделивым видом стоял пес Джордж, перевезенный в Уэзербери из Норкомба.
– Что, фермер Оук, хорошо ли нынче ягнятся овцы? – спросил Джозеф Пурграсс.
– Ягнятся, работы хватает. По два раза на дню промокаю до нитки – то под дождем, то под снегом. И так уж две недели. Сегодня ночью мы с Кайни вовсе глаз не сомкнули.
– Слыхал я, многие матки по двое враз приносят?
– Да, много таких, даже слишком. Странное нынче ягнение. Думаю, к Благовещению нам не управиться.
– О прошлом годе за неделю до поста все уж закончилось, – заметил Джозеф.
– Давай остальных, Каин, – сказал Габриэль, – а потом ступай к маткам. Я скоро.
Кайни Болл, молоденький парнишка с веселыми глазами и приоткрытым маленьким ртом, вышел вперед, положил на пол двух ягнят и удалился, как ему было велено. Оук спустил тех четверых, которых нес сам, с неестественного для них возвышения, обернул всех новорожденных соломой и положил у печи.
– В Норкомбе у меня была хижина, где я мог держать приплод. А здесь такой нет. Очень хлопотно носить слабеньких в дом. Если бы не ты, солодовник, не знаю, что бы я и делал в такой холод! А сам-то как поживаешь?
– Ничего, пастух. Не болею, не горюю. Но и не молодею.
– Понятно.
– Сядь, пастух Оук, – промолвил старец. – Каковы были дела в Норкомбе, когда ты ездил туда за собакою? Хотел бы я повидать знакомое место, только, почитай, ни единой души там не узнаю.
– Да, солодовник, деревня сильно переменилась.
– Правда ли, что снесли деревянную сидродельню Дики Хилла?
– О да, давно. И дом Дики, который рядом стоял.
– Вот оно как?!
– А еще выкорчевали старую Томпсонову яблоню, которая одна давала яблок на две большие бочки сидра.
– Неужто выкорчевали?! Ох, в смутные времена мы живем!
– А помнишь ли старый колодец посреди деревни? Но его месте теперь железная помпа с большим каменным корытом.
– О Боже, Боже! Как жизнь народа меняется! Вот и здесь чехарда творится. Сейчас только мы говорили, как наша миссис чудит.
– А что вы говорили о ней? – спросил Оук и, внезапно разгорячась, повернулся к остальным.
– Да вот бранили ее почтенные люди за гордыню и тщеславие, – ответил Марк Кларк. – А по мне, так пускай себе делает, что ей заблагорассудится. С этаким-то личиком! Губки у ней – чисто вишня! – При последних словах заступник Батшебы громко причмокнул своими собственными губами.
– Марк! – сурово одернул его Габриэль. – Ты свое празднословие брось! Не смей говорить о мисс Эвердин в таком бесстыжем тоне! Я этого не потерплю, слышал?
– Да Бог с тобой! – в сердцах ответил мистер Кларк. – Неужто я не понимаю, что она мне не чета!
– Стало быть, это ты против нее говорил? – обратился Габриэль к Джозефу Пурграссу, сердито на него поглядев.
– Нет, нет, ни словечка! Сказал только, что мы радоваться должны, потому как она и похуже могла оказаться! – пролепетал Джозеф, трясясь и заливаясь краскою от страха. – Это Мэтью…
– Мэтью Мун, что ты сказал? – вопросил Оук.
– Я? Да я и червяка не обижу! – встревожился Мэтью Мун. – Червяка, который землю роет…
– Однако кто-то что-то все-таки говорил, – произнес Габриэль. В обычное время это был тишайший из мужей, однако теперь он поднялся на защиту своей госпожи с быстротою и энергией истинного воителя. – Поглядите-ка вот сюда, соседи! – Оук поднял длань и с математическою точностью опустил кулак, немного уступавший в размере хорошей буханке хлеба, на середину стола, за которым сидел солодовник. Стукнув по дереву раз-другой для пущей доходчивости, Габриэль продолжил: – Первый человек в приходе, про кого я услышу, что он сказал о нашей хозяйке дурное, узнает, какова эта рука на запах и на вкус! Или я голландец, а не англичанин!
Кулак Оука вновь поднялся и опустился с такой сокрушительной силой, с какою Тор[23], должно быть, испытывал свой молот. По лицам собравшихся всякий смог бы прочесть, что ничье воображение даже на миг не представило Габриэля уроженцем Страны низин. Все лишь горько пожалели о разногласии, вынудившем его применить такую фигуру речи.
– Так я об том и говорил! – вскричал Марк Кларк.
Заслышав, что хозяин сердится, пес Джордж поднял голову и, хоть он не вполне хорошо понимал по-английски, зарычал.
– Остынь, пастух, и сядь, – сказал Генери с укоризненным миролюбием благочестивого христианина.
– Говорят, пастух, ты человек хороший и умный, – встревоженным голосом произнес Джозеф Пурграсс из угла за кроватью солодовника, куда он предпочел удалиться ради предосторожности. – Должно статься, великая удача – большой ум иметь. – Джозеф взмахнул рукою, словно изображая некое возвышенное состояние духа. – Мы бы тоже хотели умными быть, верно я говорю, соседи?
– А то как же! – подхватил Мэтью Мун и, боязливо поглядев на пастуха, тихонько засмеялся в подтверждение своего дружелюбия.
– Кто сказал вам, что я умен? – спросил Оук.
– Слухом земля полнится, пастух, – ответил Мэтью. – Говорят, ты время по звездам определяешь не хуже, чем мы по солнцу и луне.
– Да, в этом я смыслю немного, – сдержанно признал Габриэль.
– А еще поговаривают, что ты часы солнечные мастеришь и имя на табличке можешь написать: почти как у гравера получается, с красивыми цветами и длинными завитушками. Здорово свезло тебе, пастух, что ты такой умный. Прежде Джозефу Пурграссу поручали на фургоне имя хозяина выводить. Так он, когда писал: «Фермер Джеймс Эвердин», без конца путал, куда «э», куда «е» глядеть должно. Так ведь, Джозеф?
Джозеф тряхнул головой в знак согласия.
– Вот как ты писал, верно? – спросил Мэтью, чертя кнутовищем по грязному полу, и с чувством продолжил: – Ох, и сердился же фермер Эвердин, ежели видел, что его имя наизнанку выворотили! Дурнем тебя бранил, да, Джозеф?
– Бранивал, – кротко подтвердил Пурграсс. – Однако ж в том не только моя вина была. «Э» и «е» – до того подлые буквы! Чтобы не путать, какая куда смотрит, память нужна, а я не больно-то памятлив.
– Горемыка ты, Джозеф! От каких только напастей не страдаешь!
– Такова моя доля, и я за нее Богу благодарен, ведь могла быть и хуже. А тебя, пастух, нашей миссис следовало, по моему разумению, управляющим назначить. Ты для этой должности как нельзя лучше подходишь.
– Не буду скрывать, – откровенно признался Габриэль, – я и сам надеялся на это место. Но мисс Эвердин, если желает, вольна сама фермою управлять, а меня держать простым пастухом.
Оук медленно вздохнул, грустно поглядел на огонь и погрузился, очевидно, в не самые радужные мысли. Тем временем почти безжизненные ягнята немного отогрелись и теперь пищали и барахтались, как будто поняли наконец, что родились. Когда их блеяние зазвучало довольно-таки внушительным хором, Оук снял с огня жестянку, налил из нее молока в маленький чайник, извлеченный из кармана, и стал поить тех новорожденных, которых еще рано было возвращать к матерям. Питью из носика беспомощные создания обучились с поразительною быстротою.
– Я слыхал, она даже шкурок мертвых ягнят тебе не отдает, – снова заговорил Джозеф Пурграсс, сочувственно наблюдая манипуляции, которые проделывал Оук.
– Да, шкурок я себе не беру.
– Тебя, пастух, держат в черном теле, – не унимался Джозеф, надеясь сделать Габриэля своим союзником, чтоб и тот тоже начал жаловаться. – Думается мне, у нее на тебя зуб – не иначе.
– Вовсе нет, – поспешно ответил Оук и вздохнул, причем вздох этот едва ли был вызван сожалением о ягнячьих шкурках.
Прежде чем кто-либо успел произнести следующую фразу, на порог упала тень. Мистер Болдвуд, войдя, приветствовал каждого кивком, выражавшим нечто среднее между дружелюбием и снисходительностью.
– Оук! Я рассчитывал найти тебя здесь, – сказал он. – Десятью минутами ранее я повстречал почтовую тележку, и мне вручили письмо. Я распечатал его, не прочтя адреса. Полагаю, оно для тебя. Прошу меня извинить за ошибку.
– Что вы, мистер Болдвуд! Это ничего. Совсем ничего, – с готовностью отозвался Габриэль.
Корреспонденции Оук ни с кем не вел и тем более не ждал такого письма, которое следовало бы таить от соседей. Потому он тут же раскрыл конверт и, лишь отойдя чуть в сторону, прочел то, что было написано незнакомою рукой.
– Вы читали это, мистер Болдвуд? – спросил Габриэль. – Если нет, то прочтите. Я знаю, что вы тревожитесь о Фэнни Робин.
Фермер прочел письмо, и его лицо сделалось печальным.
– Ах, Фэнни, бедная Фэнни! Тот счастливый исход, которого она ожидает, еще не настал и может не настать вовсе. Ей бы следовало это понимать. А обратного адреса она не указала.
– Что за человек этот сержант Трой?
– Хм… Боюсь, он не тот, на кого можно положиться в подобных делах, – пробормотал Болдвуд. – Малый он неглупый и на многое способен. Не откажется от интрижки. Его мать, француженка, служила в гувернантках. Поговаривали, что между нею и покойным лордом Северном была тайная связь. Замуж она вышла за бедного врача, и вскоре у нее родился сын. Пока им помогали деньгами, все шло хорошо. Но едва юноша успел подрасти, его благодетели умерли. Тогда он получил место помощника в адвокатской конторе в Кестербридже и, пожалуй, выбился бы в люди, если бы не безумная затея с военною службой. Не верится мне, что малышка Фэнни в самом деле удивит нас так, как ей бы хотелось. Глупая, глупая девочка!
Внезапно дверь отворилась, и в солодовню вбежал запыхавшийся Кайни Болл, чей открытый красный рот напоминал раструб грошовой дудочки. Парень шумно закашлялся, изо всех сил раздувая щеки.
– Каин Болл! – строго произнес Габриэль. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты так не носился! Теперь вот дышать не можешь!
– Ох, мистер Оук… я… мне воздух не в то горло пошел… вот и кашляю… кхе-кхе!
– Так зачем же ты явился?
– Сказать вам… – подпасок в изнеможении прислонил свою молодую фигуру к дверному косяку, – чтоб вы скорее шли. Еще две овцы по двойне принесли – вот в чем дело, пастух Оук!
– Так-так! – пробормотал Габриэль, на время прогоняя от себя мысли о бедной Фэнни. – Ты молодец, Каин, что прибежал и позвал меня. Жди к празднику большой кусок сливового пудинга. А сейчас вернемся к стаду, только сперва, Кайни, принеси-ка дегтю. Пометим этих шестерых, и дело сделано.
Отыскав в одном из бесчисленных карманов клеймо, Оук обмакнул его в горшочек с дегтем и запечатлел на бедрах новорожденных барашков литеры «Б.Э.» – инициалы той, о которой с таким наслаждением размышлял. Для остальных жителей Уэзербери и окрестностей эти буквы означали всего-навсего, что ягнята принадлежат не кому иному, как фермерше Батшебе Эвердин.
Поделиться книгой: