Трудовые будни барышни-попаданки

— Ну, она и не обязана нас кормить. Пойди узнай, что здесь есть.

— Да я и так скажу. Щец людских Иванна сварила, да хлеб с мякиной. Вся еда.

— Щец так щец. Неси.

— Да нешто ж вы людские щи хлебать будете?! — Нянюшка вытаращилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова. — Невместно это!

— Павловна, еще раз повторю: нам сейчас не до жиру, быть бы живу. Спесь дворянскую после тешить будем. А сейчас неси щи. Сами поешьте и потихоньку Арише в возок отнеси плошку. Как стемнеет, мы ее незаметно в дом возьмем. А пока еще раз проверь, чтобы тепло укуталась. Не лето на дворе. А мне подумать надо.

Павловна вздохнула и унесла несчастную птицу.

Я осталась за столом, любоваться на ободранные стены, почти не защищающие от холодного осеннего ветра и сырости. А что будет зимой? Подумать страшно.

Но пока вокруг тихо и малолюдно, собственные мысли кажутся важнее холода. Что случилось? Как я вообще сюда попала? В тело Эммочки, в тело собственной прапрапра… и так далее бабушки?

Да, я вспомнила наконец не только жизнь непутевой барышни, но и семейные легенды. Легенды эти, между прочим, отзывались о барышне весьма нелестно. Была она глупа, спесива, равнодушна к собственной дочери и… и утонула.

Елизавета, ее дочь, выросла сиротой при дядиных детях, нелюбимой, обиженной на весь свет и такой же «неудачной», как ее беспутная маменька. Приданого у нее не было, и замуж она не вышла. Сбежала с заезжим гусаром. Умерла рано, в родах. Остался только ее малолетний сын, который и унаследовал материнскую фамилию, поскольку гусар Елизавету бросил, как только она забеременела.

От этого самого сына и пошел наш род Штормов.

Брр, какая жуткая история. Очень не хочется повторять судьбу беспутной барышни.

Но в то же время…

Эх, Михаил. Столько лет мы вместе прожили, пуд соли съели, семь пар железных сапог износили. Не думала я, что вот так потеряемся. Во времени? В разных мирах? Поди теперь угадай.

А может, он как я? Тоже где-то здесь? Ну может же?

Только вот земля большая. А Мишенька мой ничего не знал о своих корнях до революции. И как его найти — непонятно. Почти без шансов.

Но ведь почти — это же не безнадежно?

А значит, я должна выжить. Как-то наладить собственное существование. О ребенке позаботиться, ведь дочь Эммочки ни в чем не виновата. А потом — искать. Вдруг?

«Вдруг» — волшебное слово. Оно придало мне решимости совсем другими глазами посмотреть на развалины, в которых предстояло жить. Ничего, голова на плечах есть, знания из нее никуда не делись, решительности не занимать. Осилю!

Глава 7

Мои раздумья прервала Павловна, негромко ругавшая кого-то:

— Да что за придурь такая — хлеб жарить? Не была бы рука занята — дала бы подзатыльник.

— Слышал, будто у заморских господ так принято, «гренки» называется, — ответил юношеский басок.

В столовой появилась няня с большим горшком, откуда доносился непривычный, но по моему нынешнему состоянию вполне аппетитный аромат. А также парень с тарелкой, на которой лежали куски жареного хлеба.

— Не гневайтесь, барыня, — сказал он, — хлеб сегодня не пекли. Вчерашний дворня поела, а позавчерашний совсем сухой. Я его в коровьем масле поджарил.

Я могла бы придраться, что некоторые куски подгорели. Но сейчас главным было другое — парнишка проявил инициативу, вместо того чтобы угостить хозяйку залежалым хлебом. А добрая инициатива, как я уже поняла, здесь в дефиците.

— Спасибо, хорошо услужил, — улыбнулась я.

Юноша застыл от удивления.

Да уж, их тут не балуют комплиментами.

— Как тебя звать? — спросила я, попутно пожалев, что дворовым не положены бейджики с именами. Кстати, может, ввести?

— Алексейка, кузнецов сын, — представился парень. — Прислан был на кухне помочь.

— Вот что, Алексей, — улыбнулась я, — сегодня ты отдыхай, завтра поговорим.

Алексейка удалился под ворчание Павловны. А я принялась за еду.

Щи оказались резкими и кислыми на вкус. Со слов няни я поняла, что варили их из прошлогодней капусты, как-то дожившей до нынешнего сентября. Я вспомнила все, что знала об этом продукте, поняла, что в данном случае ботулизм исключен, и доела все.

Вообще-то вкусно… на голодный-то желудок.

— Эмма Марковна, я самовар поставила, — сказала няня.

Кстати, хорошая идея. Надо бы проверить местный буфет или бакалейный отдел. Чай, кофе, кондитерку. От утреннего кофе я бы не отказалась.

Пока на стол собирали самовар, я прошла в буфетную. Увы, ее состояние было таким же плачевным, как у всего остального дома. Правда, если принюхаться, можно догадаться, что когда-то в серванте хранили что-то связанное с корицей и апельсинами — может, цукаты? А так ни чая, ни сахара. В углу, заросшем паутиной, нашелся дырявый мешочек с заплесневелыми кофейными зернами. Видимо, на них просто не покусились.

М-да… Ладно, кофе можно прогреть на сковороде, а на первое время хватит дорожных припасов. Спасибо, посуду не растаскали. Но протирать забывали.

Что ж… будем щи хлебать, пока не разберемся, как дальше жить. Все равно первым делом надо придумать что-то с утеплением дома. Сейчас на дворе только осень, а жить уже невозможно. Что же будет зимой?

И как вообще выкручиваться в этом веке, имея весьма скудные ресурсы? Тут социалка не предусмотрена… Нет, мне грех жаловаться, я не крепостная девка и не бездомная нищенка. Но недалеко ушла от последней, если честно. Этот дырявый сарай назвать домом — надо обладать воображением и наглостью, которых у меня нет.

И вообще-то, пока что я здесь по статусу — как сирота в приютском доме или старушка в богадельне. Дают холодную комнату и еду, которую лучше бы сразу снести на помойку. Вся разница — могу потребовать лучшего. Если понять, что можно требовать.

Значит, так. Сначала ревизия. Я должна знать, что именно у меня есть в реальности и в памяти. Потом… потом буду утеплять дом. Даже если мне придется конопатить его собственными руками.

С собой у Эммочки было около двухсот рублей ассигнациями. И еще двадцать пять рублей серебром. Надо заметить, что серебряный рубль здесь и сейчас стоит втрое дороже бумажного.

Эти деньги, считай, наша единственная настоящая кубышка и подушка безопасности. Еще в своем возке столичная вдовушка привезла хорошее белье, довольно платьев, перины и пуховики, которыми обкладывали в те времена господ в дороге. Шкатулку с довольно жалким запасом драгоценностей. Причем серьги, подарок мужа на рождение близнецов, присланный с оказией, пришлось заложить еще в Петербурге. Моя наличность, собственно, из этого источника и происходила.

Ну и по мелочи — немного сахара, пара фунтов чая, коробочка новомодных «конфект», как здесь называют шоколад.

И все. Ну, не считая ребенка, ее няни-кормилицы с собственным малышом, Павловны и Еремея. И беременной девки, которая явно никак не актив, а источник проблем.

С этим ясно. Теперь надо обойти дом и двор, хозяйственные постройки, всякие сараи, амбары, погреба. Скотный двор? Он тут есть? Гумно?

Уф-ф-ф… я любила русскую историю, довольно много знала когда-то о девятнадцатом веке. И о промышленности, и о другом всяком. А вот сельское хозяйство как-то меньше меня интересовало. Но, думаю, разберусь.

Да, кстати, есть еще одна проблема. Мелкая по сравнению с прочими. И даже, похоже, решаемая. В какой век меня занесло — понятно. Остается выяснить, в какой год. Настенных календарей я пока не обнаружила.

Придётся применить такой ресурс, как память Эммы Марковны. Вспомним-ка недавние исторические события…

Ну да, незадолго до того, как пришлось бедной барышне с ребенком на руках бежать из Санкт-Петербурга, стало известно, что Наполеон сбежал с острова Эльба, высадился во Франции, без единого выстрела ее захватил, правил сто дней. Все закончилось под Ватерлоо, там выстрелов хватало. Потом император немного пометался по Франции, забежал на английский корабль, а его отвезли на остров Святой Елены, такой далекий, что там и в XXI веке нет сотовой связи.

Про поражение и ссылку Бонапарта Эмма Марковна узнала в дни отъезда из Питера. История такая, что в любом стрессе запомнишь.

Значит, у нас 1815 год. Связанный не только с судьбой Наполеона, но и с очень интересным природным катаклизмом. Надо бы о нем вспомнить. А пока — продолжить ревизию.

Глава 8

Время шло к вечеру, но на дворе было достаточно светло, и я решила продолжить ревизию. Сообразила, что дорожные туфли лучше было бы поберечь. Барышня Эммочка, в порыве интуитивного скопидомства, прыгнула с моста разувшись, и от воды они не пострадали. Значит, надо и мне позаботиться.

Павловна задачу поняла и минут через десять притащила мне стоптанную, по ее ворчанию, «не барскую» обувь, которую она назвала ко́ты. Разбитые полусапожки, видимо, принадлежали старой барыне, маменьке Эммы. Они постоянно пытались свалиться с ног, но при медленном шаге держались, а делать ревизию бегом я и не собиралась.

Просветы бывают в самых густых тучах. Оказалось, при усадьбе имелась баня, причем относительно новая. Оставалось понять, как пустить ее в эксплуатацию. Павловна объяснила, что распорядиться должна Иванна, супруга старосты.

Потом мы свернули на скотный двор. Мое появление совпало с возвращением скотины с выпаса, я насчитала восемь коров. Судя по стойлам, коровник предназначался для гораздо большего стада. Тощих и грязных овечек сосчитать не удалось, но их было десятка три. В свинарник я заглянула издали. В грязи страдали какие-то несчастные существа, которых можно было назвать эталоном антисанитарии, но никак не сытости и жирности.

Чуть больше порадовала конюшня. Если она и была недавно Авгиевой, то в ней уже появился свой Геракл — Еремей. Под его руководством двое пареньков расчистили пешеходную дорожку и приступали к стойлам.

— Я, барыня, — приветствовал меня кучер, — щец похлебал да и делом занялся. Обленился народец-то, да я им рассказал, что вы крутеньки и за вами взгреть дело не станет.

Я улыбнулась, поблагодарила кучера. Что же касается материальной части, тут радоваться было особо нечему: пять лошадок, из них две — те, что были запряжены в нашу кибитку.

Из конюшни Павловна повела меня на гумно. Судя по шуму, там еще работали. По дороге мы заглянули в возок и убедились, что Ариша, тайком накормленная щами и укутанная в Еремеев тулуп, пригрелась и уснула, вытянувшись вдоль лавки.

Ну и слава богу. Вечером приведу ее в комнаты, а там посмотрим.

Что такое гумно, я помнила туманно. Вроде бы сарай, где сушат и обмолачивают снопы. Пшеницу. Так ведь? Что-то смутное вертелось в голове насчет ям, в которых должны гореть костры, а над ними, стало быть, и сушат все это хлебное добро.

Костров я не нашла. Зато вляпалась в грандиозную и очень липкую грязную лужу. Что в поместье имелось в достатке, так это глина. Вперемешку с коровьим навозом и еще какой-то дрянью.

— Барышня! — в голос возопила Павловна, обнаружив, что я едва не потеряла в глубинах этого богатства обувь. — Да куда ж вы! Вот туточки надо, бочком… Ироды проклятые, до чего довели! Бездельники! Хлебогады!

Из лужи она меня выудила, и на гумно мы попали. И там я нашла двоих тощих мужиков с цепами и старосту, судя по всему пьяного в зюзю, мирно спящего на ворохе соломы. В одних мешках, из более крепкой ткани, было зерно, в других, не столь надежных, — какой-то растительный сор, явно нужный для чего-то.

Может, я еще не научилась пользоваться сознанием барышни, может, она с этими остатками не сталкивалась, но пришлось посоображать самой. Это же мякина, или полова, — то, что остается после обмолота. Ею можно кормить скотину, предварительно запарив, или подмешать в хлеб.

М-да… а вот интересно. Если соединить грязь из лужи, солому, тот самый навоз, известь и вот эту мелкую колючую субстанцию, оставшуюся после обмолота… хм.

Я взяла горсточку мякины, растрясла по ладони, стала глядеть. И сама почувствовала на себе пристальный взгляд.

Э-э, а староста не так-то и пьян. Может, и не пьян вообще. И в мои-то времена пьяных жалеют, а раньше была социально приемлемая форма неадекватности. Супруг мой говорил, что по дореволюционному законодательству при любом преступлении состояние алкогольного опьянения считалось смягчающим обстоятельством. Потом, при советской власти, наоборот, отягчающим.

Ладно, мне сейчас эта историческая юриспруденция не нужна. Мне нужно сделать ревизию ресурсов, как материальных, так и трудовых. Уж барыня точно не должна руками в грязи возиться.

— Селифан, — сказала я максимально участливо, — спать не жестко?

Староста открыл глаза и посмотрел на меня ошарашенным, но, как я и предполагала, вполне трезвым взглядом. Такого заботливого обращения он не ожидал.

— Ась? — удивленно сказал он. — Не гневайтесь, барыня, простите мужика, уморился с утра.

— Как поработали сегодня, сколько намолотили? — спросила я.

— Да народ сегодня-то не очень к работе охоч, в канун-то праздника, — ответил староста.

Ох, Эммочка, вот тебе и задачка. Какой праздник-то? Ошибешься — не то что разоблачат, но будут считать совсем полоумной барынькой, оставившей рассудок в столицах.

И тут я вспомнила пару народных примет. Придется рискнуть.

— Старая негодная яблоня в саду найдется — срубить и печи в доме протопить, чтобы зимой тепло было?

— Найдется, найдется, — кивнул староста. — Сейчас распоряжусь.

Я улыбнулась — угадала. Это Покров. Ну что же… зато посмотрю на всех своих крестьян разом — они ведь придут в церковь.

— Ты мне вот что скажи, — я напрягла память, что-то выудила из детского опыта Эммочки, что-то из читанной классики русских писателей, — сколько четвертей ржи намолотили? Каков урожай? Заготовлено ли сено на зиму для скотины? Что на птичьем дворе у нас? На огородах? Капусты нарубили на зиму?

Селифан в ответ на каждый вопрос только моргал. Кажется, он не ждал от меня таких хозяйственных знаний. Барынька из самой столицы, да после института, что она может понимать в крестьянских делах? Тут он был неприятно поражен. Более того, даже Павловна у меня за спиной озадаченно крякнула. А я продолжала, не давая им опомниться:

— Девки в поместье чем заняты? Птичницы и скотницы где? Почему в конюшне один Еремей распоряжается, где здешний конюх?

Лицо старосты напоминало экран компьютера, когда после перезагрузки одновременно выскочили несколько обновленных приложений. Здесь были и растерянность, и злость, и страх.

Впрочем, немного погодя загрузилась программа «добродушно-глуповатый, но старательный».

— Вы уж звиняйте, барыня, — сказал он, — рад бы вам ответить, кабы готов был. Хлеба — десять четвертей намолочено, можете сами в амбаре поглядеть. Сено… не очень, дождливое лето выдалось. Сколько смогли — взяли. Капуста уродилась, ее девки после Покрова рубить примутся. Сейчас-то они к празднику готовятся. Я им работы задам.

Похоже, я перестаралась, закидав старосту вопросами, — он умудрился не ответить на половину. К тому же осмотр был не окончен.

— Вот что, Селифан, — сказала я, — потом дашь мне полный отчет. Окончите молотьбу и отдохните.

Староста что-то промямлил, я покинула гумно, удачно обойдя лужи. Это было не так-то просто — уже стемнело.

Осмотреть амбар и сеновал? И кстати, найдутся ли дома свечи? Ох, вот с этим надо что-то решать, я же пропаду тут темными ночами, когда даже масло для лампадок надо будет экономить.

— Барыня, — услышала я тихий, смутно знакомый голос, — сделайте милость, выслушайте. Важное скажу! Уезжайте отсель, пока беды не приключилось!

Глава 9

Я обернулась и не без труда узнала прорицательницу. Это была Танька — девица, которой я поручила привести в порядок свою спальную каморку.

— Танюша, — сказала я, удачно подавив волнение, — расскажи-ка подробней, что за беда такая приключиться может?

— Танька, что ты к барыне лезешь? — проворчала Павловна, к счастью не расслышавшая зловещих слов.

Девица не успела ответить няне, когда сзади нарисовался староста.

— Ты чо тут без дела шлендаешь? — спросил он. Танька чуть не вжалась в сарай.