- По высшему разряду! Только он вдруг занедужил.

- Что он сделал?

- Он заболел. У него серьезная болезнь. И я боюсь, что наш друг не сможет поехать на ужин. У него очень болит голова, просто раскалывается, к нему приехали врачи, ему оказывают помощь, но, мне кажется, помочь ему трудновато...

- К завтраку он поправится? - спросил Сергей.

- Нет, не поправится.

Сергей подышал в трубку. Теперь я услышал еще и музыку. Это был джаз, Пэт Мэттени. Откуда что берется?! Карабинеры крутят джаз для задержанных, задержанные - для карабинеров?

- У него хроническое заболевание? - продолжал своё Сергей.

- Скорее - фатальное. Собственно, ему уже не нужна помощь.

- А что с теми, кто с ним будет ужинать? Ты им звонил?

- Они вне досягаемости.

- Хорошо, - где-то у Сергея грохнула железная дверь, - мне пора заканчивать, но я с тобой ещё свяжусь.

Он со мной свяжется! Ну-ну! Я машинально набрал мастерскую. Тишина! У меня появилась мысль поехать домой, сесть перед телевизором, включить видик, посмотреть что-нибудь старенькое, потом - новости, потом какое-нибудь ток-шоу, поглупее, но дома-то сидели апостолы, последователи, ученики моего сына! Лихая слепая и слабый на желудок. Как они там у меня уживались? Не найду ли я, вернувшись, кого-то в кресле, не найду ли я и там кровавые пятна на стенах?

Я пошарил по карманам, вытащил сотенную, поднялся с кресла и взял в баре кружку пива. В такой гостинице могли бы наливать и полнее. Я сказал об этом бармену, и тот был просто потрясен, потрясен настолько, что начал оправдываться и говорить, что если налить полнее, то кружку неудобно нести или подносить ко рту - можно пролить. Я ответил, что люблю нести кружку аккуратно, тщательно, поднося ко рту, люблю следить за волнением пива в кружке и люблю в это время совершать упреждающие расплескивание действия чуть замедлять шаг, чуть убыстрять, чуть поднимать руку, чуть опускать. Бармен проникся и пива подлил. Вровень с краем.

Но не успел я отхлебнуть, как мне на плечо легла рука. Пиво расплескалось, но это был Иосиф! Иосиф глотал мартини с водочкой из бокала с оливкой, был свеж, а под глазами его лежали характерные темно-сиреневые круги: он был только что из постели, где демонстрировал свою силу и мощь, где кряхтел и попукивал, наподдавал и наяривал. Одним словом - Иосиф Акбарович был в своем репертуаре. А его, между прочим, ждали дома детки.

- Сколько раз я тебе говорил - не пей ты пива! От него пропадает желание. Холестерин, проблемы с сердцем, - Иосиф подвел меня с столику: за столиком сидела утренняя стройненькая штучка и курила. - Снежана! - назвал Иосиф имя штучки и штучка откликнулась, повела плечиком, выпустила облачко ароматного дыма. Холеная, с идеальной кожей, пустым и одновременно потерянным взглядом пронзительно голубых глаз. Пухлые красные губы, высокая грудь, цепочка родинок на правой щеке. Перед нею стояла чашечка остывшего кофе и, стоило ей открыть рот, как слышался то ли Краснодар, то ли Ростов, то ли Армавир. Кольца, браслеты, цепочки.

Я подумал о том, что время подготовки у Снежаны всегда растянуто из-за украшений, - всегда дольше, чем у других, подумал также о том, что Иосифу, видимо, это доставляет удовольствие, он, наверное, полулежит на диване - живот слегка свесился на сторону, он покачивает ногой, барабанит пальцами по собственному бедру, но не от нетерпения, а от наслаждения видом: Снежана снимает сначала кольца, стягивает узкие браслеты, расстегивает цепочки, складывает все это на специальные тарелочки или просто сваливает на полку под зеркалом и - поворачивается к нему, вылезая из облегающей кофточки - кофточка на голое тело, соски напряжены, кофточка летит на кресло, соски нацеливаются на Иосифа. Судя по виду Снежаны, ей хотелось всегда, и она была крута даже для Иосифа. Но, с другой стороны, это была его специализация. Иосиф постоянно дружил с такими женщинами, а неудовлетворенность жен банкиров и нефтегазовых королей - общее место. Я подумал, что общие места всегда лгут, и хлебнул пива.

- ...швейцарец Дюрст, - говорил тем временем Иосиф Акбарович, попытался использовать в зоотехнике систему классификации конституциональных типов человека, разработанную французским медиком Сиго. Арабских лошадей Дюрст относил к дыхательно-мозговому типу. И в этом определенная натяжка. Согласитесь, странно выглядит сравнение человека, характеризующегося преимущественным развитием нервной деятельности, с арабской лошадью.

Снежана была согласна, да и я не спорил.

- А вот профессор Кулешов выдвинул другую концепцию, концепцию грубых, плотных и рыхлых типов. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что настоящий арабский скакун имеет нежную плотную конституцию. С явным преобладанием сухости. У таких лошадей легкие головы, большие глаза, широкие ноздри, тонкие губы, сильная мускулатура, тонкая кожа, под которой проступает сеть периферических сосудов. Корпус относительно легкий, конечности тонкие и длинные, с хорошо очерченными суставами и отбитыми сухожилиями.

- Я слышала, что кастрация... - вклинилась Снежана. - Это вообще-то, она хмыкнула и прикурила новую сигарету, - такой ужас! Бедные!

- Помимо различий в конституции, жеребцы обладают большей по сравнению с кобылами возбудимостью и повышенной окислительной способностью крови: больший процент гемоглобина, большее количество эритроцитов, более высокий сухой остаток крови...

- Откуда ты все это знаешь? - спросил я тихо, наклонясь к Иосифу, он не ответил.

- ...и железа... - вновь вклинилась Снежана. - От настоящих мужиков пахнет железом...

- Иногда - золотом, - сказал я.

Она на меня даже не посмотрела.

- У рано кастрированных жеребцов наблюдается увелечение роста трубчатых костей в длину, - продолжал Иосиф, - поэтому по высоте в холке мерины часто крупнее жеребцов и кобыл. Зато гребень шеи у мерина не достигает такого развития, как у жеребцов. У меринов более узкая грудь, немного длиннее туловище и легче костяк...

- И все-таки твой художник - халтурщик! - поводя глазками, сказала Снежана. - Ему заказывали одно, он делает другое. Перед людьми стыдно. Перед серьезными людьми по-настоящему стыдно. Если бы не ты - забрали бы аванс, расхуячили бы его мастерскую, - Снежана явно заводилась. - У нас так не делают, у нас так не ходят. Кастрировали бы его, как этих, бля, жеребцов. Подумаешь - художник! Да у мужа есть друзья, один из них так рисует, портрет мой сделал, дочкиными цветными карандашами. Слезинку мне на щеку пустил. Так похоже! А ты кто? - Снежана чуть успокоилась и сквозь меня посмотрела на огни города. Московские огни успокаивают снежан. Снежаны отходчивы.

- Он мой друг, - сказал Иосиф Акбарович: всегда должен быть рядом человек, который может произнести такие слова. Это дорогого стоит.

- Хорошо, - разрешила Снежана и выплеснула в рот остатки кофе. - Идите оба!..

Мы поднялись. Иосиф залпом допил мартини, потянулся за Снежаниной ручкой, ее парфюмированной кожей отер свои мартини-водочные губы, сказал: "Все будет в порядке! Я жду звонка!", мне пришло в голову щелкнуть каблуками, я развернулся так, что взыграли полы моего плаща, и мы вышли из бара.

- Зачем ты ей целуешь руку? - спросил я. - Кто-нибудь увидит, и тогда ее муж...

- Ее муж меня об этом и просил! - перебил Иосиф. - С ее мужем я учился в одной группе. Хороший был мальчик, сын приличных родителей, мать - ВЦСПС, отец - отдел строительства ЦК, мать и сейчас жива, такая цветущая женщина, полная, дородная, а вот отца выкинули из окна, слишком много знал, деньги партии, деньги народа, но кое-что осталось, кое-что было куда надо вложено, и вот этот парень уехал в Америку, там пообтерся, вернулся, развелся со своей старой женой, женился на этой, приехавшей покорять Москву и первым делом попавшей к нему в постель, а ему понравилось, заделал ей детей, а теперь ищет чего-то нового, хочется ему то ли мулатку, то ли совершенно черную, хочет перебраться в штат Мэн, хочет там бродить по лесам...

- У нас тоже есть леса, у нас тоже можно бродить...

- В толпе охранников? Ждать, пока специально подпиленное дерево раскокает твою голову? У него недвижимость, дома, там будут висеть Ивановы арабские скакуны, а ему нужна безопасность, безопасность и спокойствие.

- Нам бы они тоже не помешали...

- Это точно!

Мы сели в кресла неподалеку от лифтов, Иосиф закурил.

- Понимаешь, - в глазах Иосифа появилась поволока, ноздри его задрожали, - эта Снежана в меня втюрилась, она на людях меня волтузит, шпыняет, хамит мне по-страшному, но стоит нам оказаться вдвоем, падает на колени, просит прощения, умоляет даже...

- А ты?

- В меня давно не влюблялись. Я бы сказал, что меня никто никогда не любил, за исключением бабушки, тети, мамы, но меня любит Айдан, её любовь это, ты понимаешь, вселенная. А эта Снежана...

Я посмотрел на Иосифа. Выглядящий значительно старше своих лет, толстый, обвислый мужик. Носище, брови, щетина. Торчащие из ноздрей жесткие волоски. Его любят! Перед ним падают на колени, у него просят прощения! Любовь его жены - вселенная. С туманностями и черными дырами, не иначе.

- И она первая, которой не надо предлагать - давай, мол, вот так, а давай так, а сделай так, - первая, которую не надо уговаривать. Мне стоит только подумать, а она уже меняет позу, уже делает то, что мне хочется. И я, как десятиклассник, выдаю такие кульбиты! - его миндаль сузился, губы растянулись в улыбке. - И она такая добрая! То, что она говорит, то, что ругается, - это внешнее, наносное. Она внутри совсем иная. Она одинокая, очень одинокая, дочь в интернате, в Швейцарии, сын в школе, в Англии, - ни знакомых, ни друзей...

- А ты заплачь, - предложил я Иосифу, - пусти слезу! Разрыдайся!

Иосиф дернулся, искоса посмотрел на меня, полез за новой сигаретой.

- Нет, ну правда! Вернись, бухнись перед ней на колени, в качестве ответного хода, или, наоборот, обхами ее, обзови блядью позорной, вонючей подстилкой, сукой продажной...

- Ну ладно! - Иосиф положил руку мне на плечо. - Хватит, хватит...

- Почему хватит? - спросил я. - Ты мне расписываешь качества обыкновенной шлюхи, у которой в мозгах больше, чем две извилины. И тебя поражает, что их больше. Так у тебя выборка плохая, хоть ты и перетрахал... Сколько ты перетрахал?

- Около тысячи... Постой... Да, почти столько! С ума сойти!

- И всё равно - выборка у тебя плохая, ты...

Из одного лифта вышли серьезные люди, из другого - санитары выкатили носилки. На них лежало тело в наглухо застегнутом черном пластиковом мешке.

- Кто-то дал дубака! - сказал Иосиф. - Катят, козлы, головой вперед...

- Они вкатили вперед ногами, не разворачиваться же в лифте, - выступил я в защиту санитаров, но они не развернули носилки, а в том же порядке проследовали к выходу, и сквозь стекло мы увидели, как они загружают тело в труповозку. - Это, кстати, тот тип, которого я сегодня встречал в аэропорту. Канадец один, приятель и компаньон Сергея. Помнишь моего одноклассника? Ему вышибли мозги. Не однокласснику, а канадцу. Примерно за двадцать минут до того, как я за ним заехал. Теперь не знаю, что делать. Мои начальники, к которым я должен его привезти на ужин, куда-то запропастились, Сергей сидит в итальянской тюрьме и ждет, что его вытащат адвокаты, адвокатам и Сергей, и всё остальное по хрену, дома у меня трое диких америкосов, завтра нам надо быть в Кокшайске...

- Там убили моего сына! - лежащая на моем плече рука Иосифа отяжелела, крепкие волосатые пальцы сжались, и стало больно. - У меня отняли сына! Едем к Ивану, там что-нибудь придумаем, что-нибудь решим! Он, кстати, должен был заняться билетами!..

Мы поднялись и, смешавшись с группой серьезных людей, направились к выходу. Один из них набирал номер на своем мобильном телефоне. Когда он поднес его к уху, зазвонил мой. Я приотстал, вытащил трубку.

- Добрый вечер! - услышал я и, вглядевшись в уходящего серьезного человека, понял, что говорит именно он. - Простите, это вы минут сорок назад звонили по номеру ... - и он назвал гостиничный телефон канадца.

- Да, - ответил я.

- Понимаете, тут случилась одна досадная неприятность. И мне...

- А вы кто? - спросил я.

- Я товарищ господина ... - серьезный назвал фамилию канадца. - Мне бы очень хотелось с вами встретиться. Как можно скорее.

- Скорее - это когда?

- Прямо сегодня. Прямо сейчас.

- Сейчас я не могу, - сказал я после небольшой паузы. - Я уже собираюсь спать. У меня был очень тяжелый день.

- Тогда завтра. Утром. Запишите адрес, - он продиктовал. - Подъезд номер один. Пропуск для вас будет. Меня зовут Анатолий Петрович. Договорились? Часам к девяти. Хорошо?

- Хорошо! - ответил я и отключился.

Какой милый адрес! Какой милый подъезд! Через него когда-то входил Юрий Владимирович Андропов. А завтра войду я. Или нет - не войду, а уеду, уеду в Кокшайск, уеду, чтобы никогда не возвращаться назад. Анатолий Петрович! Не жди меня!

Серьезные люди рассаживались по "Волгам" с синими и красными фонариками на крышах, метрдотель в облегающем сюртуке, с кружевным платочком в наманикюренных пальцах объяснял группе недавно прибывших японцев, что ничего особенного не случилось, что люди в камуфляже и с короткоствольными автоматами лишь внешнее, лишь проходящее, лишь то, что имеет к русской душе отношение случайное, но приглядевшись внимательнее, я понял, что это не метрдотель, а известный камерный певец, приехавший на свой же концерт в - конференц-зале отеля.

- Комбава! - поприветствовал я несчастных туристов, они же, слегка ошарашенные, радостно закивали.

Иосиф Акбарович поджидал меня под козырьком. Он курил, часто затягивался, имел взъерошенный вид.

- Твои познания в языках внушают трепет, - сказал Иосиф.

- Если тебя как-нибудь, не дай бог, измудохают, у тебя будет много времени на лечение, то ты по моему примеру сможешь заняться компьютерным освоением языков. Эффект практически нулевой, но впечатление можно произвести...

Известный камерный певец вышел вслед за нами, и Иосиф, по моему примеру приняв его за метрдотеля, прищелкнув пальцами, сквозь зубы обратился к нему:

- Любезный! Изобразите-ка нам такси!

Одутловатое лицо певца от обиды залоснилось.

- Это певец, а не работник гостиницы, - пришел я на помощь.

- Ну, пусть подработает! - сказал Иосиф. - Предоставление услуг самый надежный бизнес, а на вокальное искусство надеяться глупо...

Тут возле нас затормозил темно-красный "мерседес", и водитель крикнул, что послан Снежаной, чтобы поступить в подчинение к Иосифу Акбаровичу.

- Это я! - объявил Иосиф, и мы полезли в "мерседес".

- Ты бы хоть напоследок что-нибудь спел! - на прощание предложил Иосиф певцу, а мы поехали. Кто знает - может, певец и блажил нам вслед. Куда, куда вы удалились!

Тут я вспомнил, что только завтракал, причем стряпней Иосифа.

- Иосиф! - сказал я. - Если мы едем к Ивану, давай купим еды. У него же всегда шаром покати.

- Со вчерашнего у него должны были остаться огурцы и куриные грудки. Грудки мы пожарим, огурцы пойдут на закусь... Следовательно, нужны хлеб и водка. Ну, пять-шесть пива. И потом - как ты можешь думать о еде? Убили моего сына!

Иосифа несло. Четверо дочерей! Четверо красавиц. И сейчас он должен был начать говорить, что его жизнь поломана, что он всегда занимается другими людьми, другими делами, а не собой, не своими делами, что если бы он был занят собой и своими делами, то не упускал бы сына из поля зрения, что тогда бы с сыном ничего не случилось. И он действительно начал это говорить, начал выгружать из себя потоки слов, все - монотонно, без ващинского напора, но куда с большей убедительностью. Я немного послушал, послушал, достал телефон и набрал номер моего приятеля, того, что снабжал меня материальчиками.

Мой приятель что-то жевал и очень удивился моему звонку. Голос его пробивался сквозь похрустывание и дробящееся эхо. Я объяснил, что меня позвали на беседу в одно хорошо известное ему учреждение, что мне бы хотелось с ним посоветоваться, как себя вести.

- А что за учреждение-то? - спросил мой приятель.

- Контора. Бывшая глубокого бурения, ныне - федерального. Я должен быть там завтра утром, вот я и хотел...

Мой приятель хмыкнул.

- Пусть пришлют повестку. По устному приглашению не ходи. Ты как вообще? Оклемался? Ничего не болит?

- Нормально всё со мной. Спасибо за совет! - сказал я. - Позвоню послезавтра! Пока! - и вспомнил, что мною у гостиницы оставлен джип! С исполнительным, вышколенным водителем! А я еду прочь на другой машине! Я позвонил водителю джипа, спросил, что тот делает. Он, оказывается, смотрел телевизор, обзор матчей еврокубков. Я поинтересовался - не звонил ли кто ему, не разыскивал ли? Водитель ответил, что ему звонил Кушнир, спрашивал, чем вызвана задержка, говорил, что закуски ждут, водка холодится, вина шамбрируются. Я поинтересовался - в каком ресторане, а водитель ответил, что об этом должен знать я. Тогда я сказал ему, что на сегодня он свободен, что своей властью я отпускаю его на все четыре стороны, и набрал номер Кушнира.

- Слушай! - стоило Кушниру услышать мой голос, как он взял капризно-барственный тон. - Это ни в какие ворота не лезет! Все куда-то подевались, Шарифа нигде нет, Ашота нигде нет, а ты не едешь, я сижу в кабаке, ем уже вторую порцию паштета... Подожди, тут по телевизору... Я тебе перезвоню!

- Ты не видел там телекамер? - спросил я у Иосифа Акбаровича.

Иосиф как раз наливал в стакан с тяжелым, толстым донышком что-то насыщенно-коричневое. В темно-красном "мерседесе" имелся бар, в баре стояли хрустальные штофики без этикеток. Культура! Узнай по цвету, по запаху! Или - знай заранее, что ты можешь найти в автомобильном баре. Нет, что вы! Этот сорт коньяка в машине не пьют! Скоты!

- Где? - откликнулся Иосиф.

- Там, в гостинице. Не было ли там телевизионщиков? Из всяких там "Дорожных патрулей" или "Дежурных частей"? Или просто из какой-то телекомпании?

- Вроде какой-то малый ходил с камерой на плече. А что?

- Если сейчас Кушнир смотрит какие-нибудь новости, то он узнает, что наш канадец... - я запнулся. - Что он... это...

Отданный нам в пользование водитель смотрел на меня в зеркало заднего вида. У него было очень легко забывающееся лицо. Такие лица всегда меня интересовали. Никаких отличительных черт! Как с обладателями таких лиц общались женщины, какие у них рождались дети? Обезличенные лица. Или, когда они оказывались вне исполнения, вне службы, откуда-то появлялось обычное, человеческое выражение? Куда они сдавали его на время работы? Где находилась эта камера хранения индивидуальности? Кто заведовал таким учреждением? Это был, должно быть, удивительный человек: он ведь мог поддаться соблазну и спутать лица, спутать выражения. Перемешать ячейки...

- Ну! - поторопил меня Иосиф.

...перемешать их содержимое, принимать одни номерки, одни квитанции, а выдавать не то, что было сдадено, выдавать по другим, а потом с хитрой улыбкой наблюдать за метаморфозами. Хотя - какие могут быть метаморфозы у людей с одинаковыми лицами? Серое меняется на серое, блекло-коричневое на блекло-коричневое. Шило на мыло. Мыло на шило.

- Ну! - Иосиф толкнул меня локтем.

- Простите, что перебиваю, - сказал водитель, - но в спинке правого переднего сиденья имеется телевизор. Можно посмотреть новости...