Простой советский спасатель 3

— Если в моих силах выполнить обещание…

— Я все понимаю. Твои цели они такие смелы е и благородные. Но, пожалуйста, можешь мне пообещать, что не будешь лезть на рожон без крайней необходимости?

— Могу, — с облегчением выдохнул я. — Всего-то. Я же стараюсь думать, прежде чем делать, — я чмокнул Лену в носик. — Ну что, пора прощаться?

— Думает он, — фыркнула девчонка. — В Лиманский свой ты тоже рванул, хорошенько подумав?

— Ну-у-у-у… — я почесал затылок. — Иногда я бываю внезапным.

Мы оба расхохотались, затем дружно сложили мои пострадавшие вещи, Лена всучила мне в руки пакет с крыжовником, и собирались расставаться, когда я сообразил: на дворе практически ночь, и девушке придется одной пробираться домой.

— Так, стоп. Пошли, я тебя домой провожу!

— Да ну тебя. Светло еще! — отмахнулась Лена, ноя видел ей приятно мое внимание.

— Светло не светло, уже темнеет. Еще минут десять и все, хоть глаз выколи. Ты через парк собралась домой?

— Ну, да, так короче. Там в заборе дырка есть. Я через нее. Так быстрее, чем в обход по Романа. Десять минут и я дома, не переживай.

О, да, сколько себя помню, пролом в больничной бетонной ограде заделывали десятки раз, но всегда находился таинственный кто-то, кто опрокидывал одну из плит, сокращая гражданам путь к медицинским корпусам.

Окончательно путь замуровали, когда по всей стране усилили меры по антитеррористической безопасности. И теперь на территорию центральной районной больницу (официальное название) можно попасть только через два пропускных пункта. Хотя я давно в той части парка не гулял в моем времени, может, добрые люди еще что-то придумали, чтобы сократить путь.

— Категоричное нет, — отрезал я, подхватывая пакет. — Пошли, провожу. Крыжовник будешь?

Я повесил сумку на руку, раскрыл кулек с ягодами и предложил Лене.

— Это тебе, витамины!

— Ты мне, а я с тобой делюсь. Ну, Лен, мне оному много, — я шутливо толкнул ее в бок.

— Умеешь ты уговорить, — хихикнула девушка. — Ладно, пошли, только быстро! Тебе еще обратно возвращаться!

Мы взялись за руки и помчали, точнее, пошли не очень быстрым шагом. Лена сначала пыталась нас подгонять, но куда этой пигалице против моей дури.

— Леш, ну, все, пришли! Беги обратно! Тебя и так в погибшие записали!

Мы остановились на углу моего (нашего) родного дома. Здесь прошли мое детство и юность. Вон на той площадке мы играли в «Знамя» и в бадминтон. На зеленой между ломами резались с пацанами в футбол. А вот об эти две торцевые стенки долбили мячом в набивного. И если в сером доме жильцам было все равно на бесконечный стук мяча, первый этаж располагался высоко от земли. То в панельной пятиэтажке в клеточку жила вредная тетка. Мы ей вечно мешали своими играми, она постоянно орала на нас. Ну, мы ей и мстили за склочный характер.

А вот знаменитый стол посреди нашего двора. Здесь мы собирались с гитарами, став постарше, и орали под три блатных аккорда:

Гоп-стоп мы подошли из-за угла, Гоп-стоп, ты много на себя взяла, Теперь оправдываться поздно Посмотри на эти звезды, Посмотри на это небо, Ты видишь это все в последний раз!

Здесь я приобщился к дворовому творчеству, спел свои первые песни не про партию, Ленина и крылатые качели. В школе пришлось ходить в хор. Не знаю как в двадцать первом веке на уроках музыки, в в мои школьные годы мы не только изучали биографии композиторов, мы еще и пели.

В школе был хор, и наш музыкант Сергей Иванович Тарала, отбирал в него самых голосистых, то бишь способных и талантливых. Мне не повезло, я оказался в их числе. Бегал от хоровых занятий, как черт от ладана. Наверное, зря. Но умение бренчать на гитаре осталось со мной, как и голос. Так что для друзей иногда пою. Пел. А вот интересно сохранились мои навыки в новом теле? Нужно как-нибудь проверить.

После перестройки, когда все рухнуло, учитель ушел из школы организовал маленький ансамбль и лабал на свадьбах. Позже открыл свою студию записи в нашем Энске. Когда жизнь в стране более-менее наладилась, вернулся к преподаванию, но учил уже за деньги.

Я все-таки проводил Лену для подъезда, хотя в душе все застыло от предвкушения страха и надежды: ожидал увидеть отца. Летними вечерами наш подъезд собирался на скамейках под виноградной беседкой, который сделал отец своими рукам. Мужики на одной лавочке, женщины на другой, общались смеялись. Иногда тоже пели что-то, не под гитару, конечно, а как говорится, а капелло.

Мы детвора бегали тут же, кто в войнушки играл, кто в песочнице ковырялся. Ребята постарше сидели на столике, уже с гитарами и девочками своего возраста. Мелюзга поглядывала в их сторону и завидовала. Иногда подбегали к старшему брату или сестре с каким-нибудь глупым вопросом или просто постоять. Но таких нахальных малолеток быстренько изгоняли от заветного «взрослого» места.

И тогда на весь двор раздавалось чье-нибудь голосистое: «Ма-а-а-а-ам! Ванька меня дура-а-ако-ом назвал! Ска-а-а-жи ему-у-у-!»

Но мама было н о того. Уставшие за день на работе, после всех семейных дел, мамы наслаждались отдыхом. В вечерних сумерках звучали переливчато женские голоса, выводя «Нэсе Галя воду» и «Ой, то не вечер, то не вечер, мне малым мало спалось», «Розпряхайте, хлопци, конев, та лягайте спочивать», «Смуглянка-молдаванка».

Девятого мая, после парада, похода на Площадь Революции и семейных мероприятий, мужики спускались во двор покурить и пели:

День Победы, как он был от нас далек, Как в костре потухшем таял уголек, Были версты, обгорелые в пыли, — Этот день мы приближали, как могли. Этот День Победы — Порохом пропах.

Хорошие у нас были соседи. На субботники всем двором выходили, клумбы сажали, бордюры подбеливали, пирожками угощали друг друга.

Мне было лет двенадцать когда наши девчонки загорелись идее создать дворовой театр. Не помню, какую сказку мы ставили, но мы это сделали! Театральную сцену организовали возле нашего подъезда, соорудили занавес. В самом подъезде была гримерка. Месяц мы репетировали и готовились, а потом нарисовали билеты и вручили всему двору приглашения на спектакль.

Родители, дедушки и бабушки, и мы — все были счастливы. Нам никогда не было скучно без компьютеров, которых мы в глаза не видели. Без мобильных телефонов мы всегда знали, где сейчас кто-то из друзей, во дворе, в парке или в халабуде в подвале под домом, куда нам категорически запрещалось спускать. Но кто бы слушал какие-то там запреты!

Точно также как и наши папы и мамы без отслеживающих программ находили своих неугомонных чадушек со сбитыми коленками, перепачканных в глине и пыли, но счастливых и довольных. Мы ели зеленую алычу и абрикосы с земли, не помыв и даже не протерев. И никто из-за этого не умирал. Стрелялись белыми абрикосовыми косточками, прыгали с крыши подъезда на огороды позади лома, играя в войну или казаки-разбойники, дружили дворами и читали взахлеб приключенческие книги. Мы жили полной жизнью, не теряя не минуты, нам было мало целого мира.

Черт, Леха, что-то тебя сильно занесло! Я развернулся и пошел обратно в больничный городок. За моей спиной мамин голос выводил:

Не слышны в саду даже шорохи, Всё здесь замерло до утра. Если б знали вы, как мне дороги Подмосковные вечера. Если б знали вы, как мне дороги Подмосковные вечера.

В больницу я попал минут через десять. Зашел в отделение, ожидая криков и ругани от старшей медсестры, но все получилось неожиданней, чем я мог представить. Изобразив виноватую улыбку на лице, я подошел к сестринскому посту и остановился, глядя на русую макушку Василисы, которая склонилась над рабочим журналом и что-то там писала.

Я терпеливо ждал, когда старшая смены закончит писать и поднимет голову, когда за моей спиной где-то в коридоре скрипнула дверь, послышались шаги, кто-то неторопливо пошел в нашу сторону, негромко громыхая чем-то железном обо что-то металлическое.

Как ни странно Василиса даже не оторвалась от своего занятия, продолжая что-то усердно писать и заполнять, чем несказанно меня удивила. Я оперся плечом об угол стены и продолжил спокойно ждать, как вдруг услышал.

— Ой, мамочки! Покойник пришел! — пискнул перепуганный до смерти девичий голос, следом зазвенел железный поднос, выпавший из рук, видимо, медсестры. Я стремительно обернулся, но было поздно: на полу лежало обмякшее женское тело.

— Что тут… О, господи! — поднимаясь со своего места, рявкнула Василиса, но увидев меня, зажала рот ладонями, чтобы не заорать.

— Только без паники! Я живой! Все в порядке! — торопливо произнес я и шагнул к медсестричке, по-прежнему пребывающей в обмороке.

Надо отдать должное старшей смены. У Василисы была железная выдержка и стальной характер. Не прошло и пяти секунд как она покинул свой пост и присоединилась ко мне. к тому времени я уже поднял девушку с пола и стоял размышляя куда же её положить.

— В сестринскую неси! — скомандовала Василиса и пошла вперед, прокладывая путь и попутно загоняя всех любопытных обратно в палаты. Её зычный и суровый голос срабатывал безотказно. Ходячие пациенты, которые рискнули высунуться на грохот упавшего подноса, быстренько ретировались.

По все-таки палатам уже понеслась волна возбужденного шепота:

— Парнишка вернулся! Живой.

— Не может быть!

— Вот те, крест, сам видел. Идет по коридору, кого-то на руках несет.

— Кого?

— Да не разглядел! С пожара, наверное! — А сам что? Цел?

— Ни кровиночки!

— Так может покойничек? Призраком пришел, попрощаться или еще что?

— Ну, дед, ты загнул!

— А что! Вот у нас в деревне бабка померла, похоронили. А она давай приходить к родне.

— Зачем?

— Так зажилил родственнички-то бабкино колечко обручальное! Вот пока не прикопали на могилке, она им житья не давала!

— Брехня!

— Сам брехун!

В палате напротив сестринской, в которую мы вошли, разгорался нешуточный скандал. Василиса показала, куда положить напарницу, всунула мне в руки нашатырь, точнее ткнула пальцем на шкафчик, где стоял пузырек, и ушла наводить порядки.

Я уложил девчонку, потоптался, размышляя над глобальным вопросом: может дождаться Василису, пускай сама приводит в чувство эту чувствительную особу? А то я ее в чувство приведу, она меня увидит, снова заорет и в обморок.

Бледная медсестра лежала, не шелохнувшись. Черт она вообще дышит? Я склонился над телом, прислушался. Вроде дышит, а сердце как колотится прямо как у зайца в силках. Взял холодную руку, нащупал пульс, посчитал, чуть повышен, но не смертельно.

В палате напротив вещала Василиса, красочно так виртуозно. Я аж заслушался, забыв выпустить девичью руку и з своего захвата. Без единого мата, без грубых слов, старшая медсестра чехвостила здоровых мужиков на все лады, вежливо и не переходя на личности. «Профессионал!» — мысленно поставив женщине десять из десяти, я вернулся к бездыханному телу.

Все-таки придется приводить в чувство, а то боюсь Василиса не оценит мое восхищение ее словарным запасом и вторая порция достанется мне. И надо же было такому случиться, только я собрался отойти от девушки к шкафу за бутылкой с нашатырем, как именно в этом момент медсестра открыла глаза, увидела меня рядом с собой.

Я улыбнулся как можно ласковей, успокаивающе погладил девичью ладошку, и поднялся, чтобы выйти в коридор, позвать Василису. Когда подошел к дверям, краем глаза заметил на столике свою папку, обрадовался и решил сразу забрать с собой. К девчонке я, конечно же, повернулся спиной, не ожидая никакой подлянки. И напрасно.

За моей спиной что-то тихо бряцнуло, я начал оборачиваться, но тут меня накрыло медным тазом. Точнее, железным подносом для инструментов, которым добрая девочка огрела меня по голове.

«Да твою ж морскую каракатицу!» — вспыхнуло в голове и погасло.

Глава 6

— Дура, ну что за дура! Это ж надо! Чему только в медучилищах сейчас учат! Это ж надо, принять живого человека за мертвеца! И это советская медсестра! Комсомолка! Еще скажи, что в бога веришь? Как ты могла вообще такое подумать?! Как тебе в голову такое пришло?! Ты понимаешь, что ты наделала? Да за такое пациент на тебя в милицию заявление напишет и будет прав!

— Ва-а-асилиса… ик… Тимофе-е-е-вна-а… ик… Я не хо-оте-ела-а-а! Сказа-а-али сгорел… ик… А тут он-он! Ик!

— Да пойди ты уже воды попей что ли! — рявкнула Василиса. — Это ж надо живого человека! Пациента! По голове подносом! Ты о чем думала?! Ну, дура, как есть, дура! Иначе и не скажешь!

— Ага, ик… А чего он подкрался к Вам… ик… и стоял как привидение!

— Уйди с глаз моих, Верка! — прикрикнула старшая смены. — Да, Лесаков, голова — твое слабое место! Береги голову, Лесаков, она тебе еще пригодится.

— А Вы шутницу, Василиса Тимофеевна, — делая попытку подняться, ответил я. — Это за что ж меня так?

— Лежи, оглашенный. Натворил делов, лежи теперь! Тебе полный покой прописан вот и отдыхай. Сейчас осмотрю в палату и что я тебе ни сегодня, ни завтра не видела! Только на процедурах. Уяснил?

— Так точно! — улыбнулся я.

— Ой, ма-а-амочки! — пискнула Верочка, появляясь в дверном проеме.

— Что опять? — Василиса грозно сдвинула брови.

— Н-ничего… Простите, Алексей, — всхлип. — Я не хотела, я… я… я не знаю, что на меня нашло! — девочка беззвучно зарыдала, глядя на меня огромными несчастными глазами.

— Да ладно, у всех бывает, — поморщился я, осторожно пробуя шишку на затылке.

— Да не у всех проходит! Ну, Киселева! Ну, учудила!

— Василиса Тимофеевна! Про-остите! Я больше не буду! — судорожный вздох и еще один всхлип.

— Да, ладно, Вам, Верочка, ну с кем не бывает, — улыбнутся я.

— Вот именно, что ни с кем не бывает! И только эта, — старшая медсестра бросила сердитый взгляд на несчастную Верочку, сжавшуюся в комочек, — Вечно умудряется что-нибудь учудить! Так, Лесаков, осторожно поднимаемся в палату, — Василиса, наконец, закончила все свои манипуляции над моим бренным телом. — Голова не кружится? На ногах стоишь?

— Не кружится. Стою. Да все в порядке, Василиса Тимофеевна, — как можно более искренне улыбнулся я. — Дойду и сразу спать!

— Я тебе дойду! Иди сюда, недоразумение. Берешь и отводишь в палату! И попробуй мне только шаг влево или вправо!

— Попытка к бегству — расстрел, — пробормотал я, пряча глаза, в которых плескался безудержный смех, отчего-то вся эта ситуация меня неимоверно смешила.

— Пошути у меня тут, умник! — уже беззлобно рыкнула старшая смены и устало поинтересовалась. — Ты где был-то? Мы же и правда думали что ты погиб. Ваську спас, а сам за котом метнулся и все, накрыло тебя.

— А про кота-то откуда знаете? — удивился я. — Да и Ваську не я спас, а ребята пожарные.

— Как не ты? — Василиса зависла, размышляя над моими словами. — А ну-ка, погоди. Чаю хочешь? С баранками?

— Не откажусь, — согласился я: вот как раз и опробую свою версию.

Оно понятно, девчонки — это тебе не следователь. Но с учетом недостоверной информации, которую уже выдала Василиса, думаю, выкручусь. Очевидцы происшествий практически всегда мало что помнят, предпочитая выдавать свои фантазии за действительность, рассказывают свою версию событий. А, значит, я спокойно могу гнуть линию, что вышел из горящего здания и пошел, куда глаза глядят. Шок у меня был и все дела!

Верочка начала суетится. Поставила на подоконник большую железную емкость, налила туда воды из графина, всунула кипятильник и принялась накрывать на стол.

На свет появился рафинад в красно-сине-белой до боли знакомой коробочке. Такая всегда стояла в бабушкиной тумбочке, а я таскал из нее кусочки. Это было вкуснее карамалек. Ванильные бублики, или баранки как их называли гости города из других уголков нашей страны. Три чашки в красный горох и чайные алюминиевые ложечки.

— Ну, рассказывай, — велела Василиса, когда Вера с помощью специальной, видимо, кружки, разлила кипяток по чашкам, в которых уже плескалась заварка.

Старшая медсестра отхлебнула чай, хрустнула баранкой, спокойно ожидая начало моего рассказа тогда как молоденькая фантазерка едва на месте не подпрыгивала от нетерпения.

— Да нечего рассказывать, — макая кусочек сахара в кипяток и закидывая его в рот, пожал я плечами.

— Как это! Девочки рассказывали, как Вы храбро кинулись спасать сначала тетю Машу. А потом и в дом полезли, чтобы она не полезла, чтобы Ваську спасать!

Я малость подзавис, пытаясь сообразить, что Верочка имеет в виду. Потом до меня дошло: это она пересказывает репортаж с места событий от очевидцев про то, как я бабульке в синем халате не позволил забежать в горящее здание за орущим иродом. Тетя Маша, значит, запомним.

— Так, а она чего кинулась-то? Этот Васька-угорелец, он ей кто?