Охота на одиночку

Сергей Бондарчик

Охота на одиночку

(антидетектив)

1

Глухая чернота неохотно расступилась, и сквозь нее стали проступать серые сумерки. Жизнь возвращалась ощущением зудящей, пульсирующей боли. Какая — то грязная муть в сознании и ощущение адской боли в разбитом теле. Но это все-таки была жизнь.

Он попытался перевернуться на левый бок, но тотчас рухнул в беспамятство, оглушенный резкой болевой вспышкой. Ему показалось, что бесшумный взрыв разнес его голову, и она разлетелась дождем сверкающих осколков, словно стеклянный шар, начиненный динамитом.

И снова сквозь тьму пробился сумрак. Что-то белое перед глазами, темные полоски поперек, как бы в нерезкости. Это раздражало. Мучительным усилием он отвернул глаза. Сумрак, испятнанный тенями.

Господи, как больно…

Если не делать резких движений, лежать совершенно неподвижно, боль уходит внутрь и тупеет, затаившись в глубине тела. Наивная уловка. Ее хватает от силы на минуту, а потом боль начинает просачиваться наружу: перетекает в ноги, сдавливает грудь, пульсирующими очередями пронзает голову.

Потом проступает запах измятой травы. Запах — это жизнь, и он жадно, сквозь боль в груди, втягивает в себя терпкую свежесть, панически боясь потерять ее во тьме беспамятства.

Звуки. Из мертвого беззвучия — шорох листьев над головой, скрипящие крики птицы где-то вдали, приближающийся гул автомобильного мотора.

Кажется, жив. Но до чего же все-таки больно. Откуда она, эта невыносимая боль? Будто сунули в камнедробилку и вышвырнули раздробленного на измятую пыльную траву.

В поле зрения снова — размытая белизна, в темных полосах и разводах. Он пошевелил пальцами и медленно, осторожно вытянул руку. Пальцы уперлись в гладкую, бархатистую кору молодой березы.

Именно березы. Сознание вынырнуло из беспамятства и зафиксировало это с несомненностью факта. И еще зафиксировало бурое пятно чуть выше того места, где лежали его пальцы. Он сделал над собой усилие, чтобы найти связь между бурым пятном, березой и собой. Он подсознательно чувствовал эту связь. Нет, не получилось — разрозненные картинки не сложились в логическую цепь. Память молчала.

В серо-голубом угасающем небе бесшумно двигался серебристый шарик, оставляя за собой розоватый след. Ему вдруг нестерпимо захотелось встать. Чего бы это ни стоило. Встать, потому что нельзя больше здесь лежать, невозможно. Встать и…

Он перекатился на живот. Правое плечо полоснуло болью. Он замер. Потихоньку… осторожно… чуток переждать… обмануть эту жалящую сволочь… Ну вот, затихла. Теперь подтянуть ноги к животу…

Беспамятство.

Он лежал на склоне заросшей бурьяном насыпи, в десяти метрах от шоссе, которое в этом месте плавной дугой поворачивало к северу. Шоссе было плохонькое — так, проселок местного значения. Даже днем тут было не очень-то оживленно, а сейчас, около полуночи, и вовсе безлюдно. Проскочит иногда шальной мотоциклист, деревенский рокер без номера, или прогромыхает запоздавший колхозный самосвал, оставляя за собой шлейф навозного смрада. Междугородное шоссе было впереди, в двух километрах отсюда, сразу за мертвым лесом, догнивающим в болотце. Там, на развилке, стоял красивый указатель с надписью на русском и английском.

2

Дача Ерохина была на сорок девятом километре. Добираться электричкой — дело муторное: час едешь да еще час топаешь от станции до дачного поселка; автобус ходил, мягко говоря, редко, брался отчаянным штурмом, с хрустом костей, — не каждому по нутру такие молодецкие забавы, уж лучше пешком. Но то для простых, «безлошадных» дачников, а Ерохин все ж таки был директором таксопарка. Смешно ему, имея служебную «Волгу», маяться дорожными тяготами. Он и катался, сам за рулем. В пятницу, запасшись провиантом для семейства, отправлялся в путь, а в понедельник с утра пораньше приезжал на родное предприятие. Куда как удобно, чего там. Но в последнее время Ерохин почувствовал некий неуютный сквознячок. Вконец обнаглевшая общественность стала совать нос в разные заповедные сферы, и, чтобы не дразнить гусей, директор демократично пересел на место пассажира. В пятницу кто-нибудь из надежных ребят-таксистов забрасывал его на дачу, а в понедельник первой электричкой — что поделаешь! — Ерохин возвращался в город. Пустячок, но со смыслом, по крайней мере никакой правдолюб теперь не уколет, мол, на выходные дни служебный автомобиль из народного достояния превращается в личную собственность директора.

Сегодня машину вел Зосимов. В надежных ребятах до сей поры он не числился, но так сложилось, что выбирать было не из кого, — надежные вкалывали на линии, бюллетенили или загорали в отпуске. Развалюха Зосимова третий день стояла на яме, сам водитель кантовался на случайной работе: слесарил, подменял кого-нибудь в ночную смену, а то и просто болтался по таксопарку. На него и показал главный механик. Дескать, мужик вроде неплохой — не из тех, кто нынче начальство в грош не ставит и права качает на митингах. Ну, Зосимов так Зосимов. Но для верности вызвал того к себе, о жизни порасспросил, узнал о развалюхе таксомоторе и, покивав сочувственно, намекнул на кое-какие перспективы в смысле новой машины. Зосимов тихо возрадовался, и когда Ерохин — как бы между прочим — попросил об одолжении, он тотчас согласился.

Свернули с шоссе на узенький проселок, ведущий к поселениям дачников. Ерохин сказал:

— Вот приедем, покажу тебе мою фазенду. Веришь — своими руками собрал, по бревнышку, по кирпичику. От фундамента до чердака. И печку сложил, и водяное отопление наладил, и даже колодец вырыл. Другие чертову уйму денег на это угрохали, а я решил: нет, парень, сам построишь. Голова на плечах есть, руки вроде не из задницы растут — построишь. И построил. Ну, на материалы, конечно, потратился, их, как говорится, под кустиком не найдешь.

Зосимов краем уха слышал, как и чьими руками строилась директорская дача, но счел за благо промолчать, отделавшись чем-то вроде: нужда заставит, так и не то сотворишь.

— Вчера повезло, — продолжал Ерохин, — купил насос «Малютка», хочу опустить в колодец, пусть воду качает. Надоело ведрами таскать.

— Насос — это хорошо, — неопределенно заметил Зосимов, уворачиваясь от голосующих дачников перед автобусной остановкой. — Может, осчастливим кого? Ишь, как маются, бедняги…

— В этом мире всех не осчастливишь, — философски сказал Ерохин. — Ничего, тут автобусом — десять минут… Кстати, о насосе. Помог бы ты мне его поставить, а? Ну так хочется посмотреть, как он, зараза, воду будет качать! Завтра семейство нагрянет, а у меня сюрприз: кнопочку нажал — вода потекла. Поможешь?

— Само собой. Какие проблемы?

— Вот и я думаю, никаких проблем. Инструменты имеются, стальной уголок найдется, кабель, винты там разные…

Ладно, подумал Зосимов. Хоть и пятница, и приехать пораньше не мешало бы… Ну ничего, пожертвую часиком, все-таки начальство просит.

Работа затянулась часа на три. Ерохин как-то незаметно слинял в сарайчик, затюкал топориком, изображая страшную занятость, а Зосимов резал ножовкой уголки, сверлил отверстия, монтировал на срубе колодца выключатель, тянул силовую подводку, короче, всю работу провернул сам. Но когда был затянут последний винт и осталось только нажать на кнопку, у колодца чудесным образом возник хозяин и деловито спросил: «Ну как?» А что — как? Подставляй ведерко и набирай воду — сделано добротно, халтурить не умеем.

По солнцу — всего лишь ранний вечер, а на соседней даче по телевизору позывные программы «Время». Эти чертовы белые ночи — хоть уже и догорающие — кого хочешь собьют с толку. Зосимов глянул на часы и заторопился. Насос, конечно, штука хорошая, но пилить по шоссе на ночь глядя удовольствие на любителя.

— Не будь ты за рулем, обмыли бы мы это дело! — расчувствовался Ерохин. — Работа фирменная, в лучших традициях. Оно бы неплохо еще коробочку приделать на выключателе, чтоб дождь не заливал, но это я сам как-нибудь.

— Если надо, могу и коробочку, чего там…

— Ничего, ничего, не к спеху… Ты вот что, когда будешь проезжать тридцать четвертый километр, сверни налево, на проселок. Шоссе делает большую петлю, а ты — напрямик, через деревню Тарутиху. Восемь километров срежешь за нечего делать.

— Не застряну в какой-нибудь деревенской колдобине?

— Там асфальт. Кое-где, правда, разбитый, но ничего, проскочишь… Давай я тебе хоть яичницу на посошок сварганю, а? С копченым салом.

— Бог с ней, с яичницей, — сказал Зосимов. — И так приеду черт-те когда…

— Ну да, ну да, — понимающе произнес Ерохин. — Ты это, машину загони в пятый бокс, ключи у дежурного.

Низкое солнце уже катилось по зубчатой кромке придорожного леса, полосуя шоссе длинными тенями. Зосимов притормозил перед поворотом, пропустил отчаянно громыхающий «Урал» с прицепом и свернул на проселок. Трясясь на разбитом, латаном-перелатанном астальте, запоздало пожалел: стоило менять шило на мыло, тащиться по этой стиральной доске ради каких-то восьми километров; по шоссейке с ветерком — знай жми под сотку! — проскочил бы куда быстрее.

А Ерохин-то, паразит, не предложил срезать петлю, когда на дачу ехали. Еще бы — не тот комфорт. Может, вернуться, от греха, подальше?..

Да ладно, подумал Зосимов. Как-нибудь прорвемся. Авось…

3

Сержант Грищенко ругался от души, трясясь в кабине милицейского «уазика» по разбитому проселку. Суровая служба еще не довела его до сотояния полной остервенелости, когда острые эмоции выражаются исключительно матюгами. Самое сильное ругательство у него было: за-ра-за! В эту «за-ра-зу» вкладывалась и злость, и досада, и горестное недоумение.

Казалось бы, отстрелялся на сегодня, разобрался со всеми конфликтными мелочами жизни, — забей напоследок «козла» в дежурке и топай домой, где, по агентурным данным, стынет в холодильнике окрошка и пара бутылок пива. А завтра — выходная суббота, банька и прочие волнующие перспективы. Так нет же, пятницкие черти не дремали и подкинули-таки сюрприз. Позвонили из этой треклятой Тарутихи и паническим голосом сообщили о каком-то раздолбае Петьке, который бегает по деревне с двустволкой, ищет жену и грозится начинить ее дробью, а заодно и всех родственников, начиная с тещи.

Ух, за-ра-за!.

— Да не переживай, Семеныч! — сказал водитель Вася. — Повяжем мы этого му… извиняюсь, мужика. Все они храбрые под градусом да перед своими. Увидит милицию — наделает в штаны.

— Не наделает, Вася, — вздохнул Грищенко. — Знаю я этого заразу… Он дурной, понимаешь? А поддаст — дуреет до полного скотства, ни черта не соображает. И, главное, ни черта не боится, причем не от великой храбрости, а от великой дурости.

— Видали мы таких бешеных… Больше на публику работают. Чтоб страх нагнать на деревенских, чтоб уважали, значит.

— Оно-то да, есть немного… Жаль, пятницу мою изгадил, паразит несчастный. Такое было настроение!.. Нет, надо изгадить. За-ра-за!..

Вася понимающе кивнул и включил карманный приемничек, хитроумно укрепленный на приборной доске. Пропищал «Маяк», диктор сообщил, что в Москве двадцать один час, а потом прочувствованно рассказал об ужасном состоянии польской экономики.

— Ты бы лучше о наших болячках потолковал, — посоветовал диктору Вася. — Горазды мы в чужие кастрюли заглядывать…

— Навешает мне моя Надюха, — убежденно сказал Грищенко, думая о своем. — Никакого понятия о тонкостях милицейской службы. Ты ей — оперативная обстановка, а она — вперед всех лезешь, а на тебе и рады воду возить. Точно, навешает.

До Тарутихи оставался километр с небольшим, когда в той стороне прозвучал выстрел. Гулкий такой, раскатистый, эхом отразившийся от темнеющей стены запольного леса.

— Ого, — сказал Вася. — В деревне пахнет жареным!

— Этот придурок прямо-таки просится в зону, — пробормотал сержант. — Придется устроить ему черную пятницу. Останови где-нибудь у крайней избы.

Из-за придорожных кустов вышел расхристанный дядька с кривой дубинкой. Он замахал рукой, пританцовывая от нетерпения и часто оглядываясь. Вася тормознул. Грищенко спрыгнул на придорожную траву, потрогал кобуру.

— Это меня послали встречать, — сказал дядька, пришептывая и делая большие глаза. — Тут у нас такое… Чистый бандитизм, прости господи!

— Мужики в деревне есть? — поинтересовался Грищенко.

— Как же без мужиков-то? Есть мужики. Десятка два наберется. Не шибко молодые, но есть.

— Десятка два на одного паскудника? Ну и ну… Скрутили бы да врезали как следует, чтоб ума прибавилось. Что, слабо?

— Так страшно же! Бегает с ружьем, грозится всех поубивать. Это же Петька, не кто-нибудь. Ежели в подпитии — чистый зверь! Хоть в подполе хоронись.

— Ладно, дядя, не трусь, — небрежно произнес сержант. — Сейчас мы его успокоим… Полезай в кабину, покажешь дорогу.

«Уазик» медленно, словно крадучись, покатил в сторону деревни. Вечернюю тишину разорвал еще один выстрел из дробовика.

— Поднажми, Вася, — сказал сержант. — Пора брать за холку этого террориста задрипанного, пока он и в самом деле кого-нибудь не укокошил.

Около древнего, прогнувшегося веером забора остановились.

— Где-то здесь, — осипшим голосом произнес дядька.

— Намек понял, — сказал Грищенко. — На том, как говорится, мерси. И давай огородами… Сейчас тут начнется серьезный мужской разговор.

Дядька не стал долго себя уговаривать, шмыгнул в кусты и сгинул. Где-то невдалеке раздался визгливый, на нерве, голос: «У-у, суки, попрятались? Выходи по одному! Всех порешу!»

— Вон в том дворе, — показал сержант. — Похоже, на задах. Обойди его слева, тишком. Я пойду на контакт. Когда крикну: балда! — пугни, отвлеки на себя. А дальше действуй по обстановке.

— Есть, командир! — сказал Вася и, достав из кобуры «макарова», побежал вдоль изгороди.

Грищенко тихонько отодрал пару досок в заборе, пробрался в огород и, спотыкаясь о кочки окученного картофеля, направился в сторону небольшого ладного сарайчика, похожего на баньку. Там была хорошая исходная позиция.

Сруб, обшитый тесом. Точно, банька. Он встал за углом, прислушиваясь.

Ага, кто-то зашуршал в кустах, матюгнулся. Совсем рядом, в зарослях бузины. Вот он, за-ра-за!..

Здоровенный мужичина в серо-голубой растянутой майке, в пятнистых, защитного цвета штанах, босиком, с двустволкой в руках по-медвежьи вылез из кустов, постоял, озираясь, и очень внимательно посмотрел на баньку.

Нет, старичок, подумал Грищенко, сюда я тебя не пущу. Иначе хрен тебя из баньки выкуришь, хоть группу захвата из города вызывай. Ты с ружьем против нас с Васей, да двух «макаровых» в придачу. Покажи, какой ты ковбой.

— Гражданин Темников! — строго сказал сержант.

«Ковбой» аж подпрыгнул от неожиданности. Засуетился, ружье наизготовку взял, а в кого стрелять не видит. Постоял так секунду-другую и не выдержал:

— Какая сука дроби захотела?! Так за мной не заржавеет. У меня это — мигом!

— Ты имеешь дело с милицией. Кончай шутки и бросай оружие, парень!

Выстрел пришелся в самый угол баньки — брызнули щепки.

— А-а, менты поганые!.. Петьку взять?! Ну, возьмите, козлы серые! Всех покрошу, патронов хватит!..

Ясно, истерика. Уговаривать бесполезно, надо брать. Ну, Вася…

— Балда!

В тот же миг суковатый дрын вылетел из-за куста и шарахнул Петю по темечку. Тот крякнул, выронил двустволку и схватился за голову. В ту же секунду к нему рванулся Грищенко, но еще раньше подоспел Вася — сшиб «ковбоя» на землю и заломил ему руки за спину. Капроновый шнур с узлами на концах намертво сцепил запястья деревенского экстремиста.

— Ну, падлы! — орал экстремист. — Этого вам Петька не забудет! Отсижу, выйду и всех вас на фаршик пошинкую!

— Ты сначала отсидишь, а там видно будет, — беззлобно проворчал Вася, рывком поднимая Петьку на ноги.

— Пошли, — сказал Грищенко. — Насчет фаршика потолкуем в отделении.

— А-а, метелить будете? Десять на одного?

— А ты знаешь другой способ, как мозги вправлять?

— Не знаю, — признался Петька. — Но прокурору все равно телегу на вас двину.

— Двинь, — сказал сержант. — Повесели старика…

4

Слева, за реденьким частоколом придорожных берез и тополей тянулось плоское, однообразное капустное поле, справа, за невысокой насыпью темнели заросли ольшаника, за которым угадывался чертолом сырого смешанного леса. А впереди — серая, пятнистая от выбоин полоса шоссе.

У километрового столбика с цифрой 18 Зосимов притормозил и съехал на обочину. Опять эта ерундовина с зажиганием. Еще в городе приметил: барахлит свеча на втором цилиндре. Так, слегка. Ну а раз слегка — ладно, как-нибудь. Побарахлит и перестанет. Тем более машина чужая; никакого желания ковыряться в движке, подкручивать, прилаживать, контакты зачищать. Сотня километров — не кругосветка. Авось…

Вот тебе и авось.

Он вылез из машины и захлопнул дверцу. В предночной тишине этот стук — словно пистолетный выстрел. Зосимов невольно оглянулся по сторонам. Лес, поле, розоватые отсветы уходящего солнца, тусклая серость проселка. И тишь — как вымерло.

Зосимов поднял капот и направился было к багажнику за переноской, но вспомнил, что перед поездкой очистил его от всякого шоферского скарба ради двух картонных коробок с дачным барахлом Ерохина.

Да ладно, обойдемся. Не так уж и темно. Дело нехитрое — сменить свечу, хоть с завязанными глазами, на спор. Хорошо, ключи не оставил в гараже. Вот они, в узкой металлической коробочке. Без ключей был бы полный завал.

— Привет, шеф! — сказал кто-то. — Искра пропала?

Зосимова передернуло от мгновенного испуга. Тишина, безлюдье, и вдруг на тебе: привет, шеф!