Маршалы Наполеона. Исторические портреты

Любопытно, сколько же людей, впоследствии вошедших в окружение Наполеона, убегали мальчишками из дома, чтобы попасть в армию, и сколько же времени, хлопот и средств затратили их раздосадованные родители, пытаясь вернуть их к нормальной гражданской жизни. Отец Монси, юрист по профессии, выкупал сына дважды. Родители Никола Удино пытались решить эту проблему иначе, играя на добрых чувствах сына к родителям и рассказывая ему о том, сколь многое он оставит дома, так убедительно, что тот, правда, неохотно, но все-таки отказался от службы в пехоте Медока[2] и вернулся домой, чтобы начать собственное дело в Нанси. От мучительной скуки его спасла революция. В родном городке Удино, Бар-ле-Дюке, где его отец был весьма уважаемым пивоваром, а дядя — мэром, новости, пришедшие из Парижа, побудили местный гарнизон выступить с декларацией в пользу революции. В гарнизоне среди офицеров или унтер-офицерского состава, вероятно, были люди, охотно занявшие бы должность начальника гарнизона, однако получить ее у них не было никаких шансов. В самый день падения Бастилии начальником мятежного гарнизона был избран рядовой Никола-Шарль Удино, двадцати двух лет от роду. Через тринадцать дней службы он вполне оправдал доверие своих друзей, в одиночку ворвавшись на коне в самую гущу толпы и остановив вспышку насилия, которая привела бы к самосуду над местным богатеем. Из этого инцидента он вышел невредимым — случай для Удино совершенно невероятный. Ведь за двадцать пять лет службы в войсках сын пивовара был ранен тридцать четыре раза.

Следует представить еще одного рядового из числа находящихся на действительной службе — самого знаменитого наполеоновского маршала, который был столь же импульсивен, как Ожеро, столь же упорен, как Даву, и храбрее, чем любой из когда-либо живших на земле полководцев.

На день падения Бастилии Мишелю Нею исполнилось двадцать лет, и за его спиной было уже два года службы в гусарах. Как только ему стало понятно, что ни рождение, ни высокородные предки, ни наличие влиятельных связей уже не являются критериями при продвижении по службе, он решил целиком и полностью посвятить свою жизнь армии. Однако, в отличие от многих, он не придавал первостепенного значения размерам оклада, привилегиям или же титулам, поместьям, знакам отличия. Все эти вещи не значили для него ровно ничего, хотя он был беден и горд, как Люцифер. Он мыслил только о славе, точнее, о той ее разновидности, которую уже не в состоянии была дать современная ему война, — о славе, которой награждает себя мальчик в собственных снах, сокрытых даже от его ближайших друзей. Ней, вероятно, был бы согласен всю жизнь прожить на жалованье рядового, лишь бы его прославляли как человека, выигравшего для Франции не одну битву, а общество знало бы как военачальника, идущего в бой на десять шагов впереди самого быстрого из его солдат. Бесстрашный, горячий, резко реагирующий на обиду, но столь же быстро прощающий все, кроме оскорблений, задевающих честь, Мишель Ней — это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне. Когда через двадцать шесть лет он умирал одним декабрьским утром спиной к стене, с ним умирал дух Империи, и люди, которые, звеня саблями, пролетели пол-Европы вслед за одним склонным к полноте неутомимым корсиканским авантюристом, переходили из жизни в сагу, подобную тем, которые менестрели распевали в застланных камышом залах тысячу лет назад.

Из всех рядовых республиканской армии, которым судьба предназначила высокий ранг маршала, Ней был, видимо, самым скромным. Иоахим Мюрат, девятый и последний из рядовых, мог бы сравниться храбростью с Неем, но даже самый горячий его поклонник никогда не назвал бы Мюрата, который в плане карьеры превзошел всех своих сотоварищей, человеком скромным, способным оставаться в тени.

Сын трактирщика из Кагора, то есть из Гаскони, Мюрат обладал всеми характерными особенностями гасконца и с возрастом не отделался ни от одной из них, даже став королем. Юношей он слыл дерзким, тщеславным, отважным и крайне ненадежным. Уже став мужчиной, которому было суждено войти в историю в качестве самого знаменитого со времен Руперта Рейнского командира кавалерии как рода войск, он сохранил все эти качества до самой смерти.

С детства обреченный стать клириком, он тем не менее поломал планы своего отца, сбежав из дома в возрасте двадцати лет и записавшись в конные егеря. Это случилось за два года до революции. Когда на поле боя высылали кавалерию, Мюрат мчался вперед и рубил саблей с таким азартом, что его сотоварищи-егеря пришли к выводу, что не больше чем через год его или уже не будет в живых, или же он станет командовать полком. В облике этого красивого молодого человека было нечто такое, что производило впечатление на каждого. Его способ самовыражения был настолько самобытен, что в молодости его даже считали фигляром, однако, когда речь заходила о том, чтобы укротить строптивую лошадь или наброситься на выстроенное к бою каре пехоты, в его облике ничего смехотворного уже не находили. Над ним можно было смеяться и называть помесью павлина и клоуна, но не восхищаться им в бою было просто нельзя. Сидя в седле так, как это дано лишь немногим мужчинам, с развевающимися угольно-черными волосами, он выглядел и вел себя так, как будто только что вылетел сюда галопом со страниц какого-нибудь рыцарского романа XIV века. В течение очень долгого времени его театральность — несмотря на привлекательную внешность и храбрость — удерживала его на вторых ролях, но когда наконец пришел его час, он взорвался подобно фейерверку. Д’Артаньян смог ввести слово «гасконада» в словарь французского языка, Мюрат же закрепил его там навсегда.

Теперь осталось рассказать о некоторых гражданских лицах и особо — еще об одном человеке. Когда парижская толпа ворвалась во внутренний двор Бастилии, восемь будущих маршалов Наполеона еще не носили военной формы. Из этих восьми только двое начали марш под барабанный бой. Далеко на Ривьере Андре Массена, тридцати одного года от роду, бывший юнга и бывший старший сержант роты Королевского итальянского полка, как раз намеревался в очередной раз выразить свое отвращение по отношению к системе, когда в город прискакали курьеры с последними новостями из Парижа. Четырнадцать напряженных лет, проведенных им на солдатской службе, этот невысокий, гениально расчетливый человек упорно копил деньги, и теперь средств у него было более чем достаточно. Новости о Бастилии не помешали ему расплатиться с долгами, и теперь он обратился к занятию, обещавшему несколько большие материальные выгоды. Андре Массена любил две, и только две вещи: деньги и красивых женщин — и именно в этой последовательности. Простой рядовой, зачастую не имевший ни гроша в кармане, он, конечно, страдал от отсутствия и тех и других, а теперь, как он предполагал, пришло время произвести некоторые перемены в своей судьбе. Он начал торговать сушеными фруктами в Антибе, однако его магазинчик был только прикрытием. Его подлинным, основным занятием была контрабанда через франко-итальянскую границу.

С темной кожей, стройный и по итальянским стандартам привлекательный, Массена, занимаясь сбытом контрабандных товаров, вскоре начал наживать состояние. И самым главным умением в его новой карьере было его потрясающее знание человеческой природы. Оглядываясь на этот период жизни Массена, его друзья могли бы сказать, что он был не только в состоянии читать мысли своих клиентов, но и предугадывать контрмеры со стороны сборщиков налогов. Таможенники систематически оказывались с носом, и их шансы изловить хитроумного торговца фруктами были примерно такими же, как у зайца — поймать лису, выскочив из засады. Здесь, в густых лесах Савойи, бывший юнга провел три небезвыгодных для него года. Затем, опять-таки руководствуясь не вполне бескорыстными соображениями, он снова поступил на армейскую службу, но отнюдь не в чине старшего сержанта. Времена, когда столь блистательного человека можно было заставить тянуться в струнку перед аристократом-кадетом, давно миновали. Через три года службы контрабандист Массена, которого кое-кто называл «евреем Манассией»[3], имел в банке приличные деньги и командовал дивизией.

Характеры тех двадцати шести генералов, которым было суждено стать маршалами Первой империи, иногда странным образом контрастировали друг с другом, но не было более резкого контраста, чем различия в натурах двух этих уже служивших в армии военных, рискнувших вновь вступить в ее ряды во время революции.

Жан Баптист Журдан был сыном врача из Лиможа, поступившим в армию в возрасте шестнадцати лет и также служившим в экспедиционном корпусе, пересекшем Атлантический океан, чтобы оказать помощь американским колонистам. После этой кампании майор Бертье получил повышение по службе, а Журдан, участвовавший в экспедиции в качестве вольнонаемного, вернувшись домой, получил в виде вознаграждения пригоршню франков, новую пару башмаков и документы об увольнении. Однако этот философски настроенный молодой человек не стал жаловаться на судьбу. Он просто влюбился в хорошенькую маленькую модистку, женился на ней и начал торговать мануфактурой.

Это, должно быть, был счастливый и взаимовыгодный брак. Мадам Журдан присматривала за лавкой, а сам Журдан бродил по дорогам от города к городу с багажом торговца вразнос за плечами. Глядя за тем, как он тратит время в переходах от ярмарки к ярмарке, рассуждая со своими провинциальными клиентами и о торговле и о политике, едва ли кто-нибудь мог предположить, что совсем скоро он станет одним из самых знаменитых полководцев Франции. Тем не менее дела обстояли именно так. Когда из Парижа пришли вести о падении Бастилии, Жан Журдан начал все меньше и меньше думать о рулонах ткани и разноцветных лентах и все больше и больше — о судьбах Франции. И наконец жажда принять участие во всей этой жуткой сумятице стала для него настолько нестерпимой, что он закрыл лавку, поцеловал на прощанье женушку и отправился на сборный пункт волонтеров департамента Верхняя Вьенна, неся на плечах поклажу, несколько отличающуюся от привычной. Через три года он станет дивизионным генералом.

Если Массена снова поступил в армию исходя из соображений личной выгоды, то Журдан сделал это из патриотических побуждений. Массена должен был считать Журдана дураком, а Журдан Массена — подлецом. Однако оба, не осознавая этого, решали как свои личные задачи, так и проблемы, относящиеся к судьбам Франции. В тот же самый исторический момент еще шесть гражданских лиц отправились в путь под грохот одних и тех же барабанов. Высоко над левым берегом Сены, там, где уличные ораторы состязались в провоцировании всякого сброда на волнения и где каждый день происходили какие-то беспорядки, в одном из домов за столом сидел и писал высокий, хорошо сложенный мужчина. У него был облик человека, который привык вести здоровую жизнь, много бывал на свежем воздухе, но теперь у него стало слишком мало времени для физических упражнений. День за днем, часто даже до глубокой ночи Гильом-Мари Брюн, двадцатишестилетний сын юриста из департамента Коррез, выжимал из себя эпические стихи и высокопарные эссе. И день за днем на половик у его двери сыпались отвергнутые рукописи, пока молодой человек не начал наконец скрежетать зубами от ярости и отчаяния.

В его голове не возникало ни малейшего сомнения в том, что он — литературный гений, но невозможность убедить в этом других уже начала его изматывать. Его друг Дантон посочувствовал ему и предположил, что просто-напросто устарели темы, которые предлагает читателю Брюн. Быть может, мудрее и злободневнее писать не о любви, а о войне? Потому что теперь уже стало ясно, что монархи Европы не собираются спокойно оставаться в стороне и смотреть, как один из них посажен под стражу несколькими сотнями молодых и болтливых адвокатов, которые уже успели смастерить удивительный документ под названием «Конституция».

Совет Дантона Брюн воспринял вполне серьезно, наконец разродившись брошюрой по вопросам военной тактики. Восхитившись собственным творением, он показал его некоей актрисе, которая прочла его без каких-либо комментариев. Когда же автор поинтересовался ее мнением, она ответила довольно жестко: «Ах, Брюн! Если бы сражались перьями, то вы стали бы знаменитым генералом!»

В мире полным-полно серьезных писателей, большинство которых совершенно нечувствительны к такого рода уколам, но кожа Брюна была тонкой, слишком тонкой для того, чтобы он мог быть литератором. Трясясь от ярости, он предстал перед теперь уже широко известным Дантоном и потребовал должности в одной из волонтерских армий. Дантон согласился, и к утру поэт уже стал майором. Первое поручение Брюна состояло в том, чтобы сопровождать группу энтузиастов-республиканцев на юго-запад, и бывший поэт с радостью поехал его выполнять. Откуда же ему было знать, что он вступил на дорогу славы и вместе с тем на дорогу, на которой он в конце концов найдет гибель под ногами разъяренной толпы? Да и если бы знал, разве это могло бы испугать мужчину в двадцать с небольшим лет?

Приблизительно в то же время, когда Брюн в отчаянии отказался от создания еще одной эпической поэмы и обратил свой талант на написание военных учебников, очень огорчительной нашел жизнь еще один потенциальный поэт. Его звали Гувьон Сен-Сир. Тогда ему было двадцать пять лет. Сын дубильщика из города Туль, он, как оказалось, стал самым эксцентричным маршалом из всех. За свою короткую жизнь он успел поучиться инженерному делу, побывать преподавателем черчения и актером. Во многих отношениях он, видимо, оставался актером на протяжении всей своей жизни. Он был привлекателен внешне, обязателен в любом деле, за какое бы он ни брался, и совершенно непроницаем. В восемнадцать лет он закончил свое инженерное образование и отправился в Рим изучать искусство, но, подобно многим артистичным натурам, вскоре пал жертвой «вируса сцены» и, бросив свои занятия, попробовал себя в качестве актера. Правда, руководство театра заявило, что ему никогда актером не стать, потому что он слишком для этого робок. Однако те, кто знал Сен-Сира по общим компаниям, наверняка были бы изумлены, сочтя это заявление слишком слабым предлогом, чтобы избавиться от зачарованного блеском сцены юноши. Он вернулся в Париж как раз в революционное время, и никто не знает, при каких обстоятельствах он завербовался в армию. Благодаря своим блистательным способностям чертежника и исключительной наблюдательности он легко сумел выделиться; кроме того, в армейской жизни он находил выход для своих творческих способностей, которые мучили его на протяжении всей его юности.

В возрасте девятнадцати с небольшим лет, в тот самый день, когда комендант Бастилии был повешен на фонаре, один молодой и веселый гасконец все еще продолжал изучать ремесло красильщика в своем доме в Лектуре. Все знакомые в один голос разъясняли Жану Ланну, что красильщик из него не выйдет никогда и ему следует приискать для себя более подходящую профессию. Он был стройным юношей небольшого роста, но физически крепким, выносливым. Обычно он мог легко рассориться и так же легко помириться со своими родителями, нанимателями и местными властями, но всем жителям Лектура этот шалопай импонировал, и каждый был рад, если тот забегал к нему поболтать или пропустить стаканчик бордо. О том, что случилось в Париже, в городе только шептались, но и этого было достаточно для того, чтобы юный Ланн, хлопнув дверью красильного барака, отправился вступать в Пиренейскую волонтерскую армию. Через год благодаря его уму, храбрости и, вероятно, значительному запасу гасконских ругательств перед ним открылась возможность быстрого продвижения по службе, но сам Ланн расхохотался бы до смерти, если бы узнал, что сейчас он закладывает основы репутации, принесшей ему пот de guerre[4] Роланд французской армии.

В характере Ланна имелась, пожалуй, всего одна негативная черта. Он поносил все английское и всю свою жизнь рассматривал англичан как надоедливых, упрямых людей, по отношению к которым совершенно невозможно держать себя пристойно. Жан Ланн мог терпимо относиться к австрийцам, пруссакам, русским и даже итальянцам, но хорошим для него мог быть только мертвый англичанин.

В то же самое время, когда ученик красильщика удрал из дома, чтобы завербоваться в армию, один молодой человек примерно того же возраста ускользнул с фермы своего отца с той же целью. Сын фермера ничего не имел против англичан хотя бы потому, что сам был наполовину англичанин и говорил на этом языке так же свободно, как и по-французски. Однако во многих других отношениях он напоминал Ланна. У него был тот же неистово-восторженный подход к жизни, то же желание вволю посмеяться, выпить вина, попеть и та же манера проводить вечера в офицерской столовой в компании друзей. Его звали Эдуард Мортье; выглядел он как преуспевающий трактирщик, его большое веселое лицо, излучающее добродушие, его тяжелые руки крестьянского парня так и тянулись шлепнуть товарища по плечу, а его губы спешили пересказать последний услышанный у костра анекдот об удравшей из монастыря девице.

У Эдуарда вовсе не было намерения тратить так нужное для доброй выпивки время на обработку земельного участка отца. Он был мужчиной, настолько же нуждавшимся в непрерывной деятельности и доброжелательной застольной компании, насколько он нуждался в пище и свежем воздухе. И все это он находил в рядах волонтеров. В течение последующих десяти лет он вознесется на небывалую высоту, правда, не так быстро, как это произошло с менее любезными людьми, с которыми ему приходилось встречаться на постое или биваках. Он тем не менее — единственный из двадцати шести, против которого в мемуарах того времени невозможно найти компрометирующих фактов. Все авторы вспоминают об Эдуарде Мортье исключительно с добрым чувством; к концу жизни его очень тепло встречают везде, куда бы он ни приезжал. Даже английские сквайры, которые еще двадцать лет будут издеваться над всем французским, назовут Мортье «безупречным джентльменом».

В коротком списке маршалов можно найти еще одного «безупречного джентльмена». Его имя — Луи-Габриель Сюше, о котором Наполеон однажды заметил: «Если бы у меня было двое солдат вроде Сюше, я бы смог удержать Испанию!» Сюше прибыл из Лиона, где его отец торговал шелком, а когда пала Бастилия, ему было только девятнадцать. Он оставил прибыльное дело и завербовался в армию. Официального признания своих неординарных способностей ему пришлось ждать долго, но когда это время пришло, оказалось, что его стоило ждать. В ряду замечательных полководцев Первой империи репутация Сюше находится, как минимум, приблизительно на той же высоте, что и у других, и гораздо выше, чем у многих.

Каждый из этих молодых людей с большей или меньшей степенью энтузиазма воспринимал новые идеи, был просто пропитан ими; а помимо этих идей будущие маршалы были пронизаны любовью к славе и чувством патриотизма. Все они, даже жаднейший Массена, приветствовали те огромные перемены, которые произошли во Франции начиная с 1789 года, и каждый из них — в меру своих талантов и удачливости — полностью использовал возможности, которые эти перемены несли. В этом отношении они были похожи друг на друга, однако здесь имело место одно исключение — всего лишь один полководец из двадцати шести.

Верность можно обнаружить в самых неожиданных случаях. Английские моряки, пригнанные вербовщиками на флот, подвергаемые телесным наказаниям у пушек и сидящие на диете из гнилой свинины и объеденных долгоносиком сухарей, все-таки могли кричать «Ура!» королю, чиновники которого и низвели их до этого уровня. На любой коронации самый громкий крик ликования всегда издает человек с очень тощим кошельком, находящий во всей этой помпезности временную компенсацию своих трудностей. Так чувствовал себя по меньшей мере один из числа будущих маршалов Франции, вежливый и сдержанный молодой цирюльник из Лангедока. Его поведение в этой кризисной точке истории, странное и донкихотское, вполне вписывается в рамки легенды о Наполеоне.

Цирюльника звали Жан Баптист Бессьер. Он был сыном хирурга, но это совсем не означает, как в наши дни, что он происходил из слоя обеспеченных профессионалов. В предреволюционной Франции профессии хирурга и цирюльника были так тесно связаны друг с другом, что составляли почти одно целое. В сущности, ничто не отличало молодого Жана Бессьера от любого другого молодого человека, усердно трудящегося в той же профессиональной области в других провинциях, и никто бы нисколько не удивился, если бы Жан отложил в сторону бритву и кисточку и отправился по пятам Ланна, этого ученика красильщика, или Мортье, мальчика, водящего упряжку с плугом, чтобы сражаться под знаменами Свободы и Равенства. Правда, Жан сделал нечто прямо противоположное: он отправился в обратном направлении и завербовался в ту из частей французской армии, которая еще оставалась верной королю! Он был направлен в Королевскую гвардию и сражался весь тот день, когда толпа парижан, введенная в заблуждение якобы новым рассветом революции, ворвалась в Тюильри, вырезала швейцарскую гвардию и напялила фригийский колпак на круглую голову короля. В этот день, 10 августа 1792 года, молодому человеку удалось спасти свою жизнь, но он сделал то, что сделал, и был очень доволен, что выполнил свой долг. А потом он плыл по течению. Мы еще кое-что услышим об этом странном молодом человеке, о том, как он, шатаясь, выбрался из дымящегося дворца и пропал в закоулках Парижа, охваченного ужасом Террора. Его верность человеку, сделавшему его маршалом, никогда не подвергалась испытаниям. Если бы это произошло, она, несомненно, прошла бы и через все юридические испытания.

За немногими исключениями люди, с которыми мы только что познакомились, родились в бедных или средних по достатку семьях. Кроме удивляющих своим радикализмом аристократов типа Серю-рье или Груши, этим молодым людям, никогда не имевшим в кармане и гроша, было что завоевывать и было что терять, если они отождествят себя с революцией. До сих пор нами было представлено двадцать пять маршалов. Остается представить еще одного. К тому времени, когда на площади Бастилии загремели первые залпы, он уже был князем и племянником короля Польши.

Его звали Понятовский, и, когда он впервые услышал о событиях во Франции, ему исполнилось двадцать шесть лет. В это время для него они мало что означали. Просто еще один мятеж черни против тирании дворцов. Однако его интерес к этим событиям усилился, когда через год или чуть позже орды французских голодранцев начали громить армии, высылаемые против них монархами Европы. Понятовский был поляк, одержимый некоей мечтой, и это была заветная мечта каждого патриота Польши. Надо было поднять восстание, освободить их любимую страну от тирании русских царей и восстановить древнее Польское королевство.

Должно было пройти шестнадцать лет, прежде чем Понятовский устремит свой взор на юг и обнаружит, что войска царя откатываются назад перед валом непобедимой кавалерии Великой армии. Прошел еще год, и Наполеон, этот Великий Освободитель, въехал в Варшаву и влюбился в очаровательную польскую графиню. Тем временем князь ждал и размышлял, обдумывая беды отчизны и уже видя себя освободителем Восточной Европы и любимцем всей своей страны.

Итак, перекличка проведена. Офицеры, старшие сержанты, рядовые, ученики ремесленников, сын фермера, пивовар, поэт, контрабандист, актер, цирюльник и князь — все они последовали за грохотом барабанов, который вывел их за пределы Франции и вел по городам и весям Европы в течение двадцати пяти лет. Восемь из них умерли насильственной смертью, большинство отступились от человека, вписавшего их имена в историю, все добились богатства и получили звучные титулы, превратившие в пустой звук их революционные принципы. Лишь немногие с честью вышли из предложенных им временем испытаний без шрамов на душах, да и на теле. Но каждый из них внес в историю самого колоритного периода в анналах военного искусства что-то свое. В течение почти двухсот лет, прошедших с той поры, когда их имена были столь же хорошо известны их современникам, как нам известны имена Эйзенхауэра, Монтгомери и Паттона, на них навешивали самые разнообразные ярлыки. Их называли бессердечными, хищными, вероломными, жадными, жестокими и т. п. Но есть лишь одно слово, которое ни один автор не дерзнул применить к кому-либо из них. Это слово — «трус».

Глава 2

Вызов на схватку

«На нас идут короли Европы. Мы же вызовем их на схватку, бросив им под ноги голову короля!»

Так ревел гигант Дантон, когда правящие дома Европы приводили в движение против Франции свои проржавевшие военные машины, а окруженная Франция не могла противопоставить паровому катку монархических режимов ничего, кроме патриотизма. Первыми выступили Австрия и Пруссия, и волна интервенции прокатилась по Бельгии по направлению к французским пограничным крепостям. С юга, из-за Пиренеев, грозили испанские Бурбоны, а через день после казни Людовика XVI на площади Плас де ла Революсьон английская триада: Ганноверская династия, сельские сквайры и городские банки — отправила свой могучий флот, чтобы очистить море от французских кораблей и установить блокаду французского побережья. А единственный друг Франции находился на расстоянии трех тысяч миль от нее — это только что родившаяся американская республика, которая едва начала нащупывать пути, ведущие к демократии.

Каждый из двадцати шести будущих маршалов империи принял участие в отражении этого широкомасштабного вторжения. Так что же это за солнце, вокруг которого этим звездам придется вращаться в течение ближайших двадцати лет?

Когда пала Бастилия, Наполеон Бонапарт находился накануне своего двадцатилетия, но влияние грандиозного события на угрюмого молодого корсиканца вовсе не было таким значительным, как это пытаются доказать националистически настроенные французские авторы. Когда развеялся дым от первых залпов канонады, его взоры не были устремлены в сторону Парижа — он глядел в сторону своей родины. Корсика была присоединена к Франции всего лишь за несколько месяцев до его рождения, и жаждущие освобождения корсиканцы вот уже двадцать лет ждали возможности изгнать захватчиков и создать собственное государство. Их любимый народом вождь Паоли находился в Англии, а юный артиллерийский офицер, получивший образование в Бриенне и Париже, уже давно решил пойти по стопам Паоли и украсить себя венцом освободителя Корсики. Когда правительство Франции оказалось свергнутым и в стране началась неразбериха, Наполеон наконец увидел шанс сыграть эту роль. Когда же большинство французов поспешило записываться в волонтеры, он попросил длительный отпуск и, повернувшись спиной к стране, давшей ему образование, отправился на Корсику. Лишь в 1793 году этот уже лишенный иллюзий двадцатичетырехлетний бунтарь снова появляется на арене истории в облике несколько запоздалого защитника Французской республики.

К этому времени только один из будущих маршалов, а именно Мармон, был знаком с Наполеоном, но каждый из них уже шел своим собственным путем. Профессиональные военные из их числа постигали новый способ ведения войны в мучительном процессе проб и ошибок. Новички же вроде Жана Ланна и Мортье изучали военное искусство с такой же радостью, с какой утята устремляются к воде.

Мы оставили лейтенанта Даву и сержанта Виктора скачущими в Париж с приветствиями от проникшегося духом мятежа Королевского Шампанского полка, и надо сказать, что их миссия оказалась вполне успешной. К несчастью для Даву, начальство негативно среагировало на его поступок, и по возвращении в полк он был посажен на гауптвахту как бунтовщик. В конце XVIII века события во Франции происходили очень быстро, но лейтенант Даву опередил события. Революционеры намеревались учредить конституционную монархию, а начальники Даву, видимо, посчитали, что этот молодой человек подает опасный пример и офицерам и рядовым. Если бы они были в большей степени уверены в себе, его могли бы расстрелять на месте. Так или иначе, Даву судили военным судом, уволили со службы и приговорили к шести неделям заключения в крепости. Эти события не испугали его. Оставив полк, он тотчас же завербовался в республиканскую армию, отчаянно нуждавшуюся в опытных офицерах. Через несколько недель он был уже подполковником и сражался на границах.

При известной удаче, казалось, ничто не мешало ему стать генералом, однако Даву вскоре обнаружил, что республиканские лозунги — это одно, а республиканская логика — совсем иное. Отношения между теоретиками революции и боевыми командирами — очень старая история, и «братские» письма из Парижа для боевого командира могут представлять только источник раздражения. Оказалось, что даже революция не в состоянии выбросить мертвый груз бюрократии, и по мере того как дела в Париже шли все хуже и хуже, а экстремисты типа Марата начинали требовать передушить умеренных революционеров, подполковник Даву не мог не оказаться выгнанным из армии вторично, но на этот раз из-за своего аристократического происхождения!

Даву не страдал от избытка чувства юмора. Если бы он был одарен этим чувством, комичность ситуации заставила бы его расхохотаться. Действительно, он предан военному суду роялистами и уволен из армии республиканцами за связи в аристократических кругах. Для любого менее решительного человека этого было бы более чем достаточно, чтобы с отвращением сбросить свою форму и подыскать более благодарное занятие. Мрачный, необщительный и, как осел, упрямый, он дожидался, когда же политики изменят свои взгляды и его шпага потребуется для того, чтобы разить наемников, хозяйничающих к юго-западу от Парижа. Для любого француза, ставящего благо страны выше лозунгов дня, ситуация сложилась просто отчаянная. И в наше время стоящая перед Даву дилемма подвергла бы испытаниям терпение и лояльность многих профессиональных военных — ведь тогдашнее правительство Франции на сто пятьдесят лет опередило в своей практике и режим комиссаров, и режим гестапо. Каждому войсковому штабу был придан политический «советник», а туча доносчиков лезла из кожи вон, чтобы доказать свою нужность подозрительному центральному правительству. Дюмурье, один из самых блистательных французских генералов, прекратил борьбу и перешел на сторону противника, и в каждом войсковом лагере агенты перепуганных террористов выслеживали и выявляли потенциальных изменников. Заподозренные уже начали попадать на парижскую гильотину, и то, что этот ренегат аристократического происхождения не был арестован и казнен, можно считать просто чудом. В конце концов упорство и смелость Даву были вознаграждены, и его, хоть с неохотой, приняли в Мозельскую армию. В течение нескольких последующих лет он будет сражаться на Рейне под командованием знаменитого Моро.

Но никаких таких бед и ударов судьбы не видел спутник Даву, полноватый, розовощекий и болтливый сержант Перрен, по-прежнему настаивавший на том, чтобы его звали Виктор. У него не было связей в аристократических кругах. Через плотную корку, покрывающую военную касту, он продирался, комбинируя блеф и леворадикальный жаргон; по другую сторону корки он вылез запыхавшимся, но невредимым. Рядовые потешались над ним — его звали Le Beau Soleil[5], имея в виду его розовую физиономию, — но слушали его и шли за ним, как пошли бы за любым, кто точно знает, чего хочет. Скоро он становится командиром штурмовой группы под Тулоном, где капитан Бонапарт пробил себе путь в историю огнем батареи шестифунтовых пушек. Конечно, Виктор мог быть хвастуном и фигляром, но сомнений в его храбрости никогда ни у кого не возникало. Он преодолевал завесу вражеского огня с уверенностью человека, абсолютно убежденного в правоте своего дела. Тот же факт, что подлинной причиной этих подвигов были карьерные устремления сержанта Виктора-Перрена, ничуть не убавлял его уверенности в себе. Каждое такое приключение только придавало ему духа.

Некоторые другие офицеры из числа последовавших примеру Даву и примкнувших к революции с самого начала избегали общения с экстремистами. Старый седой Келлерман, которого в последний раз мы встретили восторгающимся сменой власти и заявляющим о своей поддержке нового строя, вышел из революционных войн олицетворением французского патриотизма. Его звездный час пробил в битве при Вальми, где как второе лицо в армии он заменил дезертировавшего Дюмурье. Эта битва стала поворотным пунктом войны с первой коалицией. Именно здесь оборванные, плохо снаряженные волонтеры встретили и отбросили сильную прусскую армию, предварительно заняв чрезвычайно опасную для себя позицию на лесистых аргоннских холмах и словно предлагая интервентам выбить их оттуда.

До рукопашной схватки дело не дошло, и сражение ограничилось длительной канонадой; линией французских войск, подвергающихся большой опасности, командовал сам Келлерман. Все участники битвы, включая Келлермана, ожидали, что патриоты, этот гражданский сброд, сломают строй и побегут при первом же залпе прусских пушек. Однако случилось чудо. Французская линия стояла твердо, как скала, и, когда прусские пехотинцы, подгоняемые руганью и палками своих командиров, вышли на дистанцию штыкового удара, они остановились, заколебались и вдруг сделали поворот кругом и покинули поле боя.

Приглядываясь через пелену дыма, Келлерман едва мог поверить своим глазам. Как это ни парадоксально, победа оборачивалась драмой для его профессионализма: регулярная армия показала спину нескольким тысячам практически безвредных для нее гражданских лиц, большинство которых даже толком не знало, как заряжать ружье. Весть об удивительной победе распространилась вдоль всей границы, а ввиду морального воздействия этой битвы на монархов она вошла в историю как одна из битв, определивших ее ход. Основные почести достались Келлерману, в особенности после известия о бегстве Дюмурье; победа при Вальми сделала его одним из героев республики. Он был близок к своему шестидесятилетию, но у старика оставалось достаточно сил, чтобы и рявкнуть, и схватить врага за горло.

Бывший граф Серюрье, один из офицеров, ставивших интересы страны выше интересов своего класса, не имел причин сожалеть о своем решении. Он был послан командовать дивизией на Итальянский театр военных действий, на котором австрийцы и сардинцы пытались войти во Францию как раз через ту дверь, в которую так трусливо постучал Муссолини в 1940 году. Здесь он принял участие во многих битвах и по-прежнему держался муштры — метода, столь близкого его медлительной и упорной натуре. В ближайшем будущем он получит несколько ударов, но нанесет их отнюдь не неприятель. Их нанесет деловитый маленький корсиканец, которому каким-то непостижимым образом удалось войти в доверие к презренным политикам в Париже и получить под командование полуголодную Итальянскую армию. Возможно, здесь целесообразно подробно рассказать о том, что происходило в Италии в начале весны 1796 года, когда положение Франции, несмотря на ряд военных успехов, было по-прежнему отчаянным.

Среди четырех командиров, которые откликнулись на приказ только что прибывшего генерала Бонапарта явиться в его штаб, было три будущих маршала: убежденный сторонник муштры Серю-рье, бывший контрабандист Массена и важничающий Ожеро, всем своим видом показывающий, что ему на все наплевать. Последний год все они провели, отражая угрозу со стороны австрийцев значительно меньшими силами — войсками, состоящими из не получавших жалованья полуголодных людей.

Бонапарт, полный свежими воспоминаниями о своей победе над толпой парижан и ставший женихом менее двух недель назад, встретил ветеранов в Ницце. Все трое с самого начала не испытывали к этому низкорослому выскочке особого расположения. Серюрье был вдвое старше его. Он уже воевал, когда маленький, болезненный корсиканец еще лежал в колыбели, а здоровяк Ожеро, за спиной которого была уже сотня разных приключений, мог поломать нового главнокомандующего о колено. Андре Массена глубокомысленно осмотрел нового генерала из-под темных бровей и пришел к выводу, что перед ним стоит просто удачливый хлыщ, едва ли способный найти источники быстрого обогащения. Все трое сражались на этом театре достаточно долго, чтобы он успел им опостылеть, и все трое проявили свое презрение к новичку, даже не сняв шляпы, когда он вошел в помещение. Наполеон тотчас же снял свою собственную, так что они вынуждены были последовать его примеру. Он немедленно вернул свою шляпу на место и посмотрел им прямо в глаза. Генералы выдерживали его взгляд в течение нескольких секунд, затем каждый из них потупился и начал изучать пол. Он укротил их, не сказав ни одного слова. Жестко, но вежливо он точно информировал их о том, что собирается делать, дал инструкции и отпустил кивком. За дверьми они довольно глупо посмотрели друг на друга. Их общие чувства выразил психолог Массена, тихо сказав: «А этот маленький мошенник едва меня не напугал!»

Когда Наполеон приехал в Ниццу, чтобы принять командование над Итальянской армией, его сопровождало трое военачальников, с которыми мы уже встречались. Всем им было суждено стать маршалами империи. Во-первых, это был маленький, с отталкивающим лицом щеголь Бертье, с неопределенно вольными манерами и копной жестких волос. Во-вторых, сын трактирщика Мюрат, начинавший соперничать с Бертье великолепием мундиров. Третьим был осторожный артиллерист Мармон, так долго раздумывавший, стоит или не стоит становиться на сторону революции. За плечами у всех троих за прошедшие годы накопилось немало приключений.

Бертье, ранее поддерживавший довольно тесные отношения с королевской семьей, во времена Террора, естественно, ходил по лезвию ножа. В сущности, он был добрым, чувствительным человеком и ненавидел жестокость людей, подобных Робеспьеру или палачу Нанта Каррье. Как командир войск, стоявших в Версале, где обитало королевское семейство на первом этапе революции, он находился под подозрением. Вскоре он был заподозрен в том, что помогал беглецам аристократам переходить границу, а ведь многие попадали на эшафот и за меньшее. Но к этому времени талант Бертье как штабного офицера был уже общепризнан, и республиканцы не могли позволить себе роскоши его лишиться. Он служил начальником штаба у нескольких генералов с висельной революционной практикой на западе страны, где упрямые крестьяне вели нескончаемую войну с проклинаемым ими правительством. Однако ему удалось удрать с этого жуткого театра военных действий и пойти служить под командованием героя Вальми Келлермана в Альпы. Наполеон быстро воздал должное административным способностям этого человека, но низко оценивал его как командира штурмовых войск. «Я бы не доверил ему командовать и батальоном», — однажды заявил он, но в качестве начальника штаба он держал Бертье при себе почти двадцать лет, а ветераны вскоре начали называть этого маленького гения с копной на голове просто «женой императора». Со своей стороны, Бертье обожествлял нового главнокомандующего. Через минуту после их встречи Бертье заявил: «Служить под его началом было бы чудесно!» — и он служил Наполеону беззаветно и самоотверженно — почти до конца.

Сын трактирщика Мюрат не испытывал сомнений относительно своей блестящей будущности вообще. С тех пор как новый режим открыл рядовым перспективы военной карьеры, молодой красивый гусар начал закладывать основы своей репутации как самого лихого наездника Европы. Общительный человек, экстраверт, бесстрашный и опытный укротитель лошадей, битком набитый нахальством и похвальбой, Мюрат был удачлив всегда, начиная с момента получения им чина лейтенанта. Он впервые встретил Наполеона в ночь перед знаменитым Днем картечи, когда члены зашатавшейся Директории озирались вокруг себя в поисках шпаги, способной защитить их от бунтовщиков. Наполеону, как единственному оказавшемуся под рукой генералу, было передано командование правительственными войсками, но у него не было артиллерии, а его анализ тактики бунтующих толп убедил его, что усмирить толпу можно только с помощью картечи. Близ Парижа, в Саблоне, располагался артиллерийский парк, и Наполеон потребовал у Директории пушки. Если их привезут к Тюильри раньше, чем в резиденцию правительства сможет ворваться толпа, бояться директорам будет нечего. Если же их не привезут, то на фонарях тюильрийских садов вскоре появятся новые жертвы. Один из директоров вспомнил о некоем предприимчивом молодом кавалеристе и тотчас же послал за ним. В зал влетел капитан Мюрат с угольно-черными волосами, развевающимися над потрясающим доломаном и роскошной саблей, бьющей по шпорам.

Наполеон мгновенно оценил его возможности и приказал ему седлать коня и во весь опор скакать через весь город в Саблон.

Это был первый занесенный в анналы истории подвиг Мюрата. Он был совершен с такой быстротой и с таким порывом, которые впоследствии не раз поражали армии от Мадрида до подмосковных равнин. Когда над Парижем забрезжил рассвет, эскадрон молодого гасконца галопом влетел в артиллерийский парк чуть не за несколько минут до прибытия туда сил, высланных командиром мятежников за теми же самыми пушками. У Мюрата было триста сабель. Парк же охраняло всего пятнадцать человек. Раздалась короткая команда «Вперед!» — и пушки оказались в руках Мюрата. Через несколько минут они уже катились в сторону Тюильри, где их и расставит в стратегически важных точках артиллерист Бонапарт.

Контрреволюционный мятеж был подавлен за два часа. Директория была спасена. В этот день Наполеон стал командующим войсками тыла. Мюрат же, так быстро доставивший пушки, бывший рядовой и пока еще капитан, завоевал себе корону.

Третий из свиты Наполеона, артиллерист Мармон, был первым из двадцати шести, кто встретился и близко познакомился с будущим императором. Задолго до их знакомства в Италии они служили в гарнизонах близких друг от друга городов: Дижона и Осера. Наполеон, без гроша в кармане, в отчаянии проводил большую часть времени в своей комнате, сочиняя эссе, или же в заботах о своем младшем брате Людовике. Однако время от времени у него возникала потребность получить моральную поддержку, встретить понимание со стороны человека его круга и возраста. Тогда он отправлялся в артиллерийскую школу Дижона для обмена мыслями с таким человеком. Мармон же пел дифирамбы своему новому другу при любом удобном случае и даже как-то пригласил его домой, чтобы познакомить с родителями. Однако на Мармона-старшего этот смуглый, склонный к размышлениям молодой человек никакого впечатления не произвел, что и неудивительно, поскольку светские манеры Наполеона оставляли желать лучшего. Однажды вечером в доме Мармонов некая девица сообщила ему, что якобы умеет говорить на корсиканском диалекте, и попыталась это доказать. «Ну и как мой акцент?» — поинтересовалась она потом. «Он отвратителен», — огрызнулся тот и отвернулся.

Мармон оказался весьма проницательным молодым человеком. Несмотря на все советы со стороны, он оставался верным своему мрачному другу. Он смог распознать гений и таким образом стал первым человеком во Франции, прицепившим повозку своей судьбы к колеснице Бонапарта. Мармон, теперь уже в чине майора, участвовал вместе с Наполеоном в осаде Тулона, где так хорошо сработал наполеоновский план штурма гавани и изгнания англичан из города. С этих пор одна сторона начала выказывать любовь и доверие по отношению к другой, а та, другая, встречала эти сантименты с холодной расчетливостью и расплачивалась пустыми словоизлияниями.

Натура Мармона была сходна с натурой Массена — за исключением того, что доминантой для него были не деньги, а власть и стремление любой ценой оказаться на стороне победителя. Глубокая привязанность Наполеона к своему старшему другу стоила ему престола. В штабе главнокомандующего в Ницце проницательный Мармон и заважничавший Мюрат олицетворяли новую концепцию ведения войны в противоположность старой, которую представлял Серюрье.

Из будущих маршалов, которые на день падения Бастилии находились на действительной службе, мы уже познакомились с Даву, Виктором, Келлерманом, Серюрье, Ожеро, Мюратом, Бертье и Мармоном. А как обстояли дела у других? Чем они занимались в те напряженные дни, когда поднимался занавес перед спектаклем под названием «Драма империи»?

Бывший старший сержант Периньон, которому до отвращения надоела болтовня политиканов и который любил произносить латинские тирады и порой выдвигал немыслимо глупые идеи о способах ведения войны, вскоре оставил политическую деятельность и вернулся к своей прежней профессии. В эти напряженные годы его можно было встретить за Пиренеями наносящим и получающим жестокие удары.

Макдональд, сын видного члена одного из шотландских кланов, сделал очень быструю карьеру. Он стал подполковником через три года после установления нового режима и генералом еще через год. Выдвинулся и старший сержант Лефевр. Этот бывший унтер-офицер, известный своим лихим обращением с новобранцами, станет человеком, несущим ответственность за судьбу короля. Именно он, украсивший себя золотыми эполетами, будет командовать подразделением Национальной гвардии, которому была поручена весьма трудная задача — эскортировать злополучное королевское семейство в Париж после драматичного вареннского бегства. Немолодой старший сержант великолепно проявлял себя на плацу, однако никогда не хамил, и в натуре его не было и тени злобности. Взмахами сабли и руганью он удерживал глумящуюся над беглецами толпу на почтительном расстоянии от тяжелой кареты с беглецами, когда она въезжала в Париж. Он полагал, что можно запугивать новобранцев, но не имел вкуса к запугиванию детей. После этого эпизода ему дали более подходящую для него работу — ему пришлось сражаться на границах в рядах Рейнской и Мозельской армий.

В течение семи лет, прошедших между падением Бастилии и началом наполеоновских завоеваний в Северной Италии, один (и только один) из будущих маршалов на пятьдесят ярдов приблизился к цели, о которой все они будут мечтать в их более зрелые годы: о том, чтобы нанести страшный удар в сердце Англии, этого смертельного врага Франции.

Когда в начале XIX века Наполеон заявил о своем намерении высадиться в Англии, лондонские карикатуристы представляли эту идею как выдуманную им самим. На самом деле это не так. Вторжение в Англию на протяжении многих веков оставалось так и не сбывшейся мечтой всех ее континентальных соперников. Во времена юности Наполеона было сделано несколько неудачных попыток высадки десанта, и дважды десант был все-таки высажен. При большем везении и лучшем руководстве операцией хотя бы в одном из двух этих случаев успех мог быть достигнут, что создало бы в Лондоне панику, напоминающую ту, которую вызвал марш молодого претендента на Дерби за пятьдесят лет до описываемых событий. Первой из этих экспедиций — попыткой вторжения в заливе Бентри-Бей, предпринятой в декабре 1796 года, — командовал бывший аристократ волонтер Груши, один из офицеров, с самого начала связавших свою судьбу с революцией. Груши был самым неудачливым из полководцев Наполеона; он вошел в историю как глупец, хотя в действительности и не заслуживал такой репутации.

Командующим операцией он оказался случайно. Десантом на побережье Ирландии, то есть высадкой 6 тысяч солдат с семнадцати кораблей с целью поднять восстание на всем острове, должен был командовать стремительный Гош, один из самых известных республиканских генералов (и любовник жены Наполеона, креолки Жозефины во время их совместного пребывания в тюрьме Карм во времена Террора). Однако корабль, на котором находился Гош, отделился от эскадры в самом начале экспедиции. Когда эскадра бросила якоря в заливе Бентри-Бей на юго-западе Ирландии, заместитель Гоша Эмманюэль Груши должен был принять на себя полную ответственность за экспедицию.

Груши, исповедовавший республиканские принципы, делал очень успешную карьеру. Теперь он имел высокий ранг; вместе с тем он не был человеком, любившим нести ответственность. Впрочем, сам по себе этот факт не объясняет ни его служебные промахи, ни незаслуженную репутацию головотяпа.

Теперь Груши дослужился до высоких рангов. Он был храбрый «трудяга», прирожденный пессимист, вечно испытывающий тревогу. Вместе с тем он обладал достаточной бодростью духа и совестливостью, чтобы обратиться к поискам широких плеч, на которые он смог бы переложить свои заботы. Он многое делал наобум, ориентируясь на свои представления о том, как нужно поступать в данный момент; увязнув же в трясине обстоятельств, что случалось с ним почти всегда, он всегда ссылался на скрупулезное следование букве приказа. Он был очень надежен в арьергардных боях, но почти не справлялся с задачами, требующими импровизации.

Французские корабли, бросившие якоря в заливе Бентри-Бей, номинально находились под командованием осторожного адмирала Буве. Вся эта авантюра адмиралу очень не нравилась, и впереди он не видел ничего, кроме катастрофы. Он ожидал непогоды и заявил, что не может рисковать флотом в течение того времени, какое понадобится Груши для высадки десанта.

Человек, подобный темпераментному Мюрату или импульсивному Ланну, разразился бы хохотом, отодвинул бы адмирала локтем и приказал бы начать высадку, но Груши был слишком большим формалистом, чтобы вести себя подобным образом. После шумной ссоры с адмиралом он заперся у себя в каюте и принялся строчить длинный и подробный рапорт. Когда он поставил последнюю точку над «1», корабли уже были во Франции. Расстроенный Гош, прочтя этот рапорт, обругал Груши «жалким писакой». Наполеону же еще придется в предстоящие годы оценивать способности Груши в более резких выражениях. История согласилась с ними обоими.

Злосчастный Эмманюэль, который не дотянулся до славы совсем на чуть-чуть, просил разрешения повторить попытку, но в этом ему было отказано. Много лет спустя, когда ему пришлось как-то раз заговорить в Париже на резком языке ирландских националистов, он заявил: «Мне бы надо было схватить Буве за шиворот и выбросить его за борт!»

После неудачи в заливе Бентри-Бей Груши был назначен командующим тяжелой кавалерией и направлен на Итальянский театр военных действий, где и встретил Наполеона. Но для дальнейшей судьбы этих людей было бы много лучше, если бы их пути не пересекались.

Монси, сражавшийся при жаре более сорока градусов за Пиренеями, тем не менее получал от этих сражений удовольствие. После бездействия, длившегося в течение пятнадцати лет, он делал большие успехи на своей новой должности и уже считал себя стратегом первой величины. Он давно уже мог обратиться к своим родным, которые затратили столько времени и денег, чтобы вытащить его из армии и вернуть к занятиям юриспруденцией и спросить: «А я вам что говорил?!»

Бернадот, старший сержант и большой любитель «посидеть на заборе» во времена взятия Бастилии, пришел к выводу, что парижские республиканцы теперь в выигрышном положении, и поспешил примкнуть к ним. Он блистательно сражался под командованием бывшего торговца галантереей Журдана в Самбра-Маасской армии. А где-то рядом, за холмами, возглавляя атаки легкой кавалерии, скакал бывший рядовой кавалерист Ней. Он был уже капитаном, и его начали отличать за стремительность атак и изобретательность на поле боя. Здесь же был и Сульт, учтивый и вежливый молодой офицер. Здесь же был и Удино, когда-то мечтавший стать почтенным пивоваром, но предпочевший водить гренадеров в рискованные атаки против вражеских батарей. Мортье, сын фермера, и Сюше также сражались, прокладывая себе путь к победам. Воевал и неисправимый ругатель Ланн, бывший ученик красильщика. В это время Ланн сражался на Пиренейском полуострове. Брюн, этот несостоявшийся бард левых скамей, становился известным в театрах Италии и Швейцарии. Сен-Сир, когда-то обучавшийся инженерному делу и мечтавший стать прославленным актером, служил в Вогезах, где его талант чертежника пользовался большим успехом у генералов, нуждавшихся в точных картах театра военных действий. Каждый из них прошел через огонь битв, и каждый достиг больших успехов в своей профессии — частично по причине великолепных возможностей, существующих для этого в республиканской армии, частично по причине собственной их смелости и военных талантов. Их достижения тем более должны были производить впечатление, если учесть, с каким человеческим материалом имели дело эти офицеры. Патриоты, сражавшиеся под их командованием, обладали перед своим сверхдисциплинированным противником только одним преимуществом — преимуществом энтузиазма, но не произвели бы впечатления на профессионального военного, если бы ему пришлось принимать парад французской колонны, отправляющейся на фронт. Вот наглядное описание того, что представляли собой рекруты на первом этапе войны, данное Ленотром: «…На ногах они носили сабо, одеты были в потрепанные вещички из лавок старьевщиков… карманьолки, заношенная форма караульных, драгунские шлемы без кожи или конских хвостов, соломенные шляпы, в которых они держали ложки и трубки, лишенные пуговиц жилеты и штаны, состоящие из одних дыр. С голой грудью, бесшабашные, подозрительные и героические, они шли вперед, готовые безропотно умереть, но не подчиняющиеся никакой дисциплине. Они выпивали, пели и всячески согревали себя; они останавливались отдыхать в тени и танцевали вокруг лагерных костров».

Именно с толпами таких оборванцев старший сержант Лефевр, галантерейщик Журдан, бывший граф Серюрье, Массена, Ожеро и, наконец, Наполеон Бонапарт рассеяли армии королей и монархий, как буря разносит солому. Именно с несколькими тысячами этих фанатично преданных республике людей Гош и Келлерман одерживали победы, слух о которых обходил весь мир, победы, повергавшие тиранов в трепет. Благодаря этим людям маршалы империи получали возможность ставить своих лошадей в конюшни Вены, Берлина, Мадрида, Рима, Венеции, Каира, Варшавы и Москвы, и, для того чтобы вернуть Францию к ее прежним, естественным границам (Рейн, Альпы и Пиренеи), понадобились усилия миллиона вооруженных людей. «Я побед не одерживал, — писал Наполеон Директории поздней осенью 1796 года, — они одержаны смелостью и умением моих солдат». Это заявление не было каким-то особым самоуничижением, хотя и было высказано при попытке убедить директоров отменить их приказ, согласно которому он должен был разделить командование победоносной Итальянской армией с Келлерманом. В тот момент он взвешивал каждое свое слово — ведь реакция санкюлотов на его первую, зажигательную прокламацию была мгновенной. И это понятно, потому что она, в сущности, была приглашением солдатам нахватать столько добычи, сколько они могли унести в своих ранцах. Однако сколько бы смелыми и неутомимыми ни были эти люди, они никогда бы не достигли таких успехов без полководческого таланта тех, кто их вел: красильщиков и пивоваров, юристов и актеров. Эти полководцы поднимали Наполеона вверх по ступеням трона, и это их кровь, пот, корысть и личная преданность удерживали его на нем, пока империя не рухнула под ударами до зубов вооруженного континента. Тогда его оставили все, кроме одного. Пресыщенные богатством и постаревшие, они жаждали комфорта домашнего очага и общества своих семей, и с их уходом рухнули строительные леса, поддерживающие империю. Многое из того, что было великолепно, и многое из того, что было несправедливо и грязно, погибло под ее развалинами.

Пока неупомянутым оказался только один маршал. Князь Понятовский, мечтательный чернобровый поляк, не принимал участия в войнах республики. Он ждал своего часа в Варшаве, пока боевой клич «Liberte, Egalite, Fraternite»[6] не сменился на громовые раскаты «Vive l’Empereur!»[7].

Глава 3

Итальянская весна

«Так что же за перспективы он нам всем обещает?» — в восторге и недоумении написал Мармон в конце первого акта итальянской драмы ранним летом 1796 года.

Действительно, что же это за перспективы? Энтузиазм Мармона типичен для волны доверия, которая прокатилась по шеренгам той армии оборванцев, которую Наполеон Бонапарт использовал, чтобы поставить весной этого года печать своего гения на историю. Непосредственно впереди предстояла блистательная череда побед, формирование новой аристократии, принадлежность к которой зависела от заслуг, а не от рождения, и создание империи, двору которой по элегантности, остроумию и красоте предстояло сравниться с двором державы, освещаемой палящими лучами Короля-Солнца сто лет тому назад.

26 марта Наполеон, только что вернувшийся после своей легкой победы над мятежниками в Париже, имел в Ницце серьезную беседу с четырьмя дивизионными генералами. Эти четверо командовали сбродом из разутых и склонных к мятежу людей. А через тридцать три дня, 28 апреля, генерал-артиллерист сумел покрыть себя бессмертной славой, и его славу разделил каждый солдат из этого ставшего армией сброда — от начальника штаба Бертье до самого молоденького барабанщика. Приходится ли удивляться, что Мармон писал о «блистательных перспективах» и, обозревая летние события, добавлял: «Да, мы сделали превосходную вещь!»

Что же такого выдающегося было в итальянских кампаниях? Почему они стали вершиной наполеоновской легенды? Да, они были блестяще задуманы и стремительно проведены, но ведь республиканские армии уже неоднократно одерживали стремительные и впечатляющие победы, демонстрируя превосходство своей тактики над хитроумной тактикой врага. При Вальми волонтеры просто посрамили военное наследие Фридриха Великого. Французские гусары галопом промчались по льду Голландии и, угрожая саблями, захватили голландский флот. Карно, организатор побед Французской республики, однажды повел волонтеров против профессионально подготовленных армий Габсбургов, неся на трости свою шляпу, ворвался в австрийские траншеи и спас республику за один час. Подвиги такого рода совершались в истории революции на каждом шагу, и на первый взгляд трудно понять, почему прожектор истории с такой яркостью высветил именно итальянские кампании. Ответ состоит именно в той фантастической скорости, с которой они были проведены.

Действительно, до этого времени в течение всей истории военного искусства с ее самых ранних дней военные кампании были очень медленным и кропотливым делом; они почти всегда ограничивались летними месяцами и время от времени завершались ожесточенным столкновением между не очень умело управляемыми воинскими контингентами. За армиями XVIII века следовали гигантские обозы и так называемые сопровождающие лица. Скорость марша была очень низкой, и войны обычно вырождались в череду длительных осад. По общему согласию командующие приостанавливали военные действия, когда наступала плохая погода или их армии переходили на зимние квартиры.

Наполеон за месяц изменил общепринятый способ ведения войны, и австро-сардинской коалиции, противостоявшей ему весной 1796 года, первой пришлось пасть под ударами молота современной войны. А через месяц с момента первого выстрела сардинцы запросили сепаратного мира. Французы вошли в Милан, и Наполеон стал хозяином Северной Италии. За восемнадцать месяцев французские армии стали доминирующей военной силой на Итальянском театре, а на день заключения мира Вена уже была в пределах их досягаемости. Для наблюдателей первая итальянская кампания была столь же ошеломительной и ужасающей, как волна нацистского Blitzkrieg[8], прокатившаяся по Нидерландам в 1940 году.

Из двадцати шести будущих маршалов активную роль в этой и последующих итальянских кампаниях сыграли десять. Четверо из них оказали особенное влияние на своего главнокомандующего и на войска, но все десять так или иначе проявили себя на поле брани.

Жесткий, привыкший вести себя по-солдатски, пожилой Серюрье участвовал в кампании на ее первых этапах, однако его здоровье уже не отвечало очень жестким требованиям, предъявлявшимся новым способом ведения войны. Вскоре он уехал — но не ранее, чем Наполеон дал ему рекомендательное письмо для парижского правительства, в котором лестно отзывался о его полководческих дарованиях. Серюрье был смел и надежен, и Наполеон не забыл его, когда начал подыскивать людей, которые могли бы олицетворять славу первых дней республики.

Ожеро, вступающий в сороковой год своей жизни, видимо, тоже должен был оказаться слишком пожилым для нового способа ведения войны, однако на практике он показывал неоспоримые примеры обратного. Крепкое, закаленное тело Ожеро отвечало всем требованиям, и генерала можно было видеть в самой гуще каждой схватки, изрыгающего бездну ругательств, подхваченных им во время службы в русской и прусской армиях. Из-за роста и взрывного характера его прозвали Le Grand Prussien[9]. Этот бывший камердинер то и дело водил своих людей в самое пекло и, если его спрашивали о совете, всегда твердил одно и то же: «Нападать! Нападать! Нападать!»

Он спас армию при Кастильоне. Когда Наполеон оказался там перед лицом противника, сильно превосходящего его в численности, его нервы на момент дрогнули, и он решил созвать военный совет. Большинство из присутствующих настаивало на отступлении, и Наполеон был склонен согласиться с ними. Но в конце концов он обратился за советом к Ожеро, и тот, конечно, рекомендовал ему наступать со всем имеющимся у него количеством штыков. «Если нас разобьют, вот тогда и будем говорить об отступлении, — заявил он, — да меня и убьют в этом случае. Так о чем же мне беспокоиться?» Наполеон принял точку зрения Ожеро, приказав перейти в наступление, вылившееся в блестящую победу. Он никогда не забывал смелость этого авантюриста. В последующие годы Ожеро начал разделять с Ланном его свойство то и дело попадать в какие-нибудь неприятности, и на него часто приносились жалобы. В таких случаях император терпеливо выслушивал жалобщика, улыбался, а затем отпускал его со словами: «Ну ладно, он, конечно, ужасный человек, но все-таки подумайте, что он сделал для нас при Кастильоне?»

Однако было бы ошибкой полагать, что внешний лоск и стремление блюсти свое офицерское достоинство вполне соответствовали культуре речи и вспыльчивости Ожеро. Он был человеком целиком сотканным из противоречий. Тогда как железный Даву был всегда плохо причесан и небрежно одет, но безупречен в вопросах дисциплины, Ожеро, опрометчивый и агрессивный, неизменно вступал в битву хорошо одетым, ухоженным и даже припудренным. Но в гораздо большей степени он вскоре стал известен благодаря заботе о своих солдатах, в особенности о раненых. Правда здесь в том, что он был солдат, и ничего больше, чем солдат, и каждый гран своей нервной энергии он отдавал своей профессии. Он мог повести людей в атаку, разбить врага в схватке, а потом заняться массой административных мелочей, которые выпадают на долю командиров высокого ранга. Один молодой офицер, служивший адъютантом у шести маршалов, без колебаний охарактеризовал Ожеро как командира, наиболее близкого к его идеалу, и как маршала, в наибольшей мере обращавшего внимание на нужды населения, попавшего в зону военных действий.

Составляя одно из своих первых донесений о характере и профессиональных качествах своих дивизионных генералов, Наполеон назвал Массена человеком с величайшими способностями. Его уверенность в своей оценке подтвердили девятнадцать лет войн, последовавших за первой кампанией. Массена можно выделить как единственного маршала, первоклассные военные дарования которого наиболее близко приближаются к дарованиям Бонапарта. В первой итальянской кампании его планы и приготовления оказывались идеальными. К каждой возникавшей проблеме он прикладывал свой холодный, в какой-то мере обезличенный ум и каждый раз находил правильное решение. При Риволи, одном из самых важных сражений, он, упорно защищаясь на угрожаемом левом фланге, сделал для победы французов больше, чем кто-либо другой; за свой вклад в достижение победы в этой битве он получит титул герцога де Риволи. Но безупречный на поле брани Массена думал не только о военной славе, но и о некоторых других вещах. Когда Наполеон принял командование армией в марте, одним из его первых дел был выпуск прокламации, которая, в сущности, разрешала грабеж, и бывший контрабандист тотчас же понял намек. Основы своего колоссального состояния он заложил именно в Италии. Как он их создал, какой город, городок или запуганные граждане вручили ему свои средства, никому не известно. Массена никогда ничего об этом не сообщал, и о деньгах никто не мог вытащить из него ни единого слова, если только это не было слово «поп!»[10], когда его, например, просили пожертвовать по подписному листу. К концу итальянских кампаний Массена был уже богатым человеком, и, несмотря на жестокие финансовые потери, ему было суждено стать еще богаче. На поле брани он дрался как лев и на деле доказал свои высокие боевые качества как дивизионный генерал. Вместе с тем он не видел никаких причин тому, чтобы его вознаграждение сводилось только к славе. «Слава, — размышлял он, — прекрасная вещь. Но ведь ее не положишь в банк!» Массена интересовала звонкая монета, а отнюдь не популярность, создаваемая победными реляциями. Этой весной каждую атаку пехоты возглавлял Жан Ланн, бывший ученик красильщика, храбрость которого быстро принесла ему славу и прозвище Роланда французской армии. Изящный, коренастый, маленький гасконец, умевший ругаться так же отчаянно, как Ожеро, и умеющий обходиться с людьми так же эффективно, как Массена, уже успел продемонстрировать какую-то удивительную нечувствительность к ранам, которые уложили бы любого другого на целый месяц. При Лоди он первым форсировал реку Адда под градом картечи. Бертье и Массена следовали в непосредственной близости от Ланна, но именно Ланн первым ударил по бегущим австрийским артиллеристам.

Несколько позже Ланн попал на глаза Наполеону еще на одном осыпаемом ядрами мосту. При Арколе прямо в позиции противника врезалась деревянная мостовая, соединявшая верхние части дамб. Она защищалась артиллерийской батареей, и французы попытались ее захватить. Под огнем пушек, стрелявших прямой наводкой, растаяло уже три французские колонны. Тогда вперед бросился сам Наполеон с трехцветным флагом в руках, и гренадеры устремились на штурм в четвертый раз. Ланн уже дважды был ранен в предыдущих схватках, и его раны еще не зажили, но он настоял, чтобы его выпустили из госпиталя, и оказался близко от Наполеона как раз в тот момент, когда наступающие французские колонны заколебались. Устремившись вперед, чтобы прикрыть своего главнокомандующего, Ланн получил третью рану. Его отправили назад в госпиталь, но он был вознагражден: Наполеон отметил его храбрость в своих донесениях, и с этого момента будущее гасконца было обеспечено.

Еще одним человеком, заработавшим себе имя в течение этих месяцев, стал начальник штаба Бертье. В наши дни совершенно немыслимо, чтобы начальник штаба вступал с противником в рукопашную, но Бертье участвовал в каждой битве, с саблей в руке соревнуясь в храбрости с Ланном и прочими, — каждый из них хотел первым пробиться через огневую завесу. Однако свои основные лавры Бертье заслужил не на поле боя, а за штабным столом, согнувшись над картами и устанавливая с помощью циркуля и карандаша кратчайшее расстояние между двумя точками или рассчитывая количество солдат, необходимое для проведения рискованной фланговой атаки. Наполеон внимательно присматривался к нему и решил, что именно такой человек необходим честолюбивому полководцу. Он не уставал похваливать и подбадривать его, а поскольку Александр Бертье был человеком, очень ценившим похвалы, между маленьким начальником штаба и его главнокомандующим установились тесные отношения, основанные на взаимном уважении.

В спокойные дни этой кампании у Бертье сложилась еще одна, более романтическая связь. Когда французы с триумфом входили в Милан, встретить их поспешили две самые известные женщины Северной Италии: Грассини, славившаяся своим чудным голосом, и мадам де Висконти, славившаяся своей красотой. Обе пытались соблазнить завоевателя, но ни одной из них это не удалось — Наполеон был слишком привязан к своей жене, Жозефине. Грассини решила поберечь свое время, и лишившийся со временем иллюзий Наполеон смягчит ее сердце через три года. Висконти же выбрала второе по значимости лицо. Она заметила, что начальник штаба Бертье влюбился в нее по уши с первого взгляда, и она стала его любовницей. Интрига длилась настолько долго, что стала предметом расхожих шуток во всей армии. В будущем мы еще кое-что услышим о мадам де Висконти. Возможно, что верность Бертье объясняется комплексом его физической неполноценности. Маленький, не обладающий представительной внешностью человек, он никак не мог освоиться с мыслью, что самая прекрасная женщина Италии предпочла его всем этим красавцам рубакам из свиты завоевателя. Она была не просто прекрасна; ей было суждено сохранять свои классические черты еще долго после того, как лица ее современниц станут старушечьи дряблыми и морщинистыми. Ее же лицо по-прежнему будет веселым и смеющимся. Она очень любила пользоваться своим несовершенным знанием французского, порой произнося по-французски какие-нибудь совершенно неподобающие вещи, а потом принося извинения с милой наигранной конфузливостью и объясняя свою оплошность незнакомством с языком. Конечно, никого не удавалось провести этими извинениями, но, когда она подавала свои risque[11] реплики, присутствовать при этом хотелось всем. Об ее очаровании свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что ни одна из ее писавших дневники современниц не зафиксировала в них что-либо такое, что могло бы бросить тень сомнения на ее красоту.

Был ли Бертье влюблен до безумия или нет, но признаки эпохи он мог различать достаточно четко. Еще в самом начале кампании он заметил Массена: «А мы, похоже, собираемся делать историю!» А через несколько недель он, кивнув в сторону Наполеона, бросил: «А здорово было бы стать вторым после него!» И после первой же победы Бонапарта Бертье решает стать «вторым после него». Он никогда не ставил под сомнение решения Наполеона, подобно Ланну, и никогда не порицал его, как это мог делать Ожеро. Другими словами, что бы ни совершал Наполеон, в глазах Бертье он всегда оставался прав, даже если события говорили об обратном. Терпеливый, кропотливый и точный в каждом движении своего пера, он ходил в тени своего патрона, пока она еще была яркой. А потом он ушел и, вероятно, убил себя. Есть только одно письменное свидетельство того, как Бертье не одобрил одно из действий, совершенных его начальником и абсолютно не относящихся к событиям на поле брани. Когда Жозефину наконец убедили прекратить посещать балы и банкеты и поехать к своему супругу в Италию, истосковавшийся по женской ласке Бонапарт начал обнимать ее на глазах своего начальника штаба и секретаря. Бертье был приведен этим обстоятельством в замешательство и частным образом жаловался, что тогда он «вынужден был, улыбаясь, стоять рядом и быть свидетелем некоторых супружеских вольностей». Было бы любопытно узнать, насколько эти «вольности» граничили с распущенностью.

В течение этого этапа кампании адъютантом при Бертье состоял тщеславный сын трактирщика Мюрат. В данное время он еще не имел репутации великолепного командира и старался укрепить свой авторитет, завоеванный им в результате стремительного захвата важных для обеих сторон пушек в День картечи. Как кавалерийский офицер, он был бесстрашным, быстро соображающим и невероятно вульгарным. В Италии он встретил свою будущую невесту, младшую сестру Наполеона Каролину, самую остроумную и самую вероломную в семействе Бонапарт. Мюрат был весьма импозантным мужчиной, и Каролина согласилась на его предложение, но Наполеон, уверенный после Лодийского моста, что фортуна будет благоприятствовать ему до конца, не спешил одобрить этот брак. «В конце концов, он всего лишь сын трактирщика», — бросил он, забыв, что его собственная семья выстаивала за супом очередь перед зданием марсельского муниципалитета. Однако Жозефине все-таки удалось уговорить его согласиться на брак, в чем ему потом пришлось раскаиваться всю жизнь, поскольку Каролина никогда не переставала настраивать своего тщеславного и пустого мужа на приобретение все большей и большей власти, пока в конце концов не подтолкнула его к прямому предательству. Тем не менее в описываемое время и еще в течение нескольких предстоящих лет Мюрат мог поздравлять себя с наличием блистательного чутья: он вошел в семью Бонапарт, что дало ему превосходство над прочими коллегами, принесло ему корону и искреннее отвращение последних.

В итальянскую весну в центре внимания оказался еще один незаметный молодой человек. Бессьер, бывший цирюльник из Лангедока, уже успел забыть свое донкихотство, проявленное им при защите короля Людовика во время штурма Тюильри парижскими толпами в 1792 году, и теперь по меньшей мере по видимости был убежденным республиканцем. На поле битвы при Риволи капитан Бессьер был произведен в майоры и в дальнейшем продвигался по службе так же быстро, как и Мюрат. Через семь лет он уже был герцогом. Вероятно, он никому и никогда не говорил о том, что, как роялист, был на волосок от смерти, но вместе с тем он заслужил титул, дававшийся короной, более чем любой другой маршал. Ведь он единственный из них пролил кровь, защищая монарха.

Еще одним человеком, который мог поздравить себя с даром предвидения, во время этой кампании стал артиллерист Мармон. Среди множества полководцев, окружавших Наполеона, он был единственным, который мог ссылаться на дружбу с великим человеком еще в юные годы. Еще до того, как в гавани Тулона прогремел первый выстрел, и задолго до того, как Наполеон получил благодарность от парижских политиков за разгон бунтующих толп, Мармон назвал его другом и ввел в родительский дом. Это было, когда их гарнизоны стояли в Бургундии. Несмотря на ту репутацию, которую он заработал в дальнейшем (а ни один маршал не имел более отвратительной), нет никаких оснований думать, что он оказал эту любезность одинокому молодому офицеру в расчете на будущую карьеру. Он был осторожным и хладнокровным человеком, но в годы своей молодости искренне восхищался своим блистательным и мрачноватым другом. Оценивая первые победы Франции, в своих прогнозах на будущее он заходит дальше, чем кто-либо другой, и, что еще более интересно, очень правильно оценивает настроения, царящие во французской армии в то время, когда ее несла на себе волна побед. «Мы были словно большая счастливая семья», — пишет он, оглядываясь на те триумфальные дни, когда каждый из тех, кто находился вокруг него, был молодым, исполненным рвения и многое обещавшим. Он уже никогда не был таким счастливым, как в те дни, но за это он должен был винить только самого себя. Мармон не относился к тем людям, которые полностью отдают себя одному делу или же ставят на службу одному человеку. Такие люди встречаются нередко, но лишь немногим из них пришлось уплатить цену, которую уплатил Мармон.

Когда самые жаркие схватки миновали, в Италию прибыл еще один полководец. Это был бывший старший сержант Бернадот, умнейший «выжидатель» века, а быть может, и всех веков и народов.

В те дни Бернадот командовал Рейнской армией, сформированной, снаряженной и экипированной гораздо лучше, чем жестоко сражающаяся и не менее жестоко грабящая население Итальянская. До прибытия в Италию в сентябре 1797 года Наполеона он никогда не встречал. По понятным причинам его солдаты и офицеры испытывали некоторую зависть к славе Итальянской армии, и вскоре между теми и другими начались самые свирепые ссоры. Бернадот даже вызывал Бертье на дуэль, а вообще жертвами дуэлей в это время стало триста пятьдесят человек, и лишь тогда это идиотское соперничество было прекращено. Бывший журналист Брюн, сам — достаточно горячая голова, временно командовал дивизией Массена, когда началась многолетняя распря между ним, когда-то написавшим учебник по военному искусству, чтобы доказать, что он в любой момент может стать прославленным генералом, и горбоносым гасконцем, просто отказывавшимся попасть под чары Бонапарта. Именно здесь Бернадот посеял семена раздора в «счастливом семействе». Никто особенно не заботился о его карьере, и своим быстрым продвижением в дальнейшем он обязан скорее не своим талантам, а тому, что женился на бывшей любовнице Наполеона, прелестной маленькой брюнетке Дезире Клари. Пройдет пятнадцать лет, прежде чем Наполеон поймет, что нельзя безусловно доверять человеку только потому, что ему удалось жениться на близкой ему в прошлом женщине.

Бернадот не долго служил в рядах Итальянской армии. Он, в частности, раздражал ветеранов-республиканцев, настаивая на замене обращения гражданин на прежнее Monsieur[12] и издав приказ, приведший к еще одному вызову на дуэль, на этот раз от разъяренного Брюна. Ожеро поддержал Брюна, но Наполеон не позволил дуэли произойти. Только он один был в состоянии понимать, что приближается время, когда вежливость будет уважаться более, чем фанатизм. В конце концов Бернадот решил, что он слишком устал от всех этих препирательств и что его подлинный талант лежит в области дипломатии. Он был аккредитован в Вене в качестве французского посла, но большого успеха на этом поприще не имел. Толпа австрийцев, ощущающих себя униженными вследствие сокрушительных поражений Австрии на поле брани, решила, что может снискать империи лавры, разорвав на куски французский триколор на здании посольства, и Бернадот, смелость которого ни у кого не вызывала сомнений, защищал флаг с саблей в руках на ступенях своей официальной резиденции.

Так прошла легендарная и блистательная весна, и через короткое время люди, потрясавшие континент, начали пьянствовать, развратничать, драться на дуэлях и болтать о политике на зимних квартирах и биваках, дожидаясь, пока снова не придет время сражений. В Париже Директория, унаследовавшая власть свирепого Конвента, оказалась перед лицом новой вспышки контрреволюции, и ее члены начали осматриваться по сторонам в поисках человека, достаточно сильного и решительного для того, чтобы дать Франции стабильное и способное оздоровить страну правительство, в котором страна нуждалась хотя бы для того, чтобы забрать плоды революции из карманов остановивших гильотину негодяев.