Со взведенным курком

— Все?!

— Почти… А кто на свободе — прячется. Уж очень полиция неистовствует, прямо на пятки наступает. — Она положила на прилавок несколько книжек и, переменив тон на «приказчицкий», продолжала: — Вот посмотрите, будьте любезны. Полагаю, они вам понравятся. — Нас миновал толстый господин в чесучовом костюме и шляпе-канотье. Девушка помолчала, покуда я, изображая крайнюю степень заинтересованности, перелистывал книжонки. Господин удалился. — Остался из всего Южного бюро только наш художник, — вполголоса продолжала она. — Я свяжу вас с ним. Он работает в иконописной мастерской. Там и живет. — Продавщица выписала мне чек на какую-то книжку.

Я заплатил, получил покупку. Очаровательно улыбаясь, женщина шепотом назвала мне адрес и пароль.

Я еще потолкался в магазине, для отвода глаз купил у другого приказчика нравоучительную брошюрку «Пятачок погубил» и ушел.

Расспрашивать прохожих мне не хотелось, я разыскал нужную улицу сам и к обеду, наконец, стоял перед вывеской: «Иконописная мастерская Афанасия Симеонова».

Толкнул дверь. Мастерская как мастерская — мольберты, краски, кисти, готовые иконы без рам и в рамах, иконы в киотах, украшения, альбомы образцов. Навстречу мне поднялся молодой человек с кистью и палитрой в руках. Длинная темно-русая шевелюра, бархатная блуза, на шее небрежно повязан не то шарф, не то галстук — наружность типичного «свободного художника» тех времен.

— Мне бы надо Трофима…

«Свободный художник» окинул меня веселым взглядом.

— Трофим уже здоров. Идемте к нему. — Он повернулся и, положив свои «орудия производства», широкими шагами направился к двери в глубине мастерской.

В задней половине дома оказался небольшой кабинет, из которого было еще два выхода, — с конспиративной точки зрения превосходно.

— Присаживайтесь. Здесь мы можем говорить спокойно. — Хозяин закурил и выжидательно умолк.

— Я с Урала. У нас была хорошая связь с Южным бюро, но…

— Что касается бюро, то из его состава продолжает функционировать лишь ваш покорный слуга, — развел руками художник. — Да и то не знаю, надолго ли. Помогает мне, как вы изволили убедиться сами, супруга «Лохмача». И умело помогает. Без нее вы ко мне не добрались бы. Что же привело вас в наши края?

Я объяснил.

— Н-да… — протянул хозяин. — Видите ли, официально, как член бюро, я ничего о вашем оружии не знаю, сведений мы не получали. Но по слухам мне кое-что известно. Пистолеты и патроны из Бельгии были доставлены во Львов, это определенно. Но дальше уже начинается туман: у кого они находятся, какова их судьба — понятия не имею! Связи порваны, контакт с контрабандистами не восстановлен. Товарищ «Черт», ведавший всеми этими делами, сидит. Остался на воле только человек, на котором лежит непосредственная переброска транспортов через границу. Его тоже нарекли «Чертом», чтобы сбить с толку полицию. Должен вам сказать, новый «Нечистый» не совсем наш, колеблющийся, из анархистов. И сейчас он, видимо, с ними связан. Но, увы, выбора у нас не было и покуда нет.

— А как мне найти этого вашего фальшивого «Черта»?

Художник пожал плечами.

— Помочь вам очень трудно. Моя специальность — внутренние связи, явки, типография. И к «Черту» путей у меня нет.

Все это было мне совершенно понятно — законы конспирации требовали, чтобы каждый знал лишь свой участок дела. Известная формула гласила: «Подпольщик должен знать то, что ему нужно, а не то, что ему можно доверить». Но от этого мне легче не было.

— Как же быть? Вы говорите, он из анархистов. Может, попробовать через эту публику?

— А у вас есть с ними связи?

— Вроде есть.

Я рассказал ему о своих кременецких злоключениях.

— Ну, тогда, дорогой товарищ, вам и карты в руки. Разыщите своего кременецкого молодца, а через него, я уверен, найдете и нашего «Черта».

Я остался в мастерской обедать. Уписывая жирный украинский борщ, хозяин рассказывал, как ловко под «крышей» мастерской они устроили большевистскую типографию.

— Мастерская наша процветает. Клиентура у нас обширная. Заказчики нами довольны, хвалят за аккуратность. Работу мы всегда сдаем в срок. — Художник лукаво ухмыльнулся, потом стер с губ улыбку и, сокрушенно вздохнув, с купецкой интонацией проговорил: — Единственно, что нас тревожит, — конкуренция-с… Лавра тоже мастерскую держит. Богатейшую. В разные магазины товар поставляет, и своя лавка у них есть. Поперек дороги мы монахам стали-с. Злобятся они, что заказчиков отбиваем, а что же делать, ежели работа наша отменная-с! Закажите, сударь, образок у нас, не пожалеете! Вот-с, могу-с предложить святого Николая-угодника Мирликийского в серебряном окладе-с. Останетесь довольны-с. — Он фарисейски поднял очи горе́ и, «выйдя из образа», озорно расхохотался. — А тем временем наша типография под этой вывеской крамольные листовочки и книжечки печатает.

— Сколько же у вас богомазов? — удивился я. — Ведь этакую прорву икон пишете!

— В том-то и штука! — прищелкнул языком художник. — Один я пишу, да и то для отвода глаз.

— Как так?

— А очень просто. Клиенту показываем образцы. Рядимся. Берем задаток. Заказчик отбывает восвояси, а кто-либо из нас отправляется по «божественным» лавкам искать подходящее. Купим — наш мастер ризы меняет, переделывает, комбинирует. Иной раз в лаврской мастерской иконы приобретаем, — художник прыснул, поперхнувшись борщом. — Если б только монастырские богомазы знали, как мы конкуренцию за их счет поддерживаем! Вот так… С полицией мы в дружбе: околоточного, как положено мастеровщине, частенько зовем к обеду, подносим чарочку. Отгораживаемся от охранки его широкой спиной. — Художник вздохнул. — Так и живем. Вроде муравьев: строим, строим свою кучу, потом появится жандармский сапог и одним ударом развернет ее всю. А уцелевшие снова терпеливо строят…

Я переночевал в мастерской, среди икон и киотов, а утром сразу отправился к поезду.

Из Дубно невозмутимый извозчик-балагула довез меня прямо до знакомого кременецкого «Гранд-отеля». Я снял номер и, полусъеденный клопами, вышел на следующее утро навстречу старику газетчику. Мне повезло, он тут же появился, и я немедленно приступил к делу: время не терпело.

— Где мне найти Яшу?

— Анархиста Яшу, пане? — удивился газетчик. — Зачем пану Яша?

— Нужно по одному делу, — уклончиво отвечал я.

— Добже. Не желает ли пан повидзеться с Яшей в той хате, куда Грицько приезжает?

— Когда?

— Вечером. — Он вдруг тоненько засмеялся: — Ведомо ли пану, як той раз он Яшу напугал? О, добже, добже напугал!

«Анархист» Яша уже ждал меня, когда я пришел в условленную хату. Тут же укачивала ребенка молодая женщина.

— Ну что ж, Яков, — протянул я ему руку, — «гора с горой не сходится, а человек с человеком»… Я к вам по делу.

— Что! — воскликнул Яков. — Решил к нам идти? Бросить социал-демократов?

Вот так да! Хорошенькое вступление! И, главное, нельзя с ним ссориться — упрется, и ничего тогда мне не разыскать.

— Разве такие вещи вслух говорят? — кивнув в сторону женщины, сухо осведомился. — Вот уж не думал, что анархисты такие плохие конспираторы.

Яков залился краской.

— Прости, забылся. Идем в ту горенку.

Мы перешли в соседнюю комнату, где никого не было. Начался трудный дипломатический разговор. Я старался узнать, как мне разыскать нового «Черта», а Яков убеждал меня вступить в анархисты.

— Я знаю, что «Черт» во Львове и оружие у него, — проговорил, наконец, Яков, — но мне неизвестно, чье оно.

— Оружие наше, уральцев. «Черт» обязан был доставить его нашим людям в Дубно, но почему-то придержал.

— А я знаю, что «Черту» за оружие платили и уральские анархисты…

— Что-оо?!.

— А то! — Он вдруг прикусил язык. — Только я тебе ничего не говорил, — заторопился он. — Идет?

Сквозь фанфаронскую личину Яшки снова проглянули черты того трусоватого человечка, который так перепугался в прошлую встречу моего пистолета.

— Ну вот что, — резко произнес я. — Меня ваши грязные делишки не интересуют. Но если браунинги попадут не в мои руки…

— Пистолеты мы достанем, — поспешно перебил Яков. — Буду с тобой откровенен. Ты мне понравился еще в первый раз. Я очень хочу, чтобы ты стал нашим.

Меня злил этот преуспевающий контрабандист, рядившийся под «идейного анархиста». Но нить к нашим браунингам в его руках. Скрепя сердце пришлось сманеврировать.

— Вы человек толковый и понимаете, что убеждения — не сорочка: сбросил одну, надел другую. Надо серьезно и долго думать. Условимся так: дайте мне вашей анархистской литературы. А когда в следующий раз приеду, поговорим.

— По рукам! Ты прав. Литературы я тебе дам. Явку к «Черту» тоже дам. В конце концов мы же вместе расшатываем царский трон, — напыщенно закончил он.

— А может, и письмо к «Черту» дадите?

— Это не пойдет. Своя шкура дороже. Адрес дам, пароль дам, а дальше знать не знаю. Крутись сам!

На прощание Яков вручил мне несколько брошюрок об анархизме и ушел. А вскоре явился Грицько. Мы встретились как добрые друзья и быстро договорились.

Вечером мы спокойно пересекли границу двух империй. Я снова оказался в Австро-Венгрии.

Вот и Львов. Важный извозчик во фраке и цилиндре дернул вожжи, и мы покатили. Вот гостиница, где так обо мне заботились. Сквер… А вот и наша школа! Эх, как потянуло меня забежать туда! Где теперь наш учитель, товарищ Николай? В какие края забросили его подпольные пути-дороги?..

— Тпру-у!..

Мы подъехали к нужному дому. В первом этаже магазина, с угла парадное. На мой звонок вышла молодая женщина, одетая как галицийская селянка.

— Нет ли тутака Остапа?

— Не розумию, — смущенно ответила женщина. — Зараз покличу пана. — И она скрылась, оставив дверь незапертой.

Через минуту вышел невысокий быстроглазый брюнет с породистым лицом. Он остановился в дверном проеме и вопросительно уставился на меня.

— Нет ли тутака Остапа? — повторил я.

Мужчина молниеносно окинул меня с ног до головы.

— Да, киевлянин.

Бессмысленно, но верно!

«Черт» поворачивается налево кругом. Я иду за ним. В полутемном коридоре он меня спрашивает:

— Вы от Яши?

— Да.

— Анархист?

— Анархист. С Урала.

В небольшом зальце «Черт» представил меня красивой даме средних лет:

— Моя хозяйка.

— Сергей. — Я вежливо щелкнул каблуками и поклонился.

Меня проводили в удобную комнату. Я привел себя в порядок после дороги и стал выглядеть настоящим львовским франтом. Вечером пришел со службы хозяин квартиры. Он оказался приказчиком расположенного рядом магазина. Как удобно им хранить и переправлять к нам в Россию контрабанду!

Весь вечер мы проболтали о высоких материях — отнюдь не о контрабанде! Хозяева и «Черт» с увлечением толковали об анархизме, о его теоретиках, вождях и героях, о Бакунине, о побеге князя Кропоткина из Петропавловской крепости, об анархо-синдикалистском движении — особенно во Франции, Италии и Испании, сыпали именами, которых я никогда не слыхивал. Я слушал, с умным видом кивал, попивая кофе с разными вкусными вещами, и помалкивал, памятуя пословицу: «Назвался груздем — полезай в кузов». Об оружии никто не промолвил ни слова.

Утром после завтрака мы с «Чертом» отправились в сквер в центре города — место многих конспиративных свиданий. Уселись на уединенной скамье. Я чувствовал себя, что называется, «в форме».

— Ну, товарищ «Черт», теперь за дело. Я — за бельгийским транспортом. Сколько в нем весу?

— Пудов восемь.

— В фабричной упаковке?

— Да. Очень, знаете ли, массивный ящик.

— Как повезем его через кордон? — Я говорил напористо и безапелляционно, как о само собою разумеющемся деле. — Надо разделить на четыре равные партии, чтобы в каждой были браунинги, обоймы и патроны.

— Комплектами?

— Вот-вот, комплектами. Меньше риску. Засыплется одна партия — уцелеют остальные. Где оружие? Незачем мешкать.

— Оружие у нас в кладовой. Купим корзины, в них разложим пистолеты, а этикетки повесим от французского рома. У меня есть.

— Идемте. — Я встал.

— Но только… Как будем транспортировать? Денег-то у меня нет.

— То есть как нет?! Куда же они делись? По условию, вы же обязаны доставить оружие в Россию!

«Черт» ни капельки не смутился.

— Перерасход получился, — как о самой обыденной вещи, сообщил он.

— Перерасход?!

Передо мной сидел упитанный, отлично одетый субъект, устроивший себе комфортабельную жизнь, и спокойненько сообщал о «перерасходе»!

— А если бы я не приехал, как бы вы поступили?

— Откровенно говоря, еще не думал.

— «Еще»? Решили, что за оружием никто не приедет?