Без видимых повреждений

По словам Салли, приехавшие полицейские повели себя равнодушно. Спросили, какое обвинение она хочет выдвинуть против Роки. Салли помнит свои мысли в тот момент: «Но разве это не ваша работа?» Через год после убийств тогдашний начальник полиции Рон Тассинг в разговоре с местным репортером признал, что его сотрудники могли бы вести себя более «чутко», при этом добавив, что «очевидно, такие случаи для нас – гораздо более будничное явление, чем для жертв».

В конечном итоге Роки предъявили обвинение в незаконном проникновении в жилище и сопутствующий имущественный ущерб. По мнению Салли, полицейский отчет преуменьшил ужас ситуации… разбитое стекло, крики, исступленная ярость Роки. А в отчете значилось, что «в ходе проникновения в дом тещи ответчик выломал стекло задней двери, чтобы забрать свою девятилетнюю дочь» (Кристи было семь). Но у Салли сохранились сделанные тем вечером фотографии: разбитое стекло, кровь на стене, нанесенные Мелани повреждения – руку девушки от локтя к запястью покрывают синяки – и застывшая корка на полу в тех местах, где кровь капала с рук Роки. И Салли помнит глаза детей – пустые, бесстрастные – и этот ужасающе-холодный взгляд зятя. Взгляд, который она назвала воплощенным злом.

Ту ночь Мишель и Кайл провели в доме Салли. Это был конец сентября 2001 года, и впервые за всё время с тех пор, как она сошлась с Роки, Мишель начала рассказывать Салли об их совместной жизни, о том, как муж контролировал ее передвижение и круг общения, как он пытался запретить ей видеться с Алиссой, как забирал детей, используя их как рычаг, чтобы управлять ею, как угрожал убить всех троих. Истории о том, как Роки бил ее при детях. Многие говорили мне, что и не подозревали о физическом насилии со стороны Роки. Гордон и Сара, Пол, Мелани. По их словам, никто из них не видел этому явных подтверждений. Сара говорит, что обязательно увидела бы синяки на теле Мишель, но такого ни разу не было. Но Салли и Алисса знали: Роки поднимал на Мишель руку, да и сама девушка в письменном заявлении, которое позже отозвала, написала о том, что муж ее бил. Салли рассказывает мне об этом, мы сидим на диване, а в углу комнаты висит большая помещенная в рамку фотография Мишель с детьми. Дом Салли всего в полутора километрах от места, где жили и были убиты Мишель и ее дети, в тихом закоулке Биллингса, невдалеке от аэропорта и Университета Монтаны, в котором училась Мишель. Прямо за домом Мишель, буквально в нескольких шагах от места, где погибла девушка, расположена парковка пункта неотложной помощи больницы Святого Винсента. В ту ночь Салли впервые услышала о гремучей змее, которую Роки недавно где-то поймал и посадил в клетку в гостиной. Мишель пришла в ужас. Сказала, что Роки может подложить змею в кровать, пока она спит, или подбросить ей в душ. Такое убийство будет похоже на нелепую случайность. Салли сразу же поняла, что ситуация, в которой оказалась дочь, выходит за рамки ее собственных представлений о домашнем насилии. Сидела, слушала и не понимала, как именно поступить. Она позвонила Полу и попросила его избавиться от змеи. Она умоляла Мишель добиться судебного запрета на приближение Роки к ней и детям. Дочь обещала сделать это.

«Я уговаривала ее записать всё это», – говорит Салли. И Мишель записала. Вот что сказано в ее заявлении: «Он избивал меня на глазах у детей. Один раз это случилось во вторник вечером на заднем крыльце прямо перед моим сыном Кайлом. Он угрожал убить меня при детях, при моих сестрах и при своих родителях. Говорил, что убьет меня, себя и детей, если я от него уйду»[38].

Ту ночь Роки и Кристи провели в машине. Позже Кристи говорила, что они поехали «за город». Утром, когда он вернулся домой, чтобы забрать кое-какие вещи для семейного трейлера, Роки арестовали; предположительно, он планировал взять Кристи с собой в лес на выходные. Вместо этого Роки отправился в тюрьму.

Мишель подала заявление на запрет приближения. Генеральная прокуратура выдвинула обвинение в умышленном причинении легкого вреда здоровью сожителю и/или члену семьи (УПЛВ), без отягчающих обстоятельств и по административной ошибке объединила его с жалобой Салли в одно производство, что привело к далекоидущим последствиям. В Монтане необходимо выдвинуть три обвинения в УПЛВ, прежде чем данное действие будет признано особо тяжким уголовным преступлением[39].

Тем субботним вечером, пока Роки сидел в местном изоляторе, Алисса повела Мишель в бар отпраздновать день рождения. Мишель никогда раньше не была в баре. Сестры впервые вышли в свет вдвоем, не боясь Роки. Но, по словам Алиссы, Мишель просто не могла расслабиться. Девушка беспокоилась о детях, о том, правильно ли она поступает с Роки. Мишель не хотела, чтобы дети перестали видеться с отцом; она просто хотела, чтобы их отец изменился.

«Она выпила один стаканчик, – рассказывает Алисса, – а после просто хотела поскорее вернуться домой и побыть с детьми». Ей было двадцать три.

«Роки пытался убедить Мишель, что внешний мир небезопасен, – говорит Мелани, – муж очень сильно на нее влиял. Он не хотел, чтобы Мишель поняла, что на самом деле угроза исходит от него. Это он был опасен».

В понедельник Сара и Гордон внесли за Роки залог в 500 долларов. По словам Сары, они никогда раньше не вносили за сына залог, и она была против, но решила не спорить с Гордоном, и позвонила Мишель, чтобы рассказать ей об этом. Сказала, что Роки звонил в выходные, что он был расстроен и плакал, говорил, что не сделал ничего дурного, что он просто отец, который хотел забрать своего ребенка. И тогда Гордон позвонил профессиональному поручителю, который оказался женщиной; он помнит, как она сказала ему, что многие из «таких женщин» рассказывают сказки про агрессию. Сара и Гордон позвонили Мишель и сообщили, что собираются забрать Роки. Тогда супруги еще верили, что запрет на приближение работает.

По словам Салли, Мишель «слетела с катушек». Она начала орать на сватов по телефону, и те пообещали, что увезут Роки в дом брата, и он останется там, пока всё не уладится, что бы это ни значило. Сара думала, что если Роки поживет у Майка, им удобнее будет за ним присматривать. И они думали, что, может быть, он изменился. К тому времени Роки не употреблял наркотики почти полгода. А у Мишель всё еще было ее ходатайство о защите. Сара сказала, что невестка «была на взводе. Вела себя не как обычно». Мишель действовала нерационально, ее разрывало между злобой и ужасом. Она сказала, что не станет обращаться в приют: зачем? Ведь дом принадлежит ей, ее отцу. Да и Роки всё равно их найдет. Сказала, что станет экзотической танцовщицей, чтобы содержать детей. А потом, что с ней и детьми всё будет в порядке, потому что отец дал ей перцовый баллончик Mace. Mace ее защитит. С Mace она будет в безопасности.

«До нее было не достучаться», – утверждает Сара. Реакция Мишель не отличалась от реакции большинства жертв. Она думала о детях. Она не думала о системе уголовного правосудия или о том, от каких органов по защите от домашнего насилия может получить помощь. Она не рассчитала, в каких из районов Биллингса Роки не будет иметь права появляться, пока у нее на руках защитное предписание. Она отреагировала рефлекторно: драться или убегать? А что сделаешь ты, когда на тебя ринется медведь? Встанешь на цыпочки, завопишь и постараешься выглядеть больше своих размеров или притворишься мертвым? Уж точно не присядешь, чтобы обдумать информацию о том, в какие службы охраны природы сейчас можно обратиться. Медведь не дает времени на размышления.

И вот еще что: медведь атакует не только тебя. Он набросится и на твоих детей. Что будешь делать?

Кстати, а когда Роки выпустят, у Мишель дома будет ждать районный прокурор, готовый ее защитить? Или, может, там будет офицер полиции с заряженным пистолетом, офицер, втолковывающий Роки, что Мишель и дети не собирались выводить его из себя? Или, может быть, там будет кто-то из членов семьи Мишель? Хоть кто-нибудь, где-нибудь, хоть в какой-то системе будет там, чтобы не позволить Роки сделать то, что он может сделать? Чтобы не дать гремучей змее скользнуть в кровать к Мишель в три утра? Чтобы отразить пулю, которая может вылететь из доставшегося от деда ружья? Мелани говорит, что поведение Мишель изменилось сразу же после звонка Гордона и Сары: «Ее уверенность в запрете на приближение… всё это изменилось».

Мишель отказалась от данных ранее показаний. Именно это действие жертв домашнего насилия вызывает больше всего недопонимания.

Мишель отказалась от показаний не потому, что струсила, не потому что сочла свою реакцию на случившееся слишком эмоциональной и не потому, что решила, будто Роки теперь не так опасен. Она забрала заявление не потому, что рехнулась, не потому что была истеричкой и не потому, что для нее это не было вопросом жизни и смерти. Она отказалась от показаний не потому, что солгала. Мишель сделала это, чтобы остаться в живых, чтобы сохранить жизнь своим детям.

Жертвы не уходят, потому что знают – любое резкое движение спровоцирует медведя.

Они не уходят потому, что за многие годы нашли способы, которые иногда помогали успокоить разъяренных супругов: мольбы, упрашивание, задабривание, обещания, публичные проявления солидарности с агрессором в общении с теми самыми людьми – полицейскими, правозащитниками, судьями, адвокатами, членами семьи – без помощи которых жертве вряд ли удастся выжить.

Они не уходят потому, что на них надвигается медведь. А они хотят жить.

Почему жертвы не уходят – не тот вопрос, который нам стоит задавать. Я думаю, правильный вопрос звучит следующим образом: как защитить этих людей? Никаких оговорок. Никаких размышлений о том, почему она не ушла, о том, что она делает или не делает. Один простой вопрос: как нам ее защитить?

Через пару минут после того, как Роки приехал в дом брата, Мишель уже говорила с ним по телефону – согласовывала совместные планы, что-то обещала и вела переговоры – хотя сама не сформулировала бы это таким образом – о сохранении собственной жизни. «Ей нужно было больше времени, чтобы понять, как действовать дальше, – говорит Мелани, – и теперь мне ясно, что после того, как Роки выпустили, сестра так резко изменилась, потому что была напугана».

По словам бывшего районного прокурора Стейси Фармер (в настоящее время Тенни), Мишель в истерике ворвалась к ней офис. Девушка отказалась от всех показаний. Он никогда не угрожал мне, – кричала Мишель. – Не было никакой змеи. Она сама виновата. А Роки – прекрасный муж, прекрасный отец. Мишель и Роки вдвоем сражались против всего мира. Эта система разрушает ее семью. Стейси Тенни знала, что Мишель лжет. Конечно, она лгала. Но что прокурору делать с враждебным свидетелем? Нет доказательств; нет свидетеля.

Много лет спустя я подумала о Мишель в момент, когда услышала слова защитника прав жертв домашнего насилия: «Теперь мы знаем, что именно те жертвы, которые не приходят в суд, те из них, кто не продлевает запреты на приближения, находятся в наибольшей опасности»[40].

Стейси Тенни сказала, что их всех больше всего впечатлила история о змее. Такая конкретная деталь, такой очевидный факт… но во время обыска в доме Мишель, если таковой действительно имел место, полицейские змею не обнаружили. При наличии змеи у них было бы вещественное доказательство. Но змею так и не нашли (неясно, искали ли они. Смотрели ли в гараже? В Монтане полицейские отчеты – закрытая информация). Слово Мишель против слова Роки, и теперь она берет свое обратно, переходит на его сторону. Что могли сделать в полиции? В судебных документах в официальном отчете по иску Салли всего два предложения, которые описывают произошедший в ее доме акт насилия: «В ходе проникновения в дом тещи ответчик выломал стекло задней двери, чтобы забрать свою девятилетнюю дочь. Ответчик был расстроен тем фактом, что жена оставила дочь у тещи в период, когда пара переживала бытовой конфликт». Ни слова о грубых физических действиях в отношении Салли или Мелани, ни слова о крови на стене, ничего о том, как на произошедшее отреагировали дети, ни намека на весь ужас ситуации и невероятную разрушительную силу Роки в тот момент.

«Система уголовного правосудия, – говорит Тенни, – не заточена под несговорчивого свидетеля». И Тенни, как и все остальные, не знала практически ничего о реальной ситуации Роки и Мишель. Все эти годы по всей стране работники прокуратуры говорили мне то же самое.

Но мне говорили и еще кое-что: каждый день в этой стране слушания по убийствам проходят без сотрудничества жертвы.

Роки выпустили под залог, и он сразу же нарушил запрет на приближение, приняв звонок от Мишель. Позже она сказала, что у него было право поговорить с собственными детьми. Супруги встретились следующим вечером в Норт-парке, где Алисса и Мишель когда-то курили и зависали после школы. Наверное, Мишель казалось, что это было в прошлой жизни. Никто не знает, что именно сказал ей Роки, но он убедил жену позволить ему вернуться домой. Возможно, он напомнил ей, что это он платил по счетам, что именно благодаря ему на столе еда, а дети одеты. Роки действительно обеспечивал Мишель; а еще он не позволял ей обеспечивать себя самой. И где бы она спряталась в маленьком Биллингсе, в котором все друг друга знают? Может быть, ей стоило забрать детей из школы и изолироваться на вершине ледника?

А ведь теперь она впустила бюрократию в их дом, в их частную жизнь. «Мишель донесла на него, и это нарушило границы между ними, – говорит Алисса, – она выставила его истинную сущность, то, кем он был на самом деле, на всеобщее обозрение. Никогда прежде она этого не делала. Так она обрела толику контроля над ним. И чтобы выжить, ей нужно было вернуть захваченное».

Ранее в том же году Мишель получила небольшое наследство от дедушки из Северной Дакоты. На эти деньги она купила дом на колесах для загородных поездок, а остаток втайне отдала отцу как первый взнос за дом, который они с Роки снимали с тех самых пор, как переехали из крошечного трейлера. Это было частью долгосрочной стратегии Мишель. У нее нет ни кредитной истории, ни рабочего стажа, поэтому отец станет ее банком, он сохранит деньги, а в договоре будет фигурировать только ее имя, так что в какой-то момент ей удастся легально выселить Роки. Конечно, сам Роки об этом ничего не знал.

Но даже если бы это сработало, как выжить в ближайшее время? У Мишель не было средств к существованию и опыта работы. В тот день, когда Роки выломал дверь в дом Салли, он доказал, что переезд девушки к одному из родителей его не остановит. Может быть, ей стоило бежать из штата, рискуя попасть в тюрьму за похищение, или оставить детей на воспитание отцу, который сегодня учит их плавать, а завтра угрожает пистолетом? Алисса перебрала все идеи, которые только пришли ей в голову. Может быть, Мишель переехать в Калифорнию? Купить парик, набить татуировки, изменить имя и сбежать из страны? К примеру, в Канаду? Сара предложила Мишель деньги на переезд к тете в Аризону. Старый друг предложил домик в лесу за пределами штата. Но Мишель сказала Алиcсе: «Куда мне деться в этом мире?». Роки был готов положить всю свою жизнь и потратить все свои деньги на то, чтобы выследить ее.

Алисса говорит, что перебрала все доступные на тот момент сценарии. Мишель могла сменить имя и изменить внешность, ее можно было бы спрятать, или как-то избавиться от самого Роки. «Понимаете, мысли начинают заходить очень далеко, – рассказывает Алисса, – кто-то должен убить его, потому что иначе он убьет ее». Мишель забрала заявление по той же причине, по которой это делают жертвы по всему миру: они считают любой другой выбор немыслимым. Роки въехал обратно в тот же день.

Когда Сара узнала об этом, она сразу же позвонила Салли. Женщины не были в курсе того, что Мишель уже отменила запрет на приближение. И они обе позвонили в полицию. Сара сообщила, что Роки опасен, но когда Салли позвонила, чтобы сказать, что выдвинула против зятя обвинение в умышленном нанесении телесных повреждений и незаконном проникновении в жилище, оказалось, что эти обвинения с Роки сняли. Та самая административная ошибка. Ее обвинения объединили в одно производство с обвинениями Мишель, и когда девушка забрала заявление, дело закрыли. Сейчас Салли думает, что, возможно, именно эта ошибка в документах поставила крест на жизни ее дочери. Ведь из-за этой ошибки Салли не стала подавать в суд повторно.

Вскоре после этого Мишель в ярости позвонила и матери, и свекрови, и сказала, что полиция пыталась арестовать Роки на глазах у детей, и теперь они расстроены. До звонка Мишель обе женщины не знали, что она забрала заявление. Мишель сказала, чтобы они не беспокоились о ней. В конце концов, у нее был Mace.

Так что Мишель и Роки прекратили общение с обеими семьями. Октябрь длился и длился. Для Сары и Гордона, которые привыкли видеть внуков несколько раз в неделю, пустота ощущалась на физическом уровне. Как-то раз Роки приехал, чтобы вернуть деньги, которые его родители отдали в уплату залога; Мишель осталась с детьми в машине, а Гордон вышел на улицу. Сара всё еще не остыла, и не пошла с ним, но она видела в окно, как дети улыбаются Гордону. Позже он сказал жене, что Мишель не разрешила детям выйти из машины, чтобы обняться с дедом. «Я поверить не могла, что она так поступила, – говорит Сара, – тогда мы видели внуков в последний раз, – она замолкает на секунду, смотрит куда-то вверх, – всех их видели в последний раз».

Мы сидим на заднем дворе, и пока Сара пересказывает эту сцену, Гордон молча плачет, закрыв лицо руками.

Во вторник перед Днем благодарения Алисса заехала к Мишель после работы. Она звонила сестре в понедельник вечером и в течение дня, но Мишель не ответила и не перезвонила; дом казался пустым, свет не горел, и Алисса сразу же почувствовала, что что-то не так, хотя и тогда, и позже она не понимала, в чем дело. Она хотела зайти и проверить, но физически не смогла остановить машину. Тело перехватило контроль над разумом. И девушка проехала мимо.

Алисса позвонила Салли и спросила, разговаривала ли она с Мишель. Сара сказала, что они не общались с октября. Когда Сара повесила трубку, она посмотрела на Гордона и сказала: «Алисса не может найти Мишель».

Последним Алисса позвонила отцу: «Папа, – сказала она, – кажется, что-то случилось».

Тот, кого ты любишь, лишит тебя жизни

Холодное февральское утро, окраина Детройта.

Жаклин Кэмпбелл стоит в огромной просторной аудитории и кажется совсем маленькой на фоне гигантских экранов. Этим утром Жаклин специально прилетела из Балтимора, чтобы обучить около сотни собравшихся здесь людей тому, что создала тридцать лет назад, назвав “оценка рисков”. Изначально руководство было составлено, чтобы помочь медицинским работникам выявить потенциальных жертв домашнего насилия в кабинетах неотложной помощи, и на данный момент оценка рисков, пожалуй, является единственным важнейшим инструментом, который используется при рассмотрении дел, связанных с насилием со стороны интимного партнера, а также при помощи жертвам и распространении информации о данной проблеме. Ответы жертв на вопросы оценки рисков по списку помогут определить, что произойдет дальше: будет ли преступник арестован, осужден и признан виновным, будет ли жертва выдвигать обвинения, переедет ли в приют и пройдет ли через весь судебный процесс. Нередко ответы помогают определить гораздо более недвусмысленный исход: жизнь или смерть. Оценка рисков изменила представление о насилии со стороны интимного партнера и действия по отношению к этому феномену в Америке и за ее пределами. Этот документ пробил культурные и политические барьеры, и сейчас он взят на вооружение полицией, юристами, судьями, правозащитниками, медицинскими работниками и многими другими людьми. Он послужил основой для исследований и регулятивных документов и спас множество жизней.

Жаклин Кэмпбелл – высокая, изысканная дама с густыми золотисто-каштановыми кудрями, в твидовом пиджаке и черной блузе, с массивным ожерельем на шее. В ее голосе всегда слышна улыбка, как у ведущей государственного радио, которая обязана рассказывать слушателям об ужасных новостях, но ей всё равно удается нести успокоение. Этот голос поддержал бы вас, если бы именно таким голосом вам сообщили о том, что ваша мать серьезно больна или ваша любимая собака умерла. Жаклин рассказывает о насилии в семье, о тех ужасных вещах, которые люди делают друг с другом, но в ее голосе слышится убежденность врача, заверяющего, что вы в хороших руках. В одном только Мичигане за январь 2017-го года было убито восемьдесят шесть женщин и пятеро детей, сообщает Кэмпбелл. Многих жертв присутствующие в зале знали лично.

Все участники лекции – полицейские в форме и в штатском, районные прокуроры, другие работники прокуратуры, защищающие права жертв домашнего насилия активисты, психотерапевты, работники сферы здравоохранения и волонтеры приютов – собрались в этом зале, чтобы обсудить проблему насилия в семье. В презентации Кэмпбелл снова и снова появляется мрачная статистика домашнего насилия: вторая по величине причина смерти среди афроамериканок, третья по величине причина смерти среди коренных американок и седьмая по величине причина смерти среди представительниц европеоидной расы.

Кэмпбелл говорит, что в Соединенных Штатах каждый год убивают двенадцать тысяч подвергающихся насилию женщин[41].

В это число не включены дети. В него не включены агрессоры, которые совершают самоубийство после убийства своих сожителей, те самые убийства-самоубийства, о которых каждый день пишут в газетах. Статистика молчит и об однополых отношениях, в которых один из партнеров мог скрывать свои сексуальные предпочтения от общества. Кроме того, эта статистика не учитывает других членов семьи, например, сестер, теть и бабушек, которых часто убивают вместе с главной жертвой. Не учитываются и невинные прохожие: например, двадцать шесть прихожан в техасской церкви, куда пришел зять, чтобы убить свою тещу, или двое работников спа в Висконсине, которых убил бывший парень одной из клиенток. Это бесконечный список. И в него не включены территории, которые не сообщают информацию об убийствах, потому что данный тип отчетности, поступающий в ФБР через специальную базу данных, является необязательным. Так сколько же людей в год умирает из-за домашнего насилия? Как же быть со случайными прохожими, другими членами семьи, самоубийствами убийц? С жертвами, которые не смогли вытерпеть мучений и покончили с жизнью сами? С несчастными случаями, которые оказываются не такими уж случайными: жертв выкидывают из машин, сбрасывают с обрывов, вместе с ними врезаются в деревья. Эти трагедии навсегда остались вне категорий.

В этом зале Кэмпбелл окружена понимающими людьми, которые знают, как работает домашнее насилие. Многие из них знакомы со статистикой лично, и они видят не цифры, а лица женщин, мужчин, детей, попавших в порочный круг агрессии, которой, кажется, нет конца. Кэмпбелл рассказывает историю двадцатишестилетней женщины из Мэриленда, недавно убитой своим семнадцатилетним партнером. В Мэриленде насильственная смерть – главная причина материнской смертности. По словам Кэмпбелл, то же верно для Нью-Йорка и Чикаго. Иностранным армиям, международным террористам и нетрезвым водителям можно нас и не убивать, мы и без них отлично справляемся.

У этой пары из Мэриленда – двадцатишестилетней женщины и семнадцатилетнего мужчины – также был двухмесячный ребенок, а помимо этого у женщины было еще трое детей от трех других мужчин. Ее пятилетний ребенок видел, как мать расстреляли, он смотрел на это и кричал. Двое других малышей прибежали на крик и тоже увидели мертвую мать. Трое маленьких детей с травмированной психикой и новорожденный. Биологический отец одного из детей жестоко с ним обращался. Отец убитой жестоко обращался с ней, когда она сама была ребенком. Над семнадцатилетним парнем в детстве издевались так сильно, что его забрали из семьи на пять лет. Слои, годы, поколения насилия.

Когда Кэмпбелл и ее коллеги выяснили, что случилось с этими детьми после убийства, оказалось, что новорожденного воспитывают родители умершей матери, включая ее жестокого отца. Остальных тоже воспитывают агрессоры. А когда через двенадцать лет тот семнадцатилетний парень выйдет из тюрьмы, вероятнее всего он получит право на воспитание своего ребенка, который к тому времени будет подростком. Так прямо перед нашими глазами закручивается спираль насилия в рамках одной неблагополучной семьи. Кэмпбелл говорит, что они сообщили чиновникам из Мэриленда, что: «[Через двадцать лет] мы увидим еще одно дело, в котором будут фигурировать эти самые дети…». Чиновники проигнорировали замечание, сказав Кэмпбелл, что их не интересует, что может случиться в будущем. Их не интересует то, как дети, ставшие свидетелями насилия, вырастая, сами попадают в этот порочный круг. Им нужен безотлагательный ответ. Что делать прямо сейчас?

Но смысл именно в будущем.

«Речь идет о профилактике в долгосрочной перспективе», – рассказывает Кэмпбелл. Необходимо научить людей тому, как воспитывать ребенка, не проявляя жестокости, как создать систему, которая обращается к детям и родителям и предоставляет возможность интенсивного психологического консультирования должного уровня. А сейчас, даже если один из родителей был убит, детям повезет, если они побывают хотя бы на одной консультации у психотерапевта.

Но есть и хорошие новости, говорит Кэмпбелл, и несколько присутствующих смеются, потому что до настоящего момента всё звучало более чем мрачно. Кэмпбелл рассказывает, что в штатах, где «есть хорошие законы и ресурсы, касающиеся домашнего насилия», и мужчин, и женщин, – но главным образом мужчин, – реже убивают сожители. Да, мужчин. Причинно-следственная связь кроется в гендерном различии. По словам Кэмпбелл, штаты, в которых ниже мужская смертность, – это те штаты, где приняты грамотные законы по защите, и жертвам насилия доступны работающие ресурсы. Иными словами, Жаклин говорит следующее: «Женщины, подвергшиеся насилию, часто не видят другого выхода, кроме как убийство мучителя». В действительности, с 1976 года численность убитых женщинами мужчин упала почти на семьдесят пять процентов[42].

Имеется в виду, что есть штаты, в которых подвергающимся насилию женщинам не нужно прибегать к убийству своих мучителей, чтобы вернуть себе свободу. Хотя национальной статистики не существует, некоторые штаты собирают эти данные. Например, в Нью-Йорке две трети женщин, заключенных в тюрьму в 2005 году, до совершения преступления подвергались насилию со стороны убитого ими человека[43]. Хотя до сих пор во многих штатах жертвы лишены права использовать длинную историю непрекращающегося насилия от рук сожителей в свою защиту. Одна из женщин, с которой я беседовала – Латина Рей – находится в заключении в Северной Каролине за убийство первой степени; она говорит, что вынесла десять лет издевательств. Ее сожитель избивал ее так сильно, что она полностью ослепла на правый глаз, но долгая история перенесенных ею мучений в деле даже не упоминается[44]. Перед тем, как Латина застрелила своего сожителя его же пистолетом, в ее досье только и значился, что один штраф за нарушение ПДД. Со снимка на ее деле смотрит красивая женщина с золотистой кожей и деформированным глазом.

Слушая Кэмпбелл, я вновь задаю себе вопрос, который так часто слышу от семей жертв: что мы могли сделать? Что мы могли заметить, но проглядели?

Но ведь дело не в семьях. Конечно, их осведомленность можно повысить, ведь, как говорит Кэмпбелл, жертвы действительно иногда делятся своими историями с друзьями или членами семьи. Но нужно принять во внимание другую группу; больше половины жертв убийств в определенный момент времени контактировали с медработниками. Другими словами, многое зависит от таких людей, как сама Кэмпбелл. Не только от сотрудников отделений скорой помощи, но и от участковых терапевтов, врачей отделений акушерства и гинекологии и многих других специалистов. Они часто оказываются первыми или даже единственными людьми, которые взаимодействуют с потенциальной жертвой убийства. Я вспоминаю клинику, в которую Салли отвезла Мишель, когда та думала, что Роки заразил ее венерической болезнью. Хотя HIPAA (закон по обеспечению доступности и подотчетности в медицинском страховании) запрещает сотрудникам клиники раскрывать любую информацию о Мишель, они увидели достаточно, чтобы прописать ей антидепрессанты. Что еще они заметили? Что могли упустить? Зашла ли речь о насилии, которому подвергалась Мишель? Молодая двадцатитрехлетняя замужняя мать двоих детей проверяется на наличие болезней, передающихся половым путем, и ведет себя так, – как бы это ни проявлялось, – как будто ей нужны антидепрессанты. Несомненно, тревожных знаков достаточно, чтобы постараться чуть больше выяснить о ее жизни.

Кэмпбелл помнит, как читала дело женщины, у которой в момент насильственной смерти, произошедшей в результате выстрела в висок, на руке был гипс. Ни в полицейском рапорте, ни в документах из отделения скорой помощи, в котором принимали эту женщину, нет ни слова о домашнем насилии. Гипс! Откуда он взялся? Судя по отчету, никто даже не подумал об этом спросить. Еще одна женщина, с которой встречалась Кэмпбелл, была парализована в результате произведенного ее мучителем выстрела, но после выписки из больницы она вернулась обратно к нему. Кэмпбелл спросила, говорили ли с ней о возможности обратиться в организации, помогающие жертвам домашнего насилия, и она ответила, что нет, но она была бы рада, если бы это произошло. Эта женщина вернулась к человеку, который ее искалечил, потому что ей больше не к кому было обратиться за помощью. Кэмпбелл разозлилась настолько, что пришла в травматологическое отделение, куда изначально привезли ту женщину, где, по утверждению Жаклин, ей сказали, что у них нет времени проводить оценку на предмет домашнего насилия. Кэмпбелл помахала перед ними заполненным в их же отделении листом приемки из медицинской карты на имя этой парализованной женщины и указала на строку, где было черным по белому написано: выстрел произведен мужем.

Во время краткого перерыва посетители проверяют телефоны и пьют кофе. Я спрашиваю одного из полицейских, как он узнал об этой лекции, и мужчина отвечает, что мэр их города, Оберн-Хилс, недавно призвал к более эффективной борьбе с домашним насилием. И теперь они ходят на подобные тренинги по оценке рисков. За неделю до этого им объясняли, как распознать признаки удушения. Позднее Кэмпбелл прервет лекцию, посмотрит на двух присутствующих вооруженных полицейских в форме и скажет: «Спасибо вам за ваш труд по обеспечению безопасности женщин».

После окончания лекции в центральном проходе люди встают в очередь: они хотят поблагодарить Кэмпбелл, хотят рассказать ей истории из своей практики, истории о том, как ее труд спас не просто «жизни» в общем, но жизнь конкретного человека. Как Жаклин помогла этой женщине, которую никогда не видела, этому ребенку, который благодаря ей не вырастет сиротой. Если в мире борцов с домашним насилием и есть статус знаменитости, то он принадлежит Кэмпбелл.

Первым этапом профессиональной деятельности Жаклин Кэмпбелл стала должность школьной медсестры в бедном районе Дейтона. Она знала практически всех учеников, мальчиков и девочек, хотя говорили с ней именно девочки. Девочки с незапланированными беременностями приходили в ее кабинет и рассказывали свои истории. О том, что у них нет выбора, что им не хватает свободы действий. О том, что, по ощущениям, они совсем не контролируют то, как может сложиться их жизнь. Благодаря своей должности Кэмпбелл наладила связи с городскими социальными службами и иногда обращалась к социальным педагогам за консультацией по проблемам учениц. Одна девушка, Энни, пришла к Жаклин, будучи подростком, и сказала, что забеременела, а ее родители отравляют ей жизнь. Кэмпбелл почувствовала особую солидарность с Энни, но она не знала, как именно помочь девушке. Тайрон – отец ребенка – тоже был знаком Кэмпбелл, хотя до беременности Жаклин даже не подозревала, что Тайрон и Энни встречаются. По словам Кэмпбелл, «Тайрон был обаятельным, просто дивным. Таким прекрасным парнем». Конечно, он был не готов связать себя обязательствами на всю жизнь, а дома у Энни были проблемы, но ей удалось получить социальное пособие и съехать в отдельную квартиру. Энни бросила школу, но продолжала общаться с Кэмпбелл, рассказывала ей о своих делах. Иногда Кэмпбелл связывалась с еще одной социальной работницей, которая была знакома с Энни через программу помощи молодым матерям в сложной ситуации. Жаклин молилась, чтобы Энни удалось прийти к полноценной жизни.

Однажды Кэмпбелл позвонила социальная работница Энни и сказала, что у нее плохие новости. Тайрон убил девушку, нанеся больше дюжины ножевых ранений. Это ужаснуло и обескуражило Кэмпбелл. И она поступила так же, как поступил бы любой другой человек после такого случая: попыталась понять, что же упустила, как могла вмешаться, чтобы остановить это, как именно могла помочь, чтобы избежать этого ужаса. Жаклин сходила на похороны, попыталась прийти в себя. А позже, анализируя произошедшее, вспомнила, что несколько раз видела Энни с подбитым глазом, вспомнила, что девушка говорила общими фразами, обходила тему побоев, говоря что-нибудь вроде «мы не ладим», или «у нас сейчас проблемы». Энни не могла подобрать слова, а Кэмпбелл еще не знала языка жертв насилия. Энни всё сказала, но Кэмпбелл не поняла ее. Это было как удар под дых. Жаклин думала, что может слушать Энни и поддерживать ее, и этого достаточно. «Если бы мне хватило ума спросить…», – говорит Кэмпбелл. Если бы хватило ума задать наводящие вопросы, чуть-чуть надавить и не бояться влезть в чужое дело.

Поэтому всю свою профессиональную деятельность Кэмпбелл посвятила тому, чтобы научиться задавать правильные вопросы.

Кэмпбелл всегда интересовалась общественным здравоохранением, но у нее не было долгоиграющих карьерных планов, только неопределенные порывы. Ей казалось, что работать медсестрой неплохо, но она может больше; ей хотелось большего. Тогдашний муж Кэмпбелл переехал по работе в Дейтон, в Детройт, в Рочестер, и она последовала за ним. Благодаря интересу к общественному здравоохранению Жаклин поступила в магистратуру в Государственный университет Уэйна. Диссертационный совет дал ей туманное указание «предотвратить что-нибудь плохое в сообществе». Кэмпбелл думала организовать какую-нибудь кампанию, например, за то, чтобы люди обязательно пристегивались.

Указание комиссии изменило жизнь Жаклин. Когда Кэмпбелл начала писать диссертацию, литературы об убийствах, связанных с домашним насилием, практически не было. Она вспомнила о том, как работала медсестрой, вспомнила тех девушек, которые говорили о собственном будущем с такой безысходностью, и решила рассмотреть основные причины смерти молодых афроамериканок. «Я представляла себе, как учу их обследовать молочные железы», – говорит Кэмпбелл. Вместо этого к своему ужасу Жаклин узнала, что главной причиной смерти молодых афроамериканок является убийство. Преднамеренное убийство! Как вообще возможно, чтобы такое огромное количество молодых афроамериканок убивали?[45]

Кэмпбелл сохранила связь со многими учениками той школы в Дейтоне, так что своим «сообществом» она избрала тех самых афроамериканок, которым на тот момент было слегка за двадцать.

В общественном здравоохранении, говорит Кэмпбелл, сидя в своем кабинете в Школе медсестер Университета Джона Хопкинса, всё начинается со статистических таблиц смертности. У кабинета Кэмпбелл собрались студенты, чтобы встретиться с ней у архивных шкафов, которые называют “стеллажами насилия”. Жаклин помнит, как пыталась объяснить диссертационной комиссии, что об убийствах почти нет клинических данных, и ей сказали собрать эти данные самой. Для своей магистерской, а затем и докторской диссертации, которую Кэмпбелл защитила в Университете Рочестера, Жаклин тщательно изучила дела об убийствах из полицейского архива в Дейтоне, Детройте и Рочестере, а также провела интервью с женщинами, подвергшимися насилию, в нескольких городах. Она стала замечать закономерности, которые сейчас могут показаться нам очевидными, но тогда их никто не оценивал.

Внезапно Кэмпбелл получила возможность подкрепить реальными цифрами то, что до этого было известно только в теории: например, что в группе наибольшего риска быть убитыми в результате домашнего насилия находятся жертвы, которые до этого уже подвергались домашнему насилию (первоначальное исследование на базе полицейского архива Дейтона показало, что 50 % жертв бытовых убийств до этого хотя бы один раз посещала полиция в связи с насилием в семье). Уровень опасности имел определенную хронологию. Опасность росла, когда жертва пыталась уйти от агрессора, оставалась на очень высоком уровне еще примерно три месяца, а затем немного спадала в течение ближайших девяти. А через год уровень опасности резко падал. Так что, возможно, Роки Мозура не нужно было навечно сажать в тюрьму; но было необходимо продержать его там достаточно долго. И если бы Мишель нуждалась во времени для того, чтобы наладить свою жизнь, чтобы она смогла обеспечить себя и детей, Роки было нужно время на осознание того, что его жизнь продолжится и без нее. Кэмпбелл поняла, что вещи, которые, как кажется, происходят случайно, словно по щелчку пальцев, на самом деле поддаются количественной оценке и их можно каталогизировать. По крайней мере половина всех женщин, с которыми поговорила Кэмпбелл, не осознавали серьезности своего положения, – это, по словам Жаклин, соответствует действительности и в наши дни.

И даже для тех, кто, как Мишель Монсон Мозур, осознает или чувствует это, абсолютно невообразим тот факт, что человек, которого ты любишь или когда-то любил, человек, с которым у вас общий ребенок, человек, с которым вы связаны обязательствами, тот самый человек, с которым вы делите каждый момент этой жизни, действительно, на самом деле, способен тебя убить. Именно любовь отличает домашнее насилие от любого другого преступления. Когда-то перед всем миром эти люди сказали друг другу: Ты – самый важный для меня человек. И потом, внезапно, их отношения становятся смертельно опасными? Чтобы это осознать, нужно ментально, интеллектуально и эмоционально выйти за рамки вообразимого. «Этот шок осознания того, что любимый человек хочет тебя убить, – говорит Гал Страк, ведущая защитница жертв домашнего насилия в Сан-Диего, – как с ним жить?»

За годы исследований Кэмпбелл определила двадцать шесть объединяемых в практически бесконечную серию комбинаций факторов высокого риска, которые предвосхищают потенциальное убийство. Некоторые из факторов риска достаточно пространны: злоупотребление алкоголем и наркотиками, наличие оружия, необузданная ревность. А некоторые более конкретны: угроза убить, удушение и принуждение к сексу. Изоляция от друзей и семьи, наличие ребенка от другого биологического родителя, угрозы самоубийства со стороны агрессора, жестокость по отношению к беременной женщине и сталкинг увеличивают вероятность летального исхода. Среди факторов риска доступ к оружию, злоупотребление алкоголем и наркотиками и контроль над повседневной деятельностью жертвы и, помимо этого, угрозы детям, ущерб имуществу и попытка жертвы уйти от агрессора в течение предыдущего года. Единственный выявленный Кэмпбелл экономический фактор – хроническая безработица. Жаклин немедленно подчеркивает, что многие из перечисленных факторов не приводят к насилию, но они могут сделать нестабильную ситуацию смертельно опасной. Важно не наличие одного из факторов, а сочетание конкретных, каждый из которых несет определенную нагрузку. Кэмпбелл просила женщин заполнить хронологическую шкалу инцидентов, что-то вроде списка надругательств, чтобы они своими глазами могли увидеть, наблюдается ли обострение ситуации. По словам Кэмпбелл, многие проводят оценку рисков без хронологической шкалы, и из-за этого упускают важнейшую информацию об обострении ситуации и не дают жертвам возможность почувствовать себя увереннее, осознав собственную ситуацию как часть коллективного целого (и действительно, я много раз видела, как оценку рисков проводят по всей стране, и полицейские, и правозащитники, и практически никто из них не заполнял хронологическую шкалу).

Удушение – один из тех тревожных сигналов, на который Кэмпбелл указала в своих ранних исследованиях, но оказывается, что это гораздо более значимый показатель, чем, к примеру, удар или пинок. 60 % процентов жертв домашнего насилия душили[46], когда они состояли в травматических отношениях – часто это происходило регулярно, в течение многих лет – и подавляющее большинство душителей – мужчины (99 %)[47]. Те из жертв, которых душили пока они не теряли сознание, в первые двадцать четыре или сорок восемь часов после происшествия состоят в группе повышенного риска смерти от инсульта, отрыва тромба или проникновения инородного тела при вдохе в дыхательные пути (жертвы захлебываются собственной рвотой). Такие инциденты могут привести к поражению головного мозга, – незначительному или сильному, – поскольку не только отсекают доступ кислорода в мозг, но и часто сопровождаются ударом по голове тупым предметом. Тем не менее в отделениях скорой помощи жертвы домашнего насилия не проходят планового обследования с целью выявления признаков удушения или поражения мозга, и сами жертвы, которые обычно плохо помнят произошедшее с ними, часто даже не знают, что теряли сознание. Это значит, что диагнозы редко оформляют, телесные повреждения нивелируются, а приговоры агрессоров смягчаются[48]. Гал Страк, – руководитель Института подготовки для предотвращения удушений, сегодня является одной из самых влиятельных фигур в сообществе по борьбе с домашним насилием в вопросах удушения и его негативных последствий. В 1995 году она была ассистентом окружного прокурора Сан-Диего, когда две несовершеннолетние девочки были убиты «во время ее дежурства». За пару недель до смерти одной из пострадавших, зарезанной в присутствии подруг, эту девочку душили, и на место выезжала полиция. Но когда полицейские приехали, девочка отказалась от данных показаний, и обвинения не были предъявлены. Другую задушили и подожгли. Обе обращались за помощью в организации, помогающие жертвам домашнего насилия, и составили планы безопасности. Страк считала, что Сан-Диего был одним из городов с лучшей системой борьбы с домашним насилием. У них даже функционировал специальный совет и суд по делам, связанным с этой проблемой. По словам Страк, специализация присутствовала во всем.

Страк и Кейси Гвин, – соучередитель Института подготовки и, на тот момент, начальник Гал, – чувствовали, что в какой-то мере ответственны за смерть девочек. Как и многие другие в этой сфере, они задались вопросом, что же они упустили. Очень часто именно резонансное убийство, например, смерть Мишель Монсон Мозур или тех двух девочек-подростков, оказывается событием, которое наконец вызывает долгожданные перемены. Внезапно находят деньги.

Организуют тренинги, открывают новые программы. На помощь зовут Данн, Страк или Кэмпбелл.

Страк изучила триста дел о домашнем насилии, в которых фигурировало удушение без смертельного исхода[49]. Оказалось, что в подобных случаях удушение во много раз увеличивает вероятность убийства. Однако в данном исследовании только у 15 % жертв были травмы, достаточно заметные для того, чтобы их можно было сфотографировать для отчета. В результате полицейские часто преуменьшали значимость произошедшего, перечисляя такие повреждения как «краснота, порезы, царапины или ссадины на шее»[50]. Сотрудники отделений скорой помощи отпускали жертв, не делая им компьютерную томографию и МРТ. Сейчас Страк и представители сообщества по предупреждению домашнего насилия полагают, что большинство повреждений от удушения – внутренние, и что сам акт удушения часто предваряет убийство[51].

«Согласно доступной нам статистике, за удушением обязательно последует убийство», – говорит Сильвия Велла, практикующий врач и детектив департамента полиции, сотрудник подразделения по борьбе с домашним насилием в Центре семейного правосудия в Сан-Диего. «Агрессоры не идут на попятную»[52].

Не все исследователи поддерживают эту точку зрения[53]. Какими бы ни были исследования и данные, человеческое поведение непредсказуемо, а иногда и необъяснимо, и числа не всегда абсолютно надежны. Некоторые преступники убивают, но не душат, а некоторые душат, но не убивают.

Страк заметила, что во многих из трехсот случаев удушения, которые она рассмотрела, имело место мочеиспускание или дефекация – эти действия она связала с проявлением страха пострадавших. Затем Страк проконсультировалась с врачом скорой помощи по имени Джордж Мак Клэн, который указал ей на совсем иное толкование данного вопроса. Мочеиспускания и дефекация – такие же физические функции организма, как пот или пищеварение, они происходят неосознанно, их контролирует вегетативная нервная система. Крестцовый нерв в стволе головного мозга – именно эта часть мозга прекращает функционировать последней – контролирует мышцы сфинктера. Таким образом, согласно объяснениям Мак Клэна, мочеиспускание и дефекация являются не признаками страха, но знаком того, что каждая из этих жертв была очень близка к смерти. Однако все вышеупомянутые дела были классифицированы как проступки[54].

Страк поставила для себя задачу научить всех специалистов по домашнему насилию – от полицейских до координаторов, работников приютов и юрисконсультов – распознавать признаки удушения. С середины девяностых Страк и Гвинн ездили по стране, проводя тренинги по анатомии, дознанию, ведению судебных дел и обеспечению безопасности жертв в случае удушения; согласно подсчетам Гвинн, они подготовили более пятидесяти тысяч людей. В 2011 году Страк и Гвинн содействовали учреждению Института подготовки для предотвращения удушений при помощи гранта от Управления по борьбе с насилием в отношении женщин[55]. На базе этого института, который находится в Сан-Диего, а также при содействии его сотрудников по всей стране проводятся четырехдневные семинары подготовки инструкторов при участии консультативной группы, включающей докторов, медсестер, судей, выживших потерпевших, полицейских и работников прокуратуры. По некоторым сведениям, в полицейских участках страны тематической подготовке уделяется намного меньше времени – максимум пара часов, а часто вообще нисколько.

В 2013 году Гвинн, Страк и еще несколько влиятельных фигур в сообществе по борьбе с домашним насилием внесли в Комиссию по наказаниям при Верховном Суде предложения, в которых изложили информацию об особой опасности удушения и придушения. Как следствие, Верховный Суд внес в отчет комиссии по наказаниям формулировку, которая непосредственно касалась удушения и придушения[56], и рекомендовал увеличить тюремный срок тем, кого признают виновным в совершении этих действий. Сегодня удушение считается тяжким преступлением в сорока пяти штатах[57], и, по словам Гвинн, «в каждом штате, где удушение, при содействии многопрофильной бригады медиков, рассматривается как уголовное преступление, наблюдается снижение числа убийств». Например, в промежуток между 2012-м и 2014-м годами в аризонском округе Марикопа количество убийств, связанных с домашним насилием, снизилось на 30 %[58] . Гвинн и ее коллега Дэниэл Ринкон, сержант уголовного розыска Скоттсдейла и один из сотрудников Института обучения профилактике удушения, утверждают, что в первую очередь это произошло благодаря тренингам, которые их команда проводила по стране для всех – от диспетчеров до сотрудников служб экстренного реагирования и экспертов-криминалистов – и, во-вторых, благодаря привлечению медсестер-криминалистов к осмотру жертв удушения. Округ также закупил цифровые камеры высокой четкости, которые помогают запечатлеть визуальные доказательства, такие как лопнувшие сосуды, отпечатки пальцев и другие индикаторы. До проведения такой подготовки и криминалистических экспертиз удушение становилось причиной судебного разбирательства только в 14 % случаев; сейчас эта цифра приближается к 62 %.[59] Хотя программа слишком новая, чтобы можно было выводить прямую причинную связь, окружной прокурор Марикопы Билл Монтгомери сказал мне: «Глядя на объективные данные, можно заметить, что с тех пор как мы стали уделять больше внимания случаям удушения при домашнем насилии и усовершенствовали наши навыки расследования, обвинения и привлечения к ответственности, мы наблюдаем значительное снижение количества убийств, связанных с бытовым насилием». В 2016 году, в период написания этой книги, по законодательству Кентукки, Нью-Джерси, Южной Каролины и Северной Дакоты удушение не считалось тяжким преступлением. То же верно для Огайо и Вашингтона, округ Колумбия[60].

И всё же при рассмотрении любого дела необходимо распознавать и диагностировать удушение и поражение головного мозга. Сильвия Велла написала диссертацию об удушении; она помнит одну из участвовавших в ее исследовании женщин двадцати семи – двадцати девяти лет, на шее и ухе которой были замечены настолько крупные кровоизлияния, что Велла немедленно отправила пострадавшую в отделение скорой помощи, где у нее при осмотре обнаружили рассеченную сонную артерию. Женщина позвонила Велле из больницы и сообщила, что ее поместили в охраняемую палату под чужим именем. «Никто не знает, почему у нее не случился инсульт, – говорит Велла, – врачей поразило, что эта женщина смогла выжить».

И если удушение достаточно хорошо описано в медицинской литературе, то на черепно-мозговые травмы (ЧМТ) сообщество по предотвращению домашнего насилия обратило должное внимание только сейчас. Большинству жертв домашнего насилия, при обследовании которых замечают признаки ЧМТ, не ставят официального диагноза, отчасти потому, что у них редко выявляют видимые повреждения, и потому в отделениях скорой помощи обычно не делают компьютерную томографию (КТ)[61]. «Если в отделение [скорой помощи] поступает ребенок со спортивной травмой или жертва автомобильной аварии, пациент с постконкуссивным синдромом, мы отлично знаем, что делать», – говорит Кэмпбелл, которая также является ведущим автором исследования, рассматривающего последствия полученных в результате домашнего насилия черепно-мозговых травм для центральной нервной системы жертв. К таким симптомам относятся проблемы со зрением и слухом, судороги, звон в ушах, потеря памяти, головная боль и потеря сознания. «Но почему-то, когда речь заходит о жертвах [домашнего насилия], мы действуем менее профессионально, – рассказывает Жаклин, – мы не говорим: “Скажите, вы теряли сознание в процессе получения этих синяков? Возможно, до этого вас также душили или вы получали травмы головы?”, – так что нам надо постараться действительно следовать протоколу при осмотре подвергшихся насилию женщин».

Существует HELPS – опросник, который дается пациентам до проведения томографии с целью выявления жертв домашнего насилия с ЧМТ, но данный документ не распространен и не стандартизирован. Одри Бергин, директор правозащитной организации против домашнего насилия DOVE в больнице Норт-веста, Мэриленд, говорит, что хотя опросник HELPS не используют в их отделении скорой помощи, на их программе работает медсестра, которая просматривает истории болезни пациентов на предмет случаев домашнего насилия и выявляет события, которые, возможно, могли привести к получению ЧМТ. В одном из писем Бергин сообщила мне, что в недавнем прошлом даже ее сотрудники отмечали таких пациентов, как «трудных»[62]. Полицейские могут отклонить иск от такого человека, посчитав его пьяным, прокурор штата может счесть, что у него психическое расстройство; и даже медработник может отмахнуться от такого пациента, решив, что он излишне драматизирует. Бергин и ее коллегам удалось вмешаться в этот процесс, встав на сторону пациентов и объяснив остальным причастным, что именно ЧМТ вызывает некоторые из этих симптомов и поведенческих реакций.

На пути диагностики и лечения иногда возникают еще более заурядные препятствия. Не в каждой больнице есть магнитно-резонансный томограф, а там, где есть оборудование, может не быть служащих, которые дежурят двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Жертв из сельской местности и малообеспеченных районов однозначно необходимо перевозить в травматологические центры, а это слишком дорого. Прибавьте к этому недостаточную компетенцию специалистов, оказавших первую помощь, и такой же персонал служб экстренной помощи, и многие пострадавшие до конца жизни будут пытаться справиться с последствиями невидимой, невыявленной, неподтвержденной травмы, и при этом ситуация практически всегда обернется против них, – их посчитают сумасшедшими, и именно их обвинят в произошедшем[63]. Правозащитники рассказывают о женщинах, которые теряли работу и право опеки над детьми; о женщинах, не имеющих практически никакой и совсем никакой медицинской, эмоциональной и финансовой поддержки. Велла помнит участницу исследования, жизнь которой «была непоправимо разрушена» повреждениями мозга, вызванными удушением. Она потеряла работу, переехала обратно к родителям, и нуждалась в постоянном сопровождении. «Она выходила на крыльцо и забывала, куда шла», – рассказывает Велла. Другая женщина, о которой писала Велла, разучилась читать и писать, и ее детей забрала служба защиты, потому что они решили, что эта женщина не в состоянии за ними ухаживать (Велла говорит, что эта женщина вновь научилась читать и писать и восстановила опеку над детьми). Нередко жертвы домашнего насилия плохо помнят происшествия, которые навлекли неприятности на их сожителей. Они были в одной части дома, и внезапно оказались в другой, а вспомнить последовательность событий не удается. Они описывают ситуацию расплывчато, но правоохранительные органы и суды возлагают бремя доказывания на их плечи. Неподготовленным сотрудникам кажется, что такие потерпевшие лгут. Часто жертвы ведут себя истерично, и это тоже может быть проявлением симптоматики. То, что исследователи знают о солдатах, футболистах и жертвах автомобильных катастроф, только сейчас становится достоянием сообщества по борьбе с домашним насилием: частичная потеря памяти, отказ от показаний, изменение деталей и другие проявления, включая тревожность, повышенную бдительность и головные боли, могут быть симптомами ЧМТ.

Кэмпбелл назвала эти факторы риска опросником по оценке риска. Вспоминая свою прошлую профессию, она предполагала, что медсестры будут использовать этот опросник в отделениях скорой помощи. Но оценка риска распространилась далеко за пределы этих отделений, и попала в кризисные центры, приюты, полицейские участки, юридические бюро и суды. Сейчас этот опросник используют по всей Америке и во многих странах по всему миру. Он изменил наш подход к осмотру жертв домашнего насилия и помощи им.

Согласно исследованию Кэмпбелл, женщины часто не осознают степень опасности, которой подвергаются, то есть они могут не понимать, как оценить эту опасность в более широком контексте. Могут не ощущать, что опасность растет. Не знать о конкретных переменных, указывающих на предстоящее убийство интимным партнером. Считать, что с детьми всё будет в порядке, и что их наличие даже дает какую-то защиту. Как там говорят: «Он не ударит меня при детях».

Теперь семья Мишель знает: то, что Роки не давал девушке с ними видеться – признак контроля через принуждение. Но раньше они этого не знали. А еще они не знали того, что доступ агрессора к оружию является одним из индикаторов наибольшего риска последующего убийства в связи с домашним насилием. Пол Монсон никогда не задумывался, есть ли у Роки оружие. У всех в Монтане есть оружие, а если и нет, то его легко достать.

Как-то раз полицейский в Биллингсе сказал мне, что в Монтане стоит человеку достигнуть совершеннолетия, как оружие буквально начинает сыпаться на него со всех сторон. Теперь Салли знает о сталкинге, о зависимостях, о непостоянной занятости. Но они с мужем слишком поздно об этом узнали. Невероятная эмоциональная тяжесть сожаления и вины, теперь этого не забыть. И они бы так хотели узнать об этом раньше.

Но ведь Мишель знала, что Роки опасен, даже если она и не понимала насколько. Мишель подозревала. Потому что она инстинктивно отказалась выдвигать против него обвинения. Она знала, потому что в воскресенье перед смертью была в гостях у Алиссы и Эйвана и говорила о том, каким грубым стал Роки. О том, как она его боялась. О том, что готова уйти. Именно такой контекст, такой набор переменных делает ситуацию настолько взрывоопасной. «Она не собиралась больше терпеть. Это было очевидно», – говорит Эйван. Алисса и Мелани подтверждают. То, как она говорила об этом в последние выходные своей жизни. Она была сыта по горло. И если Алисса, Эйван и Мелани это понимали, очевидно, что понимал и Роки, и это осознание что-то в нем всколыхнуло, напугало его до смерти. В этот раз всё серьезно. Мишель это знала, потому что отправила детей в дом Салли, чтобы обезопасить их. Знала, потому что подала на запрет на приближение, изо всех сил вцепилась в систему, проверяя, поможет ли это.

Но Мишель не знала, как собрать воедино все подсказки, проявившиеся за годы, недели и дни до убийства. Эти подсказки помогли бы девушке увидеть полную картину, которая показала бы, в какой сильной опасности она находится на самом деле. Но Мишель не заметила эскалации, хотя инстинктивно понимала, что ей нужно действовать так, как будто она заодно с Роки.

Зато Мишель видела то же, что и многие женщины до нее: агрессор кажется сильнее системы.

И как именно Мишель это поняла? Все просто: Роки вломился в дом Салли, сбил Мелани с ног, оттащил Салли за шею, когда та пыталась закрыть собственным телом Кристи и Кайла, пыталась их защитить, а потом он похитил Кристи. Расшифровка этих действий имеет решающее значение. Роки ворвался в дом, атаковал двух женщин, насильно забрал ребенка. Эти действия одно за другим указали Мишель на то, что меры безопасности, к которым она пыталась прибегнуть – оставить детей с матерью, разобраться с Роки самостоятельно, и, наконец, заявления о том, что уедет от него навсегда – были слабее, чем то, чего хотел он. Полиция действовала так, как будто жертвы – Салли и Мелани – излишне драматизировали произошедшее с ними. Какой-то парень забирает своего собственного ребенка. Так это же его ребенок. Гендерно-окрашенный посыл имеет решающее значение: мужчины сильные, а женщины слабые. Мужчины обладают властью, женщины ее лишены. Мужчины рациональны, женщины истеричны. Не важно, кто ты – жестокий агрессор или законопослушный полицейский: мужчины с обеих сторон баррикад в войне за жизнь Монсон донесли до женщин свое мнение. А когда за Роки внесли залог, это стало для Мишель еще более важным знаком. В этот раз Я не просто сильнее тебя: для системы моя свобода важнее, чем твоя безопасность. Роки манипулировал, кем только мог, чтобы не потерять свободу – в этот раз Гордоном и Сарой, – и таким образом сохранил контроль над Мишель. И сейчас это не просто контроль; это контроль и ярость.

И в этих небольших отдельных эпизодах Роки показал жене нечто гораздо более важное: если она попытается сдержать его, попытается использовать систему против него, то он победит, и если Мишель этого не понимает, то он убедится в том, чтобы до нее дошло, он обострит ситуацию и заберет самое ценное, что у нее есть: детей.