Леонид Семенов
Стихотворения
Проза
ЛЕОНИД СЕМЕНОВ
Между 1913 г. и 13 декабря 1917 г.
СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
Софии
Обложка книги Л. Семенова “Собрание стихотворений”.
Вышла в свет около 12 мая 1905 г.
Собрание В.С. Баевского
“В ТЕМНУЮ НОЧЬ НАД ПАМЯТЬЮ СНОВ ВДОХНОВЕННЫХ...”[1]
В темную ночь над памятью снов вдохновенных[2] песни раздались мои стонами робко-звонкими. В теплую ночь так цветы на могилах священных тянутся в звездную высь стеблями нежно-тонкими.[3] 1902 ОЖИДАНИЯ[4]
ВЕРА[5]
Заря боролась со звездами,[6] тебя я ризою обвил,[7] осыпал пышными цветами и кротко с тихими мольбами земле родимой возвратил.[8] И над тобою преклоненный, я долго плакал в тишине и внял обет душой смущенной, что ты подругой обновленной однажды явишься ко мне. С тех пор прошел я путь тяжелый, скитался долго одинок и, обходя чужие долы,[9] из терний, тихий и веселый, для встречи новой сплел венок.[10] 1903 МЕЛОДИЯ[11]
На утренней звезде[12][13] у трав мы тихо вопрошали: скажите, травы, где пророк без гнева и печали? Был день заветный недалёк, мы певчих птиц спросили в роще: скажите, где пророк, пророк веселый, полный мощи? Был солнца зной невыносим, спросили мы у дев стыдливых, не встретился ли им пророк любви, пророк счастливых?[14] Но, шелестя у наших ног, дремали травы без тревог, но песни птиц не умолкали и мы ответа не слыхали. Смеялись дочери земли; они купаться к морю шли... 1903 СВЕЧА[15]
Я пустынею робко бреду и несу ей свечу восковую. Ничего от пустыни не жду, ни на что не ропщу, — не тоскую. Тени жадно столпились кругом, их пустыня мне шлет роковая. Неповинен пред ней я ни в чем, как невинна свеча восковая. Кем, зачем мне она вручена? Я не знаю, пред тайной робею... Но не мною свеча зажжена, и свечи загасить я не смею... 1903 К МЕССИИ[16]
Томительна глухая ночь, но мирно теплятся лампады, и духа, полного отрады, забвенью сна не превозмочь. Мы ждем. Мы рано в храм пришли, надели белые одежды и в полночь — мира и надежды достойно жертвы принесли. Печать позорную греха мы смыли чистыми слезами, престол украсили цветами и ждем с молитвой Жениха. И мы дождемся: Он придет — при звуках радостных цевницы и с первым отблеском денницы нам искупленье принесет. К Нему навстречу потечем мы с громким гулом ликованья и со слезами упованья мольбу за спящих вознесем. И будет тих — глубокий взгляд святых очей Его над нами и над склоненными главами слова прощенья прозвучат. Мы ждем. Молчит глухая ночь, но ярче теплятся лампады, и в сердце веянья отрады забвенью сна не превозмочь.[17] 1901 МОЛИТВА[18]
Я затеплил свечу и молюсь горячей, и Кому я молюсь, — я не знаю. И увидит ли Он жар молитвы моей, и услышит ли зов, — я не знаю. Но я видел в младенчески-ясных очах отблеск тайны святой и прекрасной. И я видел чело молодое в лучах, озаренное думой прекрасной. И правдивое слово сказать я боюсь; отчего я боюсь, — я не знаю. Но затеплив свечу, горячей я молюсь и о ком я молюсь, — я не знаю. 1902 ЧУДО[19]
Когда в полночь с башни монастыря прольется в долины медленный и протяжный звон, и месяц, поднявшись над лесом, зальет своим матовым блеском всю окрестность, я выйду к тебе. Я выйду осторожно, как ласковый ребенок, и подойду к глубокому, спящему озеру. Ты встанешь передо мной бескровная и белая как туман,[20] откинешь назад свои мягкие, как водоросли, волосы и, обвив мне шею гибкими и прозрачными руками, сама холодная, как вода, прижмешься ко мне с долгим любовным поцелуем. Ты будешь молить меня о чуде. И чудо свершится: я отдам тебе огонь и плоть, волью в твои жилы свою красную кровь, и счастливая, как рыбка ты мелькнешь, и уйдешь от меня в далекие, вечные страны. Утром скажет барышня в церкви про инока с белым лицом: “Отчего он так бледен?” А сама она — розовенькая, как заря в своем белом платьице и белой шляпке. 1904 ЖЕНИХ[21]
Когда зардевшись и робея, ты переступишь мой порог, — победой жизни пламенея, нас примет радостно чертог. Но все уйдут, умолкнут речи, один останусь я с тобой. Я загашу поспешно свечи перед стыдливой наготой. Запечатлею поцелуем очей смущенных синеву; желаньем дерзостным волнуем, одежды брачные сорву. Я заключу тебя в объятья, и, целомудренно-чиста, для вечной святости зачатья твоя смирится красота. 1902 ЭПИТАЛАМА[22]
Распустила я косы волнистые, я цветами постель убрала, приготовила масти душистые, восковые светильни зажгла. Он придет ко мне с чарами пышными, он прекрасен как дуб и могуч,[23] поцелуя дарами неслышными так не жег меня солнечный луч! Тени, тени уйдите смущенные, я бесстыдна, смела и хмельна! Прочь одежды пред ним благовонные! Смелым тайна блаженства дана... 1903 В ИЗБЕ[24]
Солнце, солнце, глянь в оконце![25] Мы в гробу среди избы. Мы рядились, мы молились, ждали ангельской трубы. Говорили: ангел встанет, вот я — здесь, она — во мне. Солнце встанет, к нам заглянет. Мы очнемся. Мы — во сне. Ангел ангельски вострубит[26] и пробудит ангел плоть. Солнце плоть нам приголубит, душу вдунет нам Господь.[27] Что случится? Кто восстанет? Солнце глянет: Тишина. Ангел скажет, не обманет: дух един и плоть одна.[28] Было двое, стало трое, будем трое мы одно. Солнце, солнце золотое, Глянь, родимое, в окно! 1904 В БОЖНИЦЕ[29]
Заливается смехом царица,[30] сыплет кос ржано-кудрых руно.[31] Вся в огнях голубая божница, отражает их в пене вино. “О мой царь!” — “Что, царица? я слышу!” “Занимается в небе заря”. “На царицу я золотом пышу. Пей же кубок”... “До дна. За царя!” Прозвенели два брошенных кубка, разлился их серебряный звон. “Что ты видишь, что слышишь, голубка?” “О я вижу лазоревый сон![32] Разрываются звездные сети[33] на заре тают в небе огни”... Царь с царицей смеются как дети, царь с царицей в божнице одни! 1904 ВИДЕНИЯ[34]
СТРАЖА ПЕРВАЯ
Ее вели по темным залам, бежали тени от огней. Она, вся в белом с опахалом, шла мимо нас под покрывалом, подруги с нею в бледно-алом, и мальчик в белом перед ней. За ней мы шли и провожали ее поклоном до земли. Ее там женщины встречали, над ней обряды совершали, ковры ей розовые стлали, к постели розовой вели. И ждали мы у входа спальней и ниц склонялись, не глядя... Был мрак печальный безначальней; но кто-то в нем от залы дальней незримо шел[35] к опочивальне и тихо веял, проходя. СТРАЖА ВТОРАЯ[36]
Царя подъяли на щиты. Кругом воздвигли копья лесом. Как мрамор — царския черты под звездоочитым навесом. Царя несут. Блестит парча. Теснее в ряд дружина стала. В руке у каждого свеча. На взоры спущены забрала. Идут. Поют. “Царю поем. Восстань, восстань на брань и суд! Мы все здесь, верные, кругом. Ты слышишь? верные зовут!” Но царь не слышит; на щитах он также ровен, лик без крови. Чело в венце и меч в руках, недвижны стиснутые брови. “О тише, верные, он спит. Сомкнуло время бездну с бездной,[37] и хаос мирно ворожит над царским прахом пылью звездной. Но час настанет, встанет царь и совершит свой суд любовный. Воссядет отрок на алтарь для жертвы новой и бескровной”... СТРАЖА ТРЕТЬЯ[38]
В высоком зале, темном, длинном[39] на страже мы у алтаря. С поклоном долгим, строгим, чинным мы целовали прах царя. Мы ждем молений. Час наступит: откроем царские врата. В молитве каждый взор потупит, сомкнет неверные уста. Царица выйдет в багрянице, к помосту черному пройдет. К расшитой белой плащанице челом измученным прильнет. Нас обведет глубоким взглядом, молитву верных сотворит. Священно-медленным обрядом царю расцветший жезл вручит.[40] Мы отойдем, закроем очи; услышим трепет, шелест, шум... Свершится тайна таинств ночи: воскреснем новые без дум. 1904 ЖЕРТВА[41]
Пойте! Несите, несите царя! Верные благоговейте, прах его кровью залейте! В небе последняя гаснет заря. Царь мой, усопший, любимый! Жертвы моей не отринь! Жертвой последней, любовью творимой, явлена в небе мне вечная синь. С мужем царице лишь место. Мать подойди и меня распояшь! Знаешь меня ты от чрева; — невестой снова царю дочь родную отдашь. Грудь обнажите мне! Отроки, сестры, Песню воспойте! Не дрогнет рука. Меч отточите и дайте мне острый! Царь, мой любимый, мне жертва легка! 1905 ГЛАС К ЗАУТРЕНИ[42]
В одеждах ярких и пунцовых иду я мимо темных братий. О не для них, всегда суровых, бездумность девственных объятий. Вот жезл безлиственный Царицы над ними свято вознесу, Да будут старцев власяницы как листья прошлые в лесу! В божнице[43] явно теплю свечи, готовлю ткани и венок, слагаю песни страшной Встречи и забываю в песнях срок. Придет полуночная Дева, свершит завещанный обряд. Уже для царственного сева нам старцы ниву бороздят! Премудрость, Жертва и Царица, взгляни на труд у алтаря. Твои — венок и багряница, венчай к заутрени Царя! 1904 ЦАРЕВИЧ[44]
I[45] Лежу я в раке убиенный,[46] но жив дыханием Твоим; над плотью чистой и нетленной лампадный свет неугасим. Мне хорошо: под тяжким платом меня увили полотном, чело мне вкруг сковали златом, парчу расшили серебром. Приходят люди и лобзаньем коснуться ищут ног моих. Их внемлю шепот с воздыханьем, их чую страх и трепет их. Им надо чудо. Чудо было: просветлена нетленьем плоть. Благоговейте! с вами сила, и в плоти отрока Господь! II[47] Но я — один, о, я неживый! Мне не подняться, не вздохнуть! На мир их страшный и красивый тяжелых вежд не разомкнуть! Еще я помню — утро, землю, мальчишек игры на дворе; сквозь сон звон колокола внемлю и шепот мамок о царе. И он ко мне подходит тихо, на ожерельице глядит. Стучало сердце, чуя лихо... Я злобно глянул, — он молчит. И кровь застыла, ноги стали... Был ужас, крик, и свет, и мгла, кругом бежали и кричали.[48] Завеса красная легла. И стало все вдруг сном, небывшим, но явью стал далекий сон. Так явно в отроке почившем очнулся Вечный... Я ли Он? III[49] Я — кроток, отрок умудренный, но людям страшен, чудный — нем. Сияньем смертным просветленный им тайны Божьей не повем. Они идут для чуда люди. Глядят, дивятся. Плоть молчит. Лежу, недвижный в строгом чуде; улыбку ясный лик хранит. И бледный лик в лампадном свете не скажет им о страшном дне: в благоприятном Божьем лете ответа не было и мне. Но пусть встают и ходят, слышат больные, видевшие плоть! Чудотворящей силой дышит в моих мощах для них Господь. И чудо есть в них: в темной скрыне живая рана точит кровь. Но сам почиющий в святыне, не чуда ль жизни жду я вновь?!. Непобежденному могилой дай и недвижность побороть, Господь, животворящей силой о воскреси святую плоть! 1905 ПОВЕСТЬ[50]
“КТО ТЫ И ТЫ ЛЬ ОНА? НЕ ЗНАЮ...”[51]
Кто ты и ты ль она?[52] Не знаю. Она — обман, она — туман. Тебя своей не называю, она — жилица дальних стран. Твои опущены ресницы, не как у ней твоя коса, ты часто бредишь про леса, о ней в лесах щебечут птицы. Она все видит глубоко, смотреть в глаза мне не стыдится, с тобой поется мне легко,[53] она мне часто, часто снится... 1903 УТРО[54]
I[55] Робкая лилея над водой дрожит, ветер веет, млея, тихий звон бежит. Воздух — тих, незноен, венчик твой душист, сон твой так спокоен и восход так чист! II[56] Солнце встало ясно, сыплются лучи, — так тепло, прекрасно! Сны не горячи. Спи! Ты — вновь прелестней, на тебя гляжу, друга тихой песней я ли разбужу? 1902 ВЕСНОЙ[57]
Я не боюсь любви весною — и о пощаде не молю. Кого люблю, тот не со мною, но мне ль скрывать, что я люблю. И пусть весной к мечте запретной глядят мучительные сны, во мне любовью беззаветной и жизнь и смерть примирены. Перед весной не лицемерю, о том, что было не грущу, я снам мучительным не верю и то, что будет — все прощу. 1903 В МАЕ[58]
Мне весною думать нет времени, чуя жизни трепет согласный, опьянен пахучестью зелени, я живу мечтою неясной. То смотрю на небо спокойное, то на тополь в светлых сережках, верю в солнце кротко-незнойное, в дрожь теней на влажных дорожках. Вот походкой медленной, пьяною, ты пройдешь в саду незаметно, от тебя черемухой пряною и весной пахнет беззаветно. 1903 “В ТРОИЦЫН ДЕНЬ ОНИ ГУЛЯЛИ...”[59]
В Троицын день они гуляли. На всех были платья, розовые. Все весело в лес бежали, ломали ветки березовые и сними в церкви стояли. После обедни все смеялись. Болтал диакон с молельницами, и выйдя, все улыбались высокому солнцу над мельницами.. В Троицын день они целовались. 1903 “Я ШЕЛ С НЕЮ РЯДОМ...”[60]
Я шел с нею рядом, на ней был светлый наряд. С ея смешливым взглядом встречался не раз мой взгляд. Под солнцем дрожали дали. Мы шли зеленым овсом. В тот день мы друг другу всего не сказали, мы просто болтали о том и о сем. Собака вперед забегала. Все были от нас далеки, даже тетка и та отставала: она собирала в тот день васильки. 1903 ОСЕНЬ[61]
I[62] В эти дни всюду сонная тишь, словно ты не глядишь. Я хожу и топчу золотую листву, в эти дни не тебя ль я зову? Я березкам сказал, что тебя я простил: я не мог не простить — я любил. Но березки молчат, всюду тишь... Отчего — ты молчишь? II[63] Тихо стали осенние дни, холоднее туман по утру, и горят уж по избам огни каждый день ввечеру. А в лесу от березок бело: вся у ног золотая листва. Стало пусто, просторно, светло, в паутинах трава. По дороге пойдешь — тишина. Даже галки — и те не кричат, и в платке, но все также одна — ты прошла нынче в сад. 1903 ВЕЧЕРА[64] I[65] Сидишь ты, смирная, у своего окна; работа спорится медленно, и в доме — тишина. Я жду. Все ниже клонится передо мной волос пробор,[66] и грустно мне: мне хочется смотреть в любимый взор. А говорить нам не о чем: все сказано давно... Заря морозная, вечерняя, окрасила окно. II[67] Час еще не поздний: не горят огни. Вечер стал морозней, мы — одни.[68] Помолчим сегодня:[69] колокольный звон что — мечта Господня, что — твой сон. III[70] Время близится вечернее, смолк уныло дальний звон, стали люди суевернее: не далек желанный сон. Сердце — тихо, немятежное: все сбылось, чем жизнь ясна. Что же медлит неизбежное? Ночь и с звездами темна. 1903 “ТЫ ЛЕЖАЛА ВСЯ ДЫМКОЙ УВИТАЯ...”[71]
Ты лежала вся дымкой увитая, ты была так чужда, далека. Возле гроба, — глазетом обитая, нас пугала немая доска. Мы слова повторяли обычные и все ждали обедни конца, были страшны черты, непривычные, дорогого когда-то лица. Вспоминалися дни благодатные, вспоминалась весна и цветы, все цветы на лугах ароматные, под душистой акацией ты! 1903 ШАРМАНКА[72]
Был праздник. Ушла со двора гувернантка. Был тихий вечерний, задумчивый час. На улице пела тоскливо шарманка, Все было и нынче, как было не раз. Две сестры примеряли пред зеркалом шляпы. Качался на шляпках назойливо мак. Задремал их братишка на стуле у папы. Стучали часы одиноко тик-так. В гостиной блестели старинные рамы. Был траурным крепом затянут портрет, улыбалось лицо в нем румяное мамы. От окон блестел навощенный паркет. И пела по-прежнему где-то шарманка, скрипела на кухне несносная дверь. Были счастливы дети... Ушла гувернантка... Было завтра, вчера и теперь... 1904 СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА[73]
У старухи все одно, все жужжит веретено. Песнь уныла, и скучна, бесконечно нить длинна. Развивается клубок: вот геройство, вот порок; стар — жених, она — юна, хил — отец, семья — бедна. Вот цари и короли делят жребии земли, разгорается война, хлещет алая волна... И опять — любовь, порок, затемняется поток, и угрюма и страшна вековая тишина. А над нею все одно, все жужжит веретено. Песнь уныла, и скучна, бесконечно нить длинна. Развивается клубок: вот геройство, вот порок; стар — жених, она — юна, хил — старик, семья — бедна... et cetera in perpetuum.[74] 1903 БАЛЛАДЫ[75]
ОН[76]
Мне снятся вечерние свечи, она на коленях моих лепечет мне быстрые речи, лепечет о снах молодых. Ей снилися белые кони, все белые кони в полях, серебряных всадников брони сверкали на белых конях. Дрожала земля под конями и капала пена с удил. Он, светлый, звеня стременами, копье перед ней опустил. Ей снилися белые кони, все белые кони в полях, серебряных всадников брони сверкали на белых конях... 1903 “НЕ СПИ! НО СПЯЩИХ НЕ БУДИ!..”[77]
Не спи! но спящих не буди! Заутра выйди на крыльцо, надень венчальное кольцо, и обратив к заре лицо, молись и жди! И вот с востока на заре промашут огненные птицы; мелькнут заветные станицы, зардятся копья на горе. И он, — веселый и победный, в передрассветной тишине, от вражьих ран — смертельно-бледный, проскачет мимо на коне. 1903 ДАНТЕ[78]
Я — целомудрен, чист и свят, и свято имя — голубицы, моей возлюбленной юницы, мои напевы сохранят.[79] Я ей пророческими снами исполнил девственную грудь и непорочными мечтами усеял в небе светлый путь. Не ярче ль звезд её порфира, на кудрях царственных венец?! О, не для суетного мира ее воспел суровый жрец! Красуйся чистая лилея! Мой бескорыстен в песнях суд: тебя века благоговея, — Невестой рая нарекут! 1902 ПОДРАЖАНИЕ[80]
Когда неведомый и сильный Господь призвал меня на брань, Он мне десницею обильной дал знамя в трепетную длань. На нем священные глаголы Он кровью Сына начертал и путь в немеркнущие долы в греховной бездне указал. И Он воззвал: “Мужайся, воин! Моей победы близок час! Блажен, кто знамени достоин, блажен, в ком пыл Мой не угас”! И в бой я ринулся кровавый, но не в бою лицом к лицу нанес десницей враг лукавый удары Божьему бойцу. Нет, с мыслью грешною без боя я в сердце доступ дал врагу[81] и, поражен его мечтою, пути Господнего бегу. Рука держать святое знамя — уж недостойна и слаба. Задуй же, Сильный, жизни пламя в груди неверного раба! 1901 ЧЕРНЫЕ КОНИ[82]
Мчались мы на конях. Ветер рвал и метал, в конских гривах свистал, заливался в безлюдных полях. Но устали и взмылились кони. Ты коня осадила, смеясь, ты сказала мне: князь, нам бояться ли рабской погони? И над гривой коня, вдруг нагнувшись проворно, обернулась ко мне, охватила меня, обожгла меня лаской огня, отдалась мне добычей покорно... И все стихло кругом, Было все в тишине. Не шуршала трава, не стонала сова, кто-то плакал... О ком? Ты смеялась на черном коне! 1904 ДЕВОЧКА[83]
Говорили в столовой большие до ночи, а девочка слушала сказки детей. Разгоралися детские очи, о царевиче грезилось ей. Ночью вышла одна она в поле, побежала в таинственный лес, было жутко за садом на воле, но в лесу... Ах, в лесу было много чудес! Там леший огни зажигал у дороги, рассыпал на полянах росу, улыбался над соснами месяц двурогий, и все снился, ей снился царевич в лесу. На болоте дрожали ветелки, и были туманы — как скатерть длинны. Говорили ей травы, что звездочку елки хотят втихомолку украсть с вышины... 1905 В ЛЕСУ[84]
Edvard Grieg,
op. 71 No 3[85]
Я одна в лесу, одна, в небе странная луна. Кто там бродит, кто сидит, кто смеется, кто кричит? “Обернись-ка, посмотри! Здесь нас три! Как у первой зубы — сталь, вся — печаль! Горяча второй ладонь — как огонь. Третья ж белая нага для врага”. “Ха-ха-ха! В нагое тело старый черт впился умело!” — “Ну скорей же!” — “Тише, бесы, мы красоток под навесы!” Я одна в лесу одна, в небе странная луна... Кто же длинный с бородой встал над елью предо мной?.. 1903 КОЗЛИК[86]
Нынче утром я козлика долго искал: козлик, мой беленький козлик, пропал! А ночью горели костры на поляне, месяц бледно светил, и двигались люди в тумане; там старец ножи над водою точил. Два отрока рядом стояли; они полотенце над камнем держали. Все пели; и тихо и грозно их песня неслась. Все пели о солнце, о жатвах, о бранях... Вдруг нож засверкал и кровь пролилась, и рдели капли на тканях. Лежали все ниц. Старец кропил нас теплою кровью с ветки сосновой. Месяц бледно светил. Занималась заря за дубровой... Нынче утром я козлика долго искал: козлик, мой беленький козлик, пропал! 1903 ЛЕБЕДЬ[87]
Лебедь, лебедь белокрылый, слышишь лебеди летят, слышишь братьев клич унылый? крылья в воздухе свистят. Лебедь, лебедь белоснежный, лебедь озером пленен и тоскует лебедь нежный, сном туманов окружен. Лебедь, лебедь белокрылый, заводь тихая страшна; многих лебедей могилы затаила глубина. Собери, могучий, силы! дни осенние летят. Лебедь, лебедь белокрылый, слышишь лебеди кричат... 1903 “ТЕБЯ Я ПЕСНЕЙ УКАЧАЮ...”[88]
Тебя я песней укачаю, тебя я сказкой усыплю, я сказок много, много знаю и песни тихие пою. Я расскажу про берег чудный, про золотые паруса; там под волною изумрудной кораллы, скалы и леса. На берегу есть сад чудесный, его цветы — как снег белы, глубок лазурью свод небесный и реки быстрые — светлы. В саду высоко терем пышный, царевны в тереме живут, их песни рано утром слышны, они о солнце речь ведут. Кругом в лесах поют Жар-птицы, горят их перья, что костры, в лесах медведи и лисицы, как овцы кроткие, добры. Их гладят маленькие дети, они послушны не за страх... Но спи, дитя: — созвездий сети[89] уж ангел вывел в небесах... 1903 В РОЩЕ[90]
Мы под звездами в дубраве тихо ждали, ждали приближения судьбы, а над нами важно двигали, качали ветви — темные дубы. Там за черными стволами у могилы, там, где корни мохом обросли, там бродили, вея дивной смутой, силы, силы тайные земли. Там шептались, нежно жались, к травам травы[91] обвивались, обнимали свет, свет рождался, и по всем листам дубравы пробуждался шум в ответ. Мы склонялись, рвали травы, песни пели, песни — Господину своему, песни пели под напев лесной свирели, знали ль, девушки, кому? Бог рождался, Бог являлся нам под сенью Дуба, — в росной ложнице земли. Мы к Родительнице в рощу, мы к рожденью Бога, — сестры, ночью шли. Он родился, мы младенца повивали, пеленали Бога в час родин и до солнца колыбель его качали, спал младенец — Господин. 1905 ЗАМОК[92]
Екатерине Р.
Спешите, юные, спешите! Царевна в замке ледяном. Скорее двери отворите, царевна близко за окном. Вошли и ищут в коридорах, к царевне в комнаты бегут, То слышат голос, слышат шорох; царевны нет! — ее зовут. Бегут, блуждают в подземелье, царевна здесь! — Она в цепях. В пыли находят ожерелье... наверх бегут, их гонит страх. Идут по залам, залы — пусты. Взирают, молча, в зеркала. На шум шагов, как стон стоустый, им молвят своды: умерла! Но им не верят, ищут, бродят. Царевны нет! — года бегут... И вот как тени в замке ходят. Царевны старцы не найдут. И слышен плач их: отворите, одни мы в замке ледяном! Спешите, старые, спешите, царевна близко за окном! 1905 БУНТЫ[93]
КНЯЗЬ МИРА[94]
Мне мой отец, отец лукавый, сулил не раз свои миры и открывал своей державы неисчислимые дары. Мне рассыпал земли богатства, весь блеск металлов и камней, сулил мне мир в довольстве братства, покой размеренных полей. Мне обещал царя корону, покорства трепетную лесть; я зрел князей, спешащих к трону, — мне ликованья дань принесть. И обнажал пиров забавы, объятья жгучих, юных тел, и соблазнял напевом славы, и рисовал певца удел. Но сын отверг отца соблазны, да буду равен я отцу! Пути отца и сына разны, но все к единому концу. И я себе в туманной дали прозрел таинственную власть: венок терзаний и печали — мои в ней слава, право, страсть. Его я выбрал, и ни лира, ни меч, ни разум, ни багрец так не пленят мне властно мира, как мой мистический венец. К нему несметными толпами всех стран народы притекут и перед всеми божествами его над миром вознесут... МУДРОСТЬ[95]
