Помоги проекту - поделись книгой:
Времена года сменялись, дни становились короче, света меньше. Отлучение детеныша от сосцов матери совпало с перелетом птиц в более теплые районы и с сильными дождями, стершими очертания острова.
Размер детеныша достигнул двух третей размера взрослого кашалота, и он был готов к путешествию на бесконечный простор моря.
И я тоже чувствовал, что силен и готов отправиться в глубокие воды, где меня ждало одиночество, прерываемое только тогда, когда я улавливал щелканье старого кашалота. Я быстро плыл на его зов. Там меня ждала вся стая, хотя я и не знал, почему и зачем.
Самки, самцы и подросший кашалот-детеныш удалялись по отдельности и исчезали в огромном океане. Мы со старым китом оставались вдвоем.
Однажды он подплыл ко мне и подплыл к моему глазу.
– Хочешь знать, почему мы надеемся на тебя? – заговорил его глаз с моим. – Я открою тебе тайну, великую тайну морей, но прежде я должен передать тебе кое-что, слышанное мной от другого кита, такого же старого, как я теперь, а он услышал это еще от одного, такого же старого, как он.
– Тебе не предстоит дальний путь или, по крайней мере, пока еще твое странствие не будет долгим. Как ты знаешь, на том острове, что люди называют Моча, живут только птицы и маленькие лесные звери. И еще ты знаешь, что в проливе, отделяющем остров от земли, не живут ни киты, ни дельфины, вовсе не потому, что там мелко или течения могут бросить нас на скалы.
Люди, обитающие на берегу, лафкенче, морской народ, по какой-то причине, ускользающей от нашего понимания, насторожены прибытием чужестранцев, тех, что берут все, даже в чем не нуждаются, прибытием китобоев, которые убивают нас, чтобы завладеть светом, затаенном в наших телах, – они умеют его зажигать.
Лафкенче, морскому народу, известно, что придет еще много людей, их жадность увеличится, и никакая сила не сможет им противостоять. Они готовятся к большому путешествию за горизонт, туда, куда никогда не плавал ни один кит, как бы силен он ни был, на пажити солнца, куда чужеземцы не смогут приплыть, как бы быстры и велики не были их корабли. Но лафкенче тоже люди, они не могут долго плыть, не теряя последних сил, не могут погружаться, чтобы увеличить скорость, не умеют находить путь на глубине, не способны издавать щелканье, которое предупредит их в темноте о препятствиях впереди. Но каждый из них с рождения знает дорогу в то место за горизонтом, куда не доберутся чужеземцы, завоеватели и китобои.
В водах между островом Моча и берегом живут четыре очень старые самки китов, они живут там с начала времен. Они первые, единственные и последние киты тремпулькаве. Только они видят в ночной темноте, потому что днем они превращаются в четырех старых женщин из народа лафкенче, а когда солнце опускается за горизонт в свое далекое жилище, они приходят на берег, погружаются в воду и через некоторое время выныривают, превратившись опять в четырех китов. Их назначение – готовить нас к дальнему путешествию.
Тебе кажется непонятным то, что я рассказываю? – продолжал старый кашалот. – Ты должен знать, что между китами и лафкенче существует договор, древний, как само море. Киты большие и сильные, люди маленькие и хрупкие. Мы, киты, можем плавать на большие расстояния, но только люди знают дорогу в то место, где мы будем в безопасности.
Когда умирает кит, мы чувствуем печаль и сопровождаем его тело, пока оно не потонет. Когда умирает один из лафкенче, они тоже страдают, печалятся и ждут ночи, чтобы принести его на берег, потому что знают, что одна из четырех китовых самок, тремпулькаве, перенесет тело на остров. Там, подобно тому, как рак меняет панцирь, мертвый выходит из своего тела, легкий, как воздух, и ждет вместе с другими из своего рода, умершими раньше него.
Этот остров называют еще «нгил ченмайве», место сбора перед великим путешествием. Когда придет пора умереть последнему из лафкенче, он, будучи один, должен будет прийти в одно определенное место на берегу, там, где волна касается земли. Это произойдет ночью, чтобы четырем старым самкам тремпулькаве было легче перенести его на остров. Тогда, наконец, соберется весь род, и, легкие, как ветер, они усядутся на спины четырех старых самок и отправятся в путь. Мы, все киты и все дельфины, будем сопровождать их и защищать от опасностей, так что у них будет самая могучая охрана.
А твое назначение, молодой кашалот лунного цвета, – оставаться в проливе между землей и островом Моча, заботиться о четырех старых самках, мы же будем ждать вас на бесконечном просторе океана, чтобы отправиться в великое путешествие.
Вот что рассказал старый кашалот и следом погрузился в воду, хлопая хвостом по ней.
Я же, белый кашалот лунного цвета, наполнил легкие воздухом и взял направление на остров.
Когда я прибыл в широкий пролив, отделяющий остров Моча от берега, спокойные дни стали протекать с медлительностью приливов и отливов. Мне хватало пищи, потому что течения приносили кальмаров и осьминогов, покинувших свои убежища на морском дне. Когда выходило солнце, я наполовину поднимался из воды и так передвигался, поглядывая одним глазом на берег, на котором лафкенче во время отлива собирали моллюсков – мидий и петушков, отделяли других моллюсков, морское блюдце, от скал или шли к невысоким каменным оградам неподалеку от берега и доставали из оставшихся между этими оградами суматошных рыб.
А другим глазом я смотрел на остров, с его густой зеленью и высокими деревьями. Его окутывало глубокое молчание, густое, как туман, едва нарушаемое выкриками морских птиц. Только тюлени иногда отдыхали на галечном пляже и резвились, уверенные, что люди не помешают им.
По ночам я искал четырех старых самок и, поскольку не находил их, стал думать, что, может быть, старый кашалот ошибся и у меня нет никаких причин оставаться здесь. Но однажды ночью во время прилива я услышал сетования и печальные голоса лафкенче и увидел, что толпа несет тело мертвеца на берег.
Его положили лицом к небу, с раскинутыми руками, в каждую из которых вложили пять камней, отражавших свет Луны и звезд.
– Тремпулькаве! – прокричали люди в сторону близкого темного леса и удалились. Когда последний из них скрылся в своем доме, из чащи показались четыре старухи. Усталыми шагами, свойственными их возрасту, они вышли на пляж, голые, прикрытые распущенными длинными седыми волосами. Достигнув лежавшего тела, они с бормотанием выхватили камни из рук мертвеца. Одна из них стремительно вошла в воду, погрузилась – и через несколько мгновений кит, небольшой, похожий на гринду, с темной кожей, вынырнул и подплыл к берегу, и три оставшиеся старухи водрузили ему на спину мертвое тело.
Потом они тоже бросились в море, и четыре кита, держась на поверхности, направились к острову, ударяя хвостами по воде и разбивая отражение Луны.
Их тела казались древними, как само время. Ни единого местечка на них не осталось свободным от паразитов, от морских блюдец, раков, морских звезд, поллиципесов и других моллюсков всех размеров и цветов, и блестящих камешков, которыми лафкенче оплачивали перемещение мертвецов на остров.
Когда их миссия была окончена, четыре старые китовые самки вернулись на берег и, едва коснувшись его, уменьшились. Их горбатые спины стали согбенными плечами, мощные хвосты – тощими и слабыми ногами. Покрываясь длинными седыми космами, они медленными шагами направились к сумрачному лесу и исчезли в его тьме.
Много раз я видел с тех пор странствие старых самок с мертвыми телами на остров. Но видел и то, что число лафкенче оставалось немалым, они рожали детей, которые росли долго, окруженные радостью, и по этому я мог судить, что мне придется еще много времени провести в ожидании того, что последний из их рода приготовится к великому путешествию.
Сменялись времена года, так же как дни бури и штиля. Когда начинало смеркаться, я проплывал по проливу между островом и землей от одного конца до другого в настороженном одиночестве или сопровождал четырех самок в их погребальном плавании.
Они приветствовали меня фырканьем, выражавшим благодарность, когда поднимались, чтобы выдохнуть воздух из легких.
С приближением зари, когда единственный обитатель неба – звезда, называемая денницей, я удалялся от пролива в открытое море. Там, утомленный ночным бдением, я наполнял легкие, вытягивал тело и замирал, пока не принимал вертикального положения, так что моя могучая голова почти касалась поверхности.
И засыпал.
И видел сны.
Мне снилось то место, куда все мы, киты, отправимся под предводительством лафкенче. В убежище солнца море всегда прозрачное и тихое, стаи кальмаров неистощимы, сильные волны не мешают при спаривании, и, избавленные от всех угроз, кашалот и финвал покажут великолепие своих тел малому полосатику, самому маленькому из китов. Море там будет изобильно мелкими животными, на счастье голубому киту, горбачу и всем усатым китам, которые откроют рты, чтобы вода стекала в них – потом они вытолкнут ее через усы, и она оставит им в глотке вкусную для них еду – планктон. Дельфины с серебристыми спинами и нарвалы с длинным бивнем будут оспаривать без ссор друг у друга плоских рыб, покрытых песком на морском дне.
Иногда, в оцепенении сна, я чувствовал близость кораблей, но сохранял вертикальное положение, и лишь конечная часть моей головы поднималась на поверхность, как скала. Так я мог слышать голоса людей, сам не показываясь им на глаза.
Слушая их в покое и тишине, я узнал тогда, что много судов плавает для того, чтобы охотиться на нас, и им нужно не только масло для ламп, но и оберегающий наши тела жир, и еще нечто драгоценное, называющееся серой амброй, с помощью которой воде передают ароматы цветов и трав. Люди смазывали такой водой тело, чтобы скрыть собственные настоящие запахи.
Когда солнце, возвращаясь к своему очагу, окрашивало красным горизонт, я возвращался в пролив между островом и берегом, чтобы охранять старых самок и заботиться о них – и ждать.
Однажды ненастной ночью лафкенче совершали свой обряд с мертвецом, которого положили на берег, исхлестанный волнами и дождем.
Как обычно, они раскинули ему руки и положили в каждую по пять камушков, отражавших яркие молнии, которые сверкали над островом. Сквозь ливень они прокричали: «Тремпулькаве!» И четыре старухи с длинными белыми космами еще раз повторили то, что делали с незапамятных времен: сначала одна бросилась в воду, всплыла, превратившись в самку кита, а потом три других, погрузив на ее спину покойника, тоже метнулись в разъяренное море.
Я сопроводил четырех самок с их грузом туда, куда они направлялись, наблюдая одним глазом за тем, как они преодолевают громадные волны. Другим глазом я увидел, что в пролив входит корабль, освещенный грозовыми вспышками.
Сперва я подумал, что это судно ищет у берега острова прибежища, где бы переждать бурю, но потом раздался среди шума волн и ветра крик:
– Прямо по курсу киты!
На судне подняли еще больше парусов, чтобы поймать ветер, и оно побежало прямо на нас.
Мы с четырьмя старыми самками находились в середине пролива. Я видел, как самки медленно продолжают свой путь, не подозревая об опасности. Другим глазом я наблюдал, как приближается корабль китобоев.
Я никогда не сталкивался с ними прежде и не знал, что предпринять. Я хотел было атаковать их, но расстояние между мной и ними не позволяло погрузиться достаточно глубоко, чтобы набрать скорость и силу удара, и тогда я вспомнил кое-что, о чем говорили лафкенче.
Они были уверены, что чужеземцы в своей алчности всегда хотят большего, а я, кашалот лунного цвета, по размеру представлял собой добычу гораздо лучше, чем четыре старые самки.
Я нырнул, поплыл в сторону корабля и, поднимаясь на поверхность, подпрыгнул. Молния осветила небо, и на палубе корабля меня смогли увидеть моряки, которые тут же побежали к борту.
– Кит с правого борта! Огромный кит! – кричал один из них.
Три раза я ударил хвостом по воде, чтобы бросить им вызов, и добился того, что они сменили курс и повернули нос корабля в мою сторону. Я дал им подойти ко мне поближе, прежде чем нырнуть снова и вынырнуть с новым прыжком так, чтобы все тело оказалось над водой, чтобы они заметили меня в ночной темноте посреди бури. И таким образом, пропадая и показываясь вновь, иногда оставаясь в покое на поверхности, я добился того, что корабль следовал за мной и вышел из пролива в открытое море.
На рассвете шторм утих, а люди продолжали преследовать меня. Их корабль был большой и поэтому двигался медленно, он не мог состязаться со мной в проворстве, когда я менял направление под водой и внезапно показывался то по одну сторону судна, то по другую.
Погружаясь и поднимаясь на небольшом расстоянии от китобоев, я решил, что должен узнать, как они действуют, когда пытаются убить нас, выведать все их приемы, все их сильные и слабые стороны. Для этого, поднявшись с глубины, я замер на поверхности.
С одного борта судна они с помощью веревок опустили лодку, и пятеро моряков сели в нее. Они приближались, отталкиваясь от воды шестами, на концах которых были подобия плавников. Один из китобоев стоял, высоко поднимая такую палку, какую я видел торчащей из спины кита-гринды. Гарпун.
Я понял, каким образом они нападали. Эти маленькие суденышки могли передвигаться с большой скоростью и легко менять курс.
Чтобы вызнать о китобоях побольше, я начал кругами плавать вокруг лодки. Я захватывал воздух и погружался, не теряя их из виду. Находясь под водой, я менял направление и выныривал там, где они не ждали. Они в ярости разворачивали лодку, а человек с гарпуном требовал, чтобы они поторапливались.
Но я уже узнал о китобоях достаточно. Воспользовавшись их алчностью, я хотел увести их от четырех старых самок, и они предпочли заполучить меня, главную добычу, кашалота лунного цвета. Теперь мне надо было лишь понять, чего они боятся.
Я наполнил воздухом легкие, опустился в темную бездну, развил скорость и вынырнул всем телом из воды очень близко возле маленького суденышка. Падая, я поднял волну, пенный поток, который опрокинул лодку.
Я видел, как они в отчаянии плыли, хватаясь за перевернувшееся суденышко. Затем, отдаляясь от них, я услышал имя, которое мне дали китобои:
– Мы за тобой вернемся, Моча́ Дик! – крикнул человек с гарпуном.
Его полный ненависти голос стал предвестием того, что произошло потом.
Моча Дик, так они назвали меня, вероятно потому, что в первый раз увидели возле острова Моча. Я, как и прежде, выполнял назначенное мне задание – оберегал по ночам четырех старых самок, а днем выплывал в открытое море.
От быстрых дельфинов я знал, что от пролива, соединявшего два больших моря, приходило все больше судов, чтобы охотиться за нами.
– Они говорят о тебе, – сообщили мне дельфины. – Они называют тебя Моча Дик, или великий белый кит, и команде, которая убьет тебя, предложена награда.
Безо всякого злого умысла я навлек на себя ненависть китобоев. Мне неведомо, совершил ли я ошибку, пощадив моряков из опрокинутой лодки, или еще большей ошибкой было то, что я не атаковал корабль. Я позволил им уйти живыми, а они рассказали другим китобоям обо мне и, что хуже, о том, что в проливе между берегом и островом есть и другие киты.
Я изменил свои привычки. Когда рассветало, я отправлялся в открытое море на расстояние, с которого мне был виден остров, зеленое пятно, вырисовывавшееся на фоне берега, и одним глазом смотрел вдаль, туда, где воды были холодными, а другим – в сторону теплых вод. Я не спал.
Мы, киты, можем спать по-разному. Один вид сна – глубокий, когда вытягиваешь тело вертикально, так что голова достает до поверхности воды. Другой вид – когда спишь в горизонта льном положении, при этом спина поднимается над водой, а остальная часть тела остается погруженной. Но второй вид сна не глубокий, это просто отдых, чтобы набраться сил. В таком состоянии я пребывал в темноте пролива, в чуткой дремоте ожидая криков лафкенче и появления четырех старых китов для исполнения своей миссии.
Случалось, что я видел приближающиеся суда и плыл им навстречу, обращал на себя внимание китобоев, выныривая возле их кораблей, и увлекал их за собой в открытое море. Поскольку я знал об их образе действий, я соблюдал дистанцию, не давая им повода спустить на воду легкие и подвижные лодки. Когда я добивался того, чтобы они начинали преследовать меня, то уходил в самые темные глубины моря и, быстро передвигаясь там, возвращался к острову и берегу.
Время текло, и ничто не понуждало меня оставить выполнение порученного мне задания, пока в очередной раз не укоротились дни и не удлинились ночи. Однажды на рассвете, под серым небом, при небольшом бризе, я услышал пение кита-горбача. Это было пение совсем иного толка, не то, которое раздается, когда нужно удерживать вместе стаю китов, ищущих пищу и накопивших достаточно жира, чтобы двигаться из холодных вод в теплые, где самки родят детенышей, кормят их и учат их тайнам моря.
Я направился навстречу горбачу и, увидев кита, понял причину пения. Это была самка, недавно родившая и потому отставшая от стаи. Маленький китеныш прижимался к ней, к ее груди, источавшей густое, твердеющее молоко. Детеныш сосал его с жадностью и удовольствием.
Изнуренная, с китенышем, еще не способным плыть самостоятельно, самка горбача пребывала в неподвижности. Я подумал, что где-то неподалеку должна быть стая, вместе с которой она мигрировала в теплые воды. Поэтому я погрузился и издал щелканье, чтобы отыскать других китов.
Мне пришлось провести под водой немало времени, я издавал щелчки много раз, но они возвращались ко мне, не принося никаких сведений о присутствии поблизости других китов.
Я поднялся на поверхность рядом с самкой горбача, чтобы вздохнуть, и обнаружил, что слишком отвлекся и нам уже поздно спасаться от китобоев, настигавших нас.
Я ощутил страшную боль в боку. В меня вонзился гарпун, и единственное, что мне удалось сделать, это опять уйти в глубину. Я погружался в бездну, встряхиваясь, чтобы освободиться от гарпуна, поранившего меня, но все было бесполезно, потому что китобои тянули веревку, привязанную к кольцу на конце гарпуна, чтобы причинить мне больше вреда и взять меня измором.
Я вынырнул, выдохнул и вдохнул – и увидел, что самку горбача китобои тоже ранили. С помощью веревок они поднимали ее на борт большого судна, та же участь постигла и детеныша. Оба они еще могли двигаться, когда охотники начали рассекать их тела на части. Кровь самки и китеныша лилась за борт потоком, окрашивая в красный цвет морскую гладь.
Ко мне приближались охотники, загарпунившие меня. В тот момент я подумал, что уже знаю о них достаточно. Я знал, что маленькие суда называются лодками, а шесты, с помощью которых их приводили в движение, – веслами, тот, кто бросает заостренные палки, зовется гарпунером, и это он ранил меня в бок. Ненависть китобоев возбуждали мы, огромные морские существа.
Гарпунер размахнулся своим оружием с острым наконечником, чтобы нанести мне решающий удар. Надо было действовать быстро, и так я и сделал.
Я погрузился очень близко от лодки и поспешно опустился в пучину вертикально, на глубину увеличенной в двадцать раз длины моего тела, затем развернулся и, выныривая, нацелился в киль лодки. От удара моей головы она раскололась надвое, люди очутились в воде, испуская крики ужаса, а я давил их ударами хвоста. Снова и снова я накидывался на тех, кто плыл к большому кораблю, а тот торопливо удалялся, поставив паруса по ветру, чтобы спастись от моего карающего гнева. Они и думать забыли о пятерых моряках из лодки, все еще живых.
Я тоже поплыл прочь, не зная, что причиняло мне худшее страдание – то, что я увидел, или гарпун в боку. Я направился к проливу, таща за собой кусок веревки, один конец которой был привязан к кольцу гарпуна, а другой к обломку лодки.
Ручей крови лился с моей спины и терялся в морских водах.
Когда наступил вечер, разразилась сильная буря, ветер поднимал огромные волны, а дождь и мрак делали берег почти неразличимым. Но, несмотря на риск быть выброшенным прибоем на пляж, я подплыл к берегу в поисках помощи.
Я подпрыгнул несколько раз напротив жилищ лафкенче, издал несколько щелчков, перекрывая шум бури. Я не мог бы точно сказать, сколько раз выскакивал из воды, пока группа лафкенче не выбежала к полосе прибоя и не начала кричать то, что я ожидал услышать:
– Тремпулькаве!
Четыре старухи вышли из лесу, их обливал дождь, и длинные седые волосы облепляли согбенные тела. Все четыре бросились в море одновременно и вмиг очутились возле меня. Одна из этих самок расположилась рядом с моим глазом, а прочие три ухватили ртами веревку, чтобы ее рывки не заставляли меня страдать сильнее, чем один гарпун, вонзенный в бок.
К счастью, у этих четырех самок были зубы, как и у меня самого, и они сумели перекусить веревку.
– Мы признательны тебе, великий кашалот лунного цвета, мы знаем, что ты наш защитник, – поведал мне глаз старой самки.
– Не знаю, правильно ли я поступил, кинувшись на зов самки горбача и подвергнув себя риску, ведь я подверг тем самым риску и вас, – ответил я глазом моей собеседнице.
– Никто не вправе осуждать тебя, ни лафкенче, ни мы. Никто. Отдохни, восстанови силы и исполняй то, что тебе поручено, – сказал старая самка, и они вчетвером вернулись на берег.
Избавленный от балласта, который мне приходилось тащить за собой, я почувствовал, что боль смягчилась. От морской соли моя рана затянулась, а гарпун стал новой частью моего тела.
Я глубоко спал этой ночью в проливе между берегом и островом.
Поделиться книгой: